Игра на двоих

Зная патологическую склонность жителей Тринадцатого Дистрикта к экономии, несложно предположить, что это правило распространяется не только на материальные блага вроде еды и предметов первой необходимости. Например, время здесь тоже экономят. Наверное, поэтому оно и течёт так медленно, не то, что в Капитолии, где щедрость граничит с расточительством. Сегодня истекает месяц с момента нашего прибытия, но кажется, будто я живу здесь намного дольше. Десятилетие или два, например. Первый день в Тринадцатом стал своеобразной точкой отсчета нового времени. Все, что происходило «до», выглядит мутно-серым, полустертым воспоминанием из прошлой жизни. Все, что произойдёт «после«… Кажется, этого никогда не случится. Иногда я смотрю по сторонам, слушаю тихие, невнятные разговоры и думаю, что ничего не изменится. Что нет никакого Капитолия, что не было никакого Двенадцатого Дистрикта, что не будет никакой войны. Была, есть и будет только бесконечная череда серых дней, наполненных какой-то бессмысленной суетой, чем-то нужным, но совершенно не важным. Будет мрачное утро, освещённое лишь тусклым светом одинокой лампы под потолком маленькой комнаты. Будет крошечная порция безвкусной еды, размазанной по тарелке, и гнутая ложка в руке. Будет рутина учёбы и работы, когда нудные лекции о военном деле сменяются уроками стрельбы и рукопашного боя, посреди которых тебя вдруг срывают с места, отбирают оружие и выталкивают вон из класса, потому что ты нужен в Штабе. И ты уходишь, провожаемый завистливыми взглядами остальных учеников, ведь никто из них не удостоен чести носить на запястье маленький электронный прибор и быть среди тех, кто не то что принимает участие в революции, но творит её. Принимает судьбоносные решения. Нажимает на спусковой крючок пистолета, что держит простой солдат. Я действительно хочу быть там. Сейчас это единственное, что помогает мне не сломаться. Что изо дня в день напоминает: это не конец. За всей той серостью, что окружает меня сейчас, будет что-то ещё. Будет и белый, и чёрный, и красный и синий. Будут и Дистрикты, и Капитолий, и война, и Сноу, и Хеймитч. Но все они — цвета, города, люди, битвы, — кажутся все более далекими и нереальными, каким когда-то мне казался Дистрикт-13. И я в десятый раз пересматриваю и перечитываю все взломанные цифровые сообщения, которыми обмениваются главы Дистриктов и люди Президента, чтобы убедиться, что это не сон. Что наши слова и действия на самом деле что-то меняют. Что мы и правда раз за разом вмешиваемся в ход революции, а не играем в игрушки. Что война действительно идёт. Она там, в нескольких сотнях метров над нашими головами. Когда резь в уставших глазах становится невыносимой, я закрываю их и заставляю воображение рисовать для меня кровавые картины того, что в этот момент может происходить на поверхности. Когда и это не помогает, прошу разрешения выйти и выбираюсь наружу. Сижу на холодных обломках Дома Правосудия, обхватив голову руками, и вдыхаю свежий воздух, надеясь уловить в нем хотя бы намёк на тот тяжелый, приторный запах крови или ощутить, как на лицо оседает пепел от сожжённых трупов. Но вместо этого в нем витает лишь слабый аромат хвои и приближающихся холодов, а мне в руку тычется влажный нос. Подросший волчонок доверчиво смотрит на меня глазами цвета неба и еле слышно поскуливает. Я слабо улыбаюсь, вспомнив бурную реакцию Койн на моего домашнего любимца. Держать его в бункере мне, конечно, не разрешили, но выпустить в лес, навещать и кормить позволили. Он только учится сам добывать себе еду, но в местных лесах поймать кого-то не составляет труда даже для него. Жители Тринадцатого никогда не промышляли охотой, а потому местная фауна совершенно спокойно подпускает к себе кого угодно, будь то хищник с раскрытой пастью или охотник с луком в руках. Что-то из добычи я отдаю волку, остальное приношу на кухню. Мне пришлось выдержать нелегкий разговор с Койн, помешанной на идее безопасности. Женщина ставит ряд условий, прежде чем разрешить иногда выбираться на поверхность. Обозначает границы. Надевает на запястье ещё один — на это раз следящий — браслет. Требует подробный отчёт после каждой вылазки. Это довольно скучно, но не страшно, ведь ощущение свободы, которое мне дарит лес, того стоит. Определенно стоит, потому что мне нужно много сил, чтобы исполнить данное самой себе обещание и отправиться в разрушенный Дистрикт-12. Я вызываюсь добровольцем раньше, чем Койн объясняет цель поездки. Президент смотрит на меня с тенью удивления в бесцветных глазах, но не имеет ничего против моей инициативы. Наш планолет приземляется на Главной Площади, прямо посреди обломков и обугленных тел. Специалисты из Тринадцатого расходятся в разные стороны, держа наготове оружие и особые приборы для измерений и проверки окружающей обстановки. Ко мне пытаются приставить охрану, но я вежливо отказываюсь: этот последний путь мне нужно пройти в одиночку. Меня не совсем понимают, но все же разрешают осмотреться и даже дают пистолет, хоть для его ношения требуется специальная лицензия. Все принимаются за дело, а я, то и дело спотыкаясь, иду прочь от Площади к своему старому дому. Которого, разумеется, нет. Дерево, из которого он был построен, сгорело быстро, весело и дотла. Я стою на каменном основании и медленно обвожу взглядом все, что него осталось. Только пепел. Прах, которым однажды стану и я. Я и забыла, как много когда-то значил для меня этот дом. Его построил мой дедушка. Здесь родилась и провела почти всю свою жизнь моя мама. Здесь родилась и выросла я. Эти деревянные стены хранили все наши тайны и воспоминания. Все, что мы считали своей жизнью. Сюда же я приходила умирать два года назад. Но ушла… живой. С еще большим желанием жить. Я помню все. Каждую минуту, проведенную в этом доме. Как и день, когда я ушла, чтобы никогда больше не вернуться. Скрип досок под ногами. Свист металлического чайника. Запах сырой от дождя древесины. Шуршание вороха одеял на старом диване — он стоял вон там, справа от окна. Луч солнца, что пробивался сквозь дыру в крыше и танцевал на кухонном столе, чья поверхность была шершавой и ребристой от ударов ножа. Каплю моей крови, медленно стекающую по разбитому стеклу окна, выходящего на дорогу, ведущую в Шлак. Тепло огня в печи, у которой мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и грелись холодными зимними вечерами. Я помню все. Даже тишину этого дома, которая теперь молчит ни о чем. Я говорила, что не буду просить прощения, но тихое «прости» само собой срывается с моих дрожащих губ. Я забыла об этом месте и о том, как хорошо мне было здесь все те тринадцать лет. Забыла его нарочно, понимая, что больше не имею права привязываться к чему-либо в этом мире. А потому притворюсь, что не жалею о случившемся и уйду, не проронив ни слезинки. Лишь сделаю зарубку в памяти, за что еще я должна отомстить Президенту Сноу. Деревня Победителей почти не пострадала: бомбы задели лишь два крайних дома. Я прохожу мимо, бросаю быстрый взгляд поверх каменного ограждения вокруг поселка и возвращаюсь в Дистрикт. Иду по дороге, усеянной почерневшими трупами. Под ногами хрустят чьи-то кости и черепа. Я грубо пинаю один и, наблюдая, как он катится по узкой неровной тропинке, ухмыляюсь. Мне доставляет удовольствие гадать, сколько людей из тех, на чьи трупы я сейчас наступаю, желали нам с Хеймитчем смерти. Сколько кидали в нас камни и насылали на наши головы страшные проклятия. Сколько при необходимости выдали бы нас старику Сноу, если бы это спасло их жалкие шкуры. Мне не жаль никого. Ну, разве что пару знакомых вроде Мелларка-старшего. Все еще наслаждаясь чувством мести, неторопливо бреду обратно на Главную Площадь. Вокруг все дымится, и с каждым моим шагом в небо взлетают столбы пепла. Я дышу смертью. Еще в Тринадцатом, за пять минут до отлета, Койн распорядилась, чтобы один из планолетов приземлился в лесу: в Дистрикте прятаться от бомб было негде, но, может, кому-то удалось сбежать? Президент оказывается права: по возвращении я замечаю, как из второй железной птицы выходит Гейл, а за ним — его семья и еще несколько десятков людей. Спешу к нему. Тот, увидев меня, останавливается и хмуро кивает.  — Рада видеть тебя живым, парень. Хоторн усмехается:  — Я тоже не жалею, что сбежал. Только вот… Мало кого удалось вывести. Когда после срыва Игр во всем Дистрикте внезапно вырубился свет, мы поняли, что это конец. Поднялась паника, меня никто не слушал. Я вывел свою семью, нескольких соседей и тех, кто жил на самой окраине.  — Эти идиоты побоялись даже попытаться спасти свои жизни, — фыркаю я. — Тебе не в чем себя винить.  — Знаю. И все же не могу даже смотреть ни на мертвых, ни на живых.  — Сколько их?  — Чуть меньше сотни. Дистрикт-12 почти полностью истреблен. У меня не находится слов, чтобы утешить парня. Вечером того же дня Койн вызывает солдата Роу на ковер. Мой отчет незаметно перетекает в диалог. Надо сказать, очень личный диалог.  — Не пожалела, что полетела в Дистрикт?  — Нет. Я должна была это увидеть.  — Должна или хотела?  — Не думаю, что вам важна разница.  — Ты права, — кивает женщина. — Вообще-то это банальное любопытство Я глубоко вздыхаю, прежде чем ответить.  — Хотела. Я ненавидела их всех. Я желала им смерти.  — Так ты мстишь не только Сноу?  — Нет, — я вовремя останавливаю себя, чтобы не сказать «всему миру». Кто знает, вдруг Президент расценит это как угрозу? — В моем списке очень много пунктов.  — И что же ты почувствовала, когда поняла, что несколько тысяч из них можно вычеркнуть? Она не издевается. Не пытается влезть ко мне в душу. Ей просто интересно. Женщина изучает меня, словно книгу на пока неведомом языке. Та захватила ее с первых же страниц, и Альма Койн не успокоится, пока не узнает, что значит каждое слово и чем же закончится история. Я бы сказала, что было немного грустно, но это была бы ложь. Подобрать верный ответ оказывается гораздо труднее.  — Мне было… Пока я думаю, секундная стрелка успевает сделать три или четыре круга. Странно, но Койн терпеливо ждет моего ответа.  — …пусто. Словно я уставший путник, который наконец добрался до места ночлега. Словно с моих плеч упала тяжесть. Мне просто стало легче. Ненамного, но достаточно для того, чтобы жить дальше. Президент задумчиво улыбается и кивает.  — Я поняла тебя, Генриетта. Что ж, день выдался долгим и трудным, так что я больше не стану тебя задерживать. Задерживать. Держать. Не отпускать. Ее слова напоминают о незавершенном деле. Еще более страшном, чем возвращение в развалины, которые когда-то были моим домом. — Госпожа Президент … Проходит минут пять, прежде чем я решаюсь.  — Мне нужно вернуться в Двенадцатый. Как можно скорее. Одной. Всего на пару часов.  — Зачем? Я ищу подходящую причину, догадываясь, что Койн не отпустит меня просто так. Поездка в Дистрикт-12 — трата не только ее драгоценного времени, но и не менее драгоценных ресурсов вроде топлива и оторванных от работы людей. А еще это серьезная угроза безопасности. Моей и нашей. Так ничего и не придумав, я опускаю голову и впиваюсь ногтями в обивку стула. А затем говорю правду:  — В ту ночь, когда мы впервые прилетели к вам, в лесу рядом с Двенадцатым Дистриктом на нас напали миротворцы. Среди погибших в той схватке есть мои родные. Я хочу похоронить их. Я не могла сделать это сегодня, и теперь мне надо вернуться туда одной. Они погибли из-за меня. Все, что я могу сделать для них теперь — попрощаться. Так, как они того заслуживают. К концу своей недолгой, но искренней речи, я поднимаю глаза на сидящую напротив Койн. Та пристально смотрит на меня, и ее взгляд будто пронзает насквозь, силясь проникнуть в самые дальние уголки и узнать все самое сокровенное.  — Завтра утром. Я ослышалась?  — Что?  — Завтра в девять утра в ангаре тебя будет ждать планолет с экипажем и всем необходимым оборудованием на борту. Ты наденешь специальную гарнитуру и будешь постоянно на связи. У тебя есть три часа. Закончишь и сразу вернешься. Не опаздывай, в два у нас в Штабе пройдет важное собрание. Все поняла?  — Так точно! — салютую я. — Спасибо, госпожа Койн.  — Не за что, солдат Роу, — впервые улыбаются не только бледные губы, но и бесцветные глаза. В тот день мы, сами того не заметив, делаем шаг навстречу друг другу и между нами что-то меняется. Я почти не помню событий следующего дня. Потрескавшаяся земля, в которую с трудом вгрызается блестящее лезвие лопаты. Кровавые мозоли на одеревеневших пальцах. Две глубокие ямы на опушке леса, выстланные мягкой хвоей. Два тяжелых тела в луже запекшейся крови. Вороны, клюющие падаль. Гнилой запах смерти. Один грубо сколоченный крест на двоих, без всяких надписей. Я, лежащая на мягкой, взрытой земле и бездумно смотрящая в небо. Меня не хватает на «прощай», только на «до встречи». Я бегу не только от прошлого, но и от настоящего и будущего. Постоянно ищу, чем заняться, как отвлечься, не оставляя ни одной свободной минуты. Из всех проблем, с которыми мне приходится столкнуться в Дистрикте-13, эта оказывается самой незначительной. Каждое утро на внутренней стороне мой руки, от запястья до локтя, появляется расписание. Я встаю в шесть утра и ложусь в одиннадцать. В семь иду на завтрак и, едва сдерживая тошноту, проглатываю кашу. Порции рассчитаны так, чтобы получить необходимое количество калорий, но вот насыщения не предусмотрено. Беженцам из Двенадцатого дают чуть больше, чем местным жителям: даже по сравнению с худощавыми солдатами мы — лишь кожа да кости. Остальные все равно недовольны, но мне нет дела до размера порций: весь последний месяц при виде любой еды мне хочется брезгливо зажать нос и отвернуться. А потому по утрам я молча отдаю свою тарелку кому-нибудь из соседей по столу, стараясь не замечать встревоженных взглядов мамы. Обычно я стараюсь сесть где придется, лишь бы поближе к экрану, по которому в это время как раз идет утренний выпуск новостей из Капитолия. Иногда Койн приглашает меня присоединиться к ней, Плутарху и их помощникам, но в этом случае завтрак превращается в еще один Совет. Спасибо, их мне хватает и в конференц-зале. После я игнорирую работу на кухне и сразу отправляюсь в Штаб. Узнаю последние новости, прослушиваю сообщения и просматриваю ночные эфиры — отчего-то Койн считает, что я могу услышать и увидеть в них больше остальных. Или понять какой-то скрытый смысл. Я не против: необходимость предельной концентрации помогает не думать о смысле всего происходящего и не испытывать боли. Бити взламывает систему безопасности, Плутарх держит связь со шпионами и оказывает посильную помощь Дистриктам. Половина из них уже открыто восстала против Капитолия и теперь усиленно бьется против все новых и новых армий миротворцев, прибывающих из столицы по земле или по воздуху. Кому-то нужна еда, кому-то — лекарства, кому-то — оружие. Но нам тоже кое-что нужно. Нам надо, чтобы взбунтовались все Дистрикты. Каждый из оставшихся одиннадцати. Не только самые дальние, но и ближайшие к столице — Первый, Второй. Для Капитолия они — главный источник сил. Мы должны лишить Сноу всего, и для этого нам нужна Китнисс. Но она не с нами. Девушку продолжают накачивать лекарствами, с ней работают практически все врачи Тринадцатого Дистрикта, но она никак не приходит в себя. Не потому что не может: просто не хочет. Я разговариваю с главным врачом, пытаясь выяснить, в чем причина, и можно ли что-то сделать, но быстро понимаю, что он не ответит. Никто не ответит на мой вопрос, кроме самой Эвердин. Ведь ни один человек из тех, кто сейчас пытается вернуть девушку к жизни, не знают, что ей пришлось пережить. Никто. Даже я не в силах понять ее до конца. Так же, как и не в силах помочь ей, пока она сама не захочет жить и бороться дальше. Мне разрешают взглянуть на нее, но не заходя в палату — через маленькое окно в стене. Длинная больничная сорочка, взлохмаченные волосы вместо аккуратной косы, осунувшееся лицо и затравленный взгляд. Она похожа на сумасшедшую даже больше, чем Энни Креста. Несколько дней спустя ее классифицируют как умственно дезориентированную и выписывают из госпиталя. Но ничего не меняется: девушки как не было в Штабе, так и нет. Единственное отличие в том, что теперь мы не знаем, где ее искать: каждый раз она находит все более укромный уголок, где и прячется, не желая ни говорить с миром, ни даже смотреть на него. Койн решает дать ей еще немного времени, но я вижу, что ее терпение на исходе. И что бы ни обещала эта женщина, я точно знаю: в случае необходимости она велит мне занять место Сойки-Пересмешницы. И неважно, что я совсем не хочу спасать этот мир. Во второй половине дня я ухожу из Штаба и присоединяюсь к младшим жителям Тринадцатого, спешащим на очередную лекцию, посвященную войне. Место, в котором мы сейчас находимся, напоминает военную казарму не только аскетично-безликим внешним видом, но и всей своей жизнью. Железная дисциплина, строгое расписание, уважение старших по возрасту и званию, беспрекословное подчинение командирам. Даже здесь, в Дистрикте, есть тыл и фронт, и у подрастающего поколения — всего два пути. Здесь есть врачи, учителя, фермеры, повара, солдаты, шпионы, хакеры, пилоты и инженеры, но все они либо являются частью армии, что ведет многолетнюю войну, либо работают на благо армии, снабжая ее всем необходимым для победы. Как и остальным достигшим четырнадцатилетнего возраста, мне присваивают звание «солдат» и обучают теоретическим и практическим основам военного дела. В силу недавних обстоятельств меня временно освобождают от интенсивных силовых тренировок, и я использую это время, чтобы лучше узнать место, в которое попала. Благодаря коммуникафу, особому идентификационному номеру и личному вмешательству Койн, меня беспрепятственно пропускают почти в любое место, от подземных ферм с огородами и стадами скота до лабораторий, где изготавливается оружие. Я говорю «почти», потому что только много позже мне становится понятно, что у Президента — как и у Дистрикта — гораздо больше комнат, полных страшных и не очень тайн, чем кажется на первый взгляд. Вечера я провожу в Штабе. Президент несколько раз делает мне замечание, напоминая, что в расписании есть пункт «Размышления» — немного свободного времени перед ужином, на что я отвечаю: «мне это не нужно». И, притворившись, что не вижу ее поджатых губ, устраиваюсь рядом с Бити, цепляю на голову громадные наушники и наблюдаю, как гений пытается наладить связь между Тринадцатым и остальными Дистриктами. В этот момент от мужчины исходят волны спокойствия и уверенности, и я невольно поддаюсь им, стараясь заглушить тревожные мысли, что посещают меня каждый раз, стоит мне перестать что-то делать. Потому я и не желаю останавливаться. Даже самые простые, повседневные, монотонные, отработанные до механизма движения помогают мне не сорваться, не свернуть с пути, который я избрала. После безвкусного ужина снова прихожу в Штаб и задерживаюсь там до самой ночи. Стараюсь быть полезной. Я не гений-изобретатель, не организатор повстанческого движения и не солдат с многолетним опытом, а потому мне предстоит ещё многому научиться. И я стараюсь. Только бы ещё приучить себя не думать о Хеймитче в такие моменты. Но нет, память услужливо подсовывает яркие картинки. Я не хочу этого видеть. Теперь мне кажется, что ментор заставлял свою подопечную учить всю эту теорию не просто так. Он предполагал, что не вернётся с Арены, и хотел, чтобы я была в состоянии понять все происходящее вокруг: мне ведь ещё выживать в этой войне. Возможно, в одиночку. Я прошу Койн дать мне ночное дежурство, но она молча указывает на часы и на дверь. Мне не остается ничего, кроме как послушно кивнуть и уйти в свой отсек. Перед сном заглядываю к родителям. Услышав скрип железной двери, мама спешит в прихожую и чуть не сбивает меня с ног, желая поскорее обнять. Прямо как в нашу первую встречу после моего возвращения с Арены. Тогда она смотрела на меня с таким страхом, будто я была не более чем бестелесным призраком. Я нашла в себе силы для улыбки, но не смогла сказать ни слова. — Ты жива. Жива. Жива… — все повторяла она, заливая слезами мою униформу. Я молча прижимала ее к себе и долго, очень долго не хотела отпускать. Я не стала говорить им о Хеймитче, зная, что не выдержу сочувствующих взглядов, а любые слова покажутся сейчас неуместными и даже глупыми, и вместо благодарности я испытаю лишь раздражение. Возможно, они узнали об этом позже от кого-то другого, — мне это неизвестно. Но с того дня я каждый вечер захожу к ним просто для того, чтобы обнять. Они — единственные, чьи прикосновения я могу выдержать. В десять тридцать отключается свет и я сворачиваюсь клубочком на слишком широкой кровати. Матрас кажется жестким, а одеяло словно сделано из бумаги. Болит спина. Я прижимаю колени к груди и обхватываю их руками. Словно так теплее. Словно так безопаснее. Я занята даже по ночам. Я схожу с ума. От боли, от страха, от одиночества. От кошмаров, которые становятся все ярче и реалистичнее. В моих снах больше жизни, чем во всем Тринадцатом Дистрикте. Я не засыпаю — я теряю сознание и оказываюсь в каком-то другом месте. Там мир, и краски, и Хеймитч. Мне не хочется оттуда уходить, но я знаю, что умру, если не проснусь. Очень холодно. Я не смогу согреться, пока он не окажется рядом и сердце снова не забьется. Но это мне только кажется. Утром меня как обычно будит пронзительный звон будильника и я иду навстречу новому серому дню.  — Эй, солдат Роу, не спать на дежурстве! По сухим губам пробегает тень улыбки. Рубака. Это он держал меня за руку, когда электрическая волна отшвырнула нас от дерева. Его ударило сильнее, и мужчине пришлось провести неделю в госпитале. Я навещала всех, но у постели темнокожего проводила всегда на пару минут больше. Возможно, потому, что он напоминал мне о менторе, а я ведь до сих пор не решила, стоит ли думать о Хеймитче сейчас, когда у нас нет возможности попытаться спасти его, или нет. В любом случае, как только Рубаку выписали, тот, не спрашивая ничьего разрешения, стал моим постоянным спутником и, по совместительству, телохранителем.  — Почему?  — Отдаю долг старому другу. Он меня в порошок сотрет, если в его отсутствие с тобой что-нибудь случится.  — В его отсутствие… — машинально повторяю я.  — Отставить! — рявкает мужчина.  — Чего?  — Даже не думай об этом! Хейм сильный, его так просто не убить. Ха, пытки! Он двадцать лет пил не просыхая — ему после той паленой дряни, что продавали у вас в Двенадцатом, ничего не страшно! Мы его вытащим, не сомневайся! Рубаку селят в отсек 303, и теперь у меня появляется бессменный напарник для ночных дежурств и неплохая компания для бессонных ночей. Мы часами сидим в полной темноте и вполголоса рассказываем друг другу истории из жизни. У мужчины опыт побогаче моего, поэтому мне больше нравится слушать, чем говорить. Он отвлекает меня, заставляет смеяться над грубоватыми шутками и позволяет на время забыть, где мы и что происходит вокруг. И я благодарна ему за это. Рубака смеется и шутит, несмотря ни на что. Не потому, что не осознает ситуацию. Наоборот, потому, что понимает весь ее ужас слишком хорошо. Это его способ выжить и не сойти с ума. Иногда создается впечатление, будто даже встретив на своем пути старуху с косой, он рассмеется ей в лицо и расскажет самый веселый из анекдотов. В какой-то момент мне начинает казаться, что я вновь обретаю контроль. Ощущаю твердую почву под ногами — насколько это вообще возможно в моем положении. Понимаю, что делать дальше. Примерно знаю, что будет завтра. Дни идут за днями, и я поддаюсь неторопливому течению времени, продолжая делать то, что должна и то, что могу. О пленниках пока нет никаких вестей, но я знаю, что они живы. Сноу не убьет их так сразу. Да и забот у Президента как никогда много: что ни час, то новая стычка, новый бунт, новые потери. Гейл проводит все время с Китнисс, пытаясь помочь ей и нам. Бити налаживает систему обмена мгновенными сообщениями между нашими союзниками. Плутарх чертит по памяти какие-то запутанные схемы. Когда я украдкой заглядываю ему через плечо, то вижу что-то очень похожее на Президентский Дворец. Койн руководит: собирает Советы, жестко отчитывает подчиненных за малейшие промахи, прислушивается к мнению Хевенсби и улыбается мне при встрече. Но я обманываю всех и, в первую очередь, себя, повторяя, что все нормально. Последнюю неделю я чувствую себя плохо, но думаю, что это — последствия жизни в закрытом помещении. Акклиматизация, кажется. Мне не хватает солнца, свежего воздуха и простора. С каждым днем мой отсек становится все меньше, все теснее. У меня сильно кружится голова, и однажды вечером я теряю сознание, не дойдя пары шагов до кровати. Почти весь следующий день провожу в лесу. Долго стою, прижавшись к шершавому стволу старой сосны, и дышу. Просто дышу. Кажется, лучше. Вечером за ужином запах еды — подстреленной мной же куропатки — впервые за долгое время не вызывает отвращения. Однако следующим утром я открываю глаза и понимаю, что мне ничуть не легче. Перед глазами все плывет, а внизу живота скручивается тугой узел боли. Сил как будто бы нет, но они вдруг появляются, стоит понять, что меня сейчас вывернет наизнанку. Зажав рот рукой, я едва успеваю добраться до ванной комнаты и склоняюсь над унитазом.  — Доброе утро! — внезапно раздается со стороны входной двери. Рубака. Я не успела закрыть дверь в ванную. Мысли мелькают слишком быстро, но я не успеваю додумать ни одну из них до конца: меня прерывает новый приступ тошноты.  — Все в порядке? — озабоченно спрашивает друг, заглядывая внутрь маленького помещения.  — Да! Уйди! Закрой дверь! Судя по громкому стуку, мужчина отшатывается в сторону и налетает спиной на противоположную стену. Но все же протягивает руку и захлопывает створку. Тошнота проходит. Я тщательно чищу зубы и умываюсь. Насухо вытираюсь полотенцем, поправляю пижаму и уже делаю шаг к выходу, как вдруг меня останавливает мое собственное отражение. Вернее, то, что я вижу в зеркале вместо привычной себя. Тощее тело, выпирающие кости, осунувшееся лицо, бледная кожа, покрытая сыпью, запавшие глаза и черные круги под ними, сухие поредевшие волосы. Рубака ждет в спальне, развалившись на моей кровати. И, увидев меня, тут же выдает:  — Вас с Хеймитчем уже можно поздравить? Чур, я буду крестным! Правда, заметив выражение моего лица, осекается и разражается громким лающим смехом.  — Не обижайся, детка, я же просто пошутил! Никогда еще в его шутке не было столько правды, а я не была настолько неправа, думая, что все плохо. На самом деле все намного, намного хуже.