Игра на двоих

Надеясь, что Рубака неверно истолковал испуганное выражение моего лица, спешу хоть как-то оправдаться. Только бы голова не кружилась так сильно. Прислоняюсь спиной к дверному косяку, прищуриваю глаза, складываю руки на груди и обиженно протягиваю:  — Не смешно! Я просто отравилась! Мужчина невесело усмехается:  — Учитывая, чем нас здесь кормят, это неудивительно. Кажется, верит.  — Может, проводить тебя в госпиталь? Я мотаю головой: — Не нужно, и так пройдет. Иди на завтрак, а то опоздаешь. Мы договариваемся встретиться в Штабе, после чего Рубака наконец уходит. Я медленно подхожу к койке, опускаюсь на жесткий матрас и закрываю лицо руками. Этого не может быть. Это сон. Самый кошмарный из всех, что мне когда-либо снились. Я хочу услышать звон будильника. Хочу проснуться. Ведь если я не смогу, случится что-то страшное. Отнимаю дрожащие ладони от лица и прижимаю к животу. Не знаю, зачем. Может, чтобы убедиться, что он такой же плоский, как и прежде, и в очередной раз обмануть себя, ведь у головной боли и тошноты есть множество причин. Может, чтобы лучше ощутить внутри присутствие кого-то чужого и понять, что все изменилось и так, как прежде, уже никогда не будет. Но я, конечно, ничего не чувствую. Еще рано. Срок небольшой. Значит, можно… Что? О чем это я? Мысли путаются. Появляются и исчезают за считанные секунды, и я не успеваю поймать ни одной. Сердце колотится как сумасшедшее, голова раскалывается от боли. В желудке ворочается еж, а низ живота болезненно тянет. Будто тот, кто внутри, не хотел, чтобы я узнала о нем, и теперь ищет, куда деться, где спрятаться. Да что я несу? Бред. Оно не может думать, понимать и чувствовать. Это еще даже не живое существо — так, бездушный набор клеток. Я резко встаю и начинаю метаться по комнате. Надо успокоиться. Нельзя ничего решать прямо сейчас: я слишком напугана и растеряна. И еще нельзя, чтобы об этом кто-нибудь узнал. Ничего не случилось. Все нормально. Сегодня на ежедневные сборы — принять душ, переодеться в униформу, связать волосы в хвост — у меня уходит намного больше времени, чем обычно. Поминутно напоминаю себе, что и зачем сейчас делаю, и заставляю не думать о том, кто внутри. На завтрак опоздала, значит, иду в Штаб. Застелить постель. Зашнуровать ботинки. Закрыть дверь. Но, как ни стараюсь, ступор не проходит. Двигаюсь, будто во сне. Коридор кажется бесконечно длинным туннелем без света в конце. Лифт со скрипом поднимается на нужный этаж и я судорожно дергаю дверь на себя, забыв, что ее нужно просто толкнуть. Едва вхожу, как на мою голову обрушивается лавина новой информации, и я на время забываю о своих проблемах, ведь новости, которые сообщает мне Плутарх, намного важнее. Китнисс наконец нарушила обет молчания и пришла в Штаб. Не для того, чтобы согласиться стать Сойкой-Пересмешницей: пока девушка просто хочет послушать, что мы ей скажем. И мы говорим: я, Плутарх, даже Койн — и та не остаётся в стороне. Объясняем, что для народа значил срыв Голодных Игр. Заверяем, что у нас все готово, не хватало только её — лица, голоса и плоти революции. Обещаем, что она не будет одна — команда подготовки уже собрана, и мы с Эффи все время будем с ней рядом. Кое-что из этого не совсем правда (например, Бряк продолжает считать себя пленницей Тринадцатого и напрочь отказывается работать в Штабе), но одной ложью больше, одной меньше — какая теперь разница? Все равно она — эта слегка искаженная истина — не работает. Девушка слушает, но не слышит. Только тупо повторяет «где Пит?» и «что вы с ним сделали?». А затем просто встаёт и уходит. Плутарх бьет ладонью по столу, я от злости ломаю карандаш, что бездумно вертела в руках во время разговора, а Койн встаёт со своего места во главе стола переговоров и переводит полный недовольства и упреков взгляд с меня на мужчину.  — Кто-нибудь вообще в состоянии объяснить мне, почему все вечно ставят на неё? Почему бы вам с Хеймитчем не попытаться было вытащить парня? Проблем определено было бы меньше!  — Проблем было бы столько же, — парирую, устало потирая лоб. — Пит бы точно так же боялся и шаг сделать в сторону Капитолия: как бы Сноу не убил его драгоценную Китнисс!  — Считаешь, она просто напугана? — уточняет Хевенсби. — Поэтому не хочет сотрудничать?  — Считаю, она просто не видит смысла в сотрудничестве, да и вообще ни в чем.  — Не такой вы ее описывали, — качает головой Президент, обращаясь к бывшему Распорядителю. Волосы цвета пепла колышутся равномерно, в такт каждому сказанному слову.  — Она и была «не такой», — усмехается мужчина. И, подумав, поворачивается ко мне:  — Мисс Роу! Я уже догадываюсь, о чем пойдет речь.  — Вы знаете эту девушку лучше нас всех вместе взятых. Мало того, вы с ней очень похожи. Скажите мне, чего она хочет?  — Вопрос не в этом. Спросите лучше, чего Китнисс Эвердин не желает.  — И чего же?  — Подчиняться. Играть по чьим-то правилам. Играть вслепую. Снова быть нашей послушной и безвольной марионеткой. Эвердин нам не верит. Не верит, что мы на одной стороне. Плутарх — бывший Главный Распорядитель Голодных Игр и советник Сноу, который «вдруг» перешёл на сторону мятежников. Я — предательница, бросившая Пита на Арене. Койн — ещё один враг, ничуть не лучше старика Когда наступили Темные Времена, Дистрикт-13, обладающий огромными ресурсами и самым мощным в мире оружием, предпочёл спастись, оставив остальные народы медленно умирать, ломая гордость и спины под гнетом Капитолия. Последняя мысль вызывает улыбку. И снова девочка забывает о главном правиле нашего мира. Никто никому ничего не должен, ведь мы все друг другу — враги, и это нормально. Китнисс зациклена на мысли о Пите, прямо как Финник, который, кажется, готов повторить судьбу своей несчастной и, возможно, уже покойной возлюбленной. Койн не хочет отказываться от идеи сделать из выживших Победителей команду лидеров-повстанцев, но как это сделать, если у самого сильного из нас нет сил даже на то, чтобы просто оставаться в сознании дольше пяти минут? Врачи упорно повторяют, что последний удар тока оказался слишком мощным, ведь для них словосочетание «Энни Креста» лишено всякого смысла. Я навещаю Одэйра все реже. Мне жаль его, правда. И Энни тоже. Но смотреть в бирюзовые глаза с каждым разом все труднее. Их пустой взгляд вызывает во мне попеременно то всепоглощающее чувство вины, то жгучую зависть. Я чувствую себя виноватой за то, что не бьюсь в истерике, не схожу с ума и не вскрываю вены, потому что Хеймитча нет рядом и, возможно, в живых. Ведь я не могу без него жить — так почему же живу? Просыпаюсь по утрам, открываю глаза, делаю вдох и встаю, чтобы жить дальше. Это хорошо? Или плохо? И еще я завидую ему и Китнисс, потому что не могу позволить себе биться в истериках, сойти с ума и вскрыть вены. Потому что я должна быть сильной. Кому должна? Не знаю. Кому-то. Куклой быть проще. Кукловодом — сложнее. Некому дергать тебя за ниточки, приходится все делать самой. Следующие два часа старательно прослушиваю сообщения, которыми обменивались Дистрикты под покровом прошлой ночи. Есть несколько посланий и от Капитолия. Ничего нового: утопленное судно с отрядом миротворцев в Четвертом, взрыв на транспортном заводе Шестого, забастовка лесорубов в Седьмом, вооруженное столкновение в Десятом. От Второго требуют все больше рекрутов. Жители Первого не теряют работу только потому, что сверхзаказами на предметы роскоши правительство пытается отвлечь обитателей столицы от нависшей над Панемом угрозы войны. В Дистриктах каждые сутки гибнет по сотне людей, а в Капитолии устраивают как никогда роскошные приемы, балы и ужины. Столица все быстрее кружится в хороводе ярких огней, блеска бриллиантов, шума музыки и голосов, словно чувствует, что осталось недолго. Президент молчит, только вскидывает руку в приветственном жесте и растягивает губы в мрачной улыбке, которой позавидовали бы гиены. Я слушаю эфир за эфиром и молюсь, чтобы хоть в одном прозвучало слово «пленники». Но нет. Это внутренние дела Дворца, а туда нам доступа нет. Пока нет. Я тороплю Бити, но Плутарх дает ему какое-то новое задание, и гений приступает к работе, не обращая внимания на мои крики. Только бросает на меня грустный взгляд и виновато улыбается.  — Ты плохо выглядишь, — Койн замечает это даже в полумраке маленького кабинета.  — Все в порядке. Просто немного устала, — надеюсь, она не видит страх, что поселился в моих потемневших глазах. После полудня ухожу из Штаба и отправляюсь… Нет, не в госпиталь. Я иду на поиски Китнисс. Девушка обнаруживается в отсеке 307. Захожу без стука, останавливаюсь в дверях, делаю знак Гейлу, чтобы тот оставил нас наедине, и, глядя в спину уходящему парню, говорю:  — Вот уж не думала найти тебя здесь.  — Это теперь мой дом. Где еще мне быть? — судя по иронии в голосе, девушка скорее бы назвала домом Капитолий, чем Тринадцатый.  — Ну, не знаю, — ядовито отвечаю я. — Спряталась бы, как обычно, в кладовке за Штабом, или в прачечной, или в каморке с бумагой в Учебном Центре. Хотя подожди… Какой сегодня день? Четверг? Тогда, согласно твоему собственному расписанию, ты должна быть в чулане, среди ведер и швабр.  — Издеваешься? — огрызается Эвердин.  — Да, издеваюсь, — отлепившись от дверного косяка, на который опиралась внезапно заболевшей спиной, беру стул, ставлю его напротив кровати, на которой сидит Китнисс и сажусь, закинув ноги в тяжелых ботинках на серое одеяло. Девушка смотрит так, словно готова вонзить зубы мне в шею и растерзать, как хищник — своего не менее кровожадного соперника. Если бы взглядом можно было убить, на стуле вместо меня сейчас лежала бы кучка пепла. Вздохнув, примиряюще поднимаю раскрытые ладони и, теперь уже нормальным тоном, говорю:  — Ладно, давай начнем с начала. Китнисс в ответ лишь недоверчиво фыркает, но я не сдаюсь.  — Не могу поверить, что ты потеряла Пита на Арене.  — Не могу поверить, что ты потеряла Хеймитча. Один — один. Начали неудачно. Ещё раз.  — Он как раз и побежал спасать твоего драгоценного Мелларка, — тихо замечаю я.  — Вы разделили нас! — взрывается Эвердин. — Зачем?!  — Так было надо. Мы действовали в соответствии с планом.  — А нас в него посвятить забыли?  — А ты в курсе, что у тебя напрочь отсутствуют актерские данные? Не заметила, что зрители верят тебе только тогда, когда ты не играешь, а на самом деле испытываешь какие-то чувства? Когда никто не подсказывает, что делать и говорить? Девушка продолжает прожигать меня взглядом. И я понимаю, что это не поможет. Чтобы из нас троих она поверила хотя бы мне, я не должна быть ее ментором: так девчонка видит во мне только предательницу. Я должна стать такой же, как она, — жертвой обстоятельств. Трибутом, потерявшим напарника. Покорной куклой в руках новой силы по имени Альма Койн.  — Послушай, Китнисс. Я знаю, каково тебе сейчас. Ты, я, Финник, — мы все в одной лодке.  — Да неужели?  — Одэйр потерял Энни, я — Хеймитча. Мы дорожим этими людьми совсем не меньше, чем ты — Питом. Мы хотим их спасти, как только это будет возможно.  — Почему бы не прямо сейчас?  — Я пыталась. Устраивала скандалы Плутарху. Я была готова убить его, когда узнала, что он бросил Хеймитча на Арене.  — Отчего же не убила?  — Подумала, что он мне ещё пригодится. Кривая улыбка, мелькнувшая на лице собеседницы, придаёт мне уверенности в том, что наш разговор что-то изменит.  — Дело не только в Пите, — нервно сглотнув, признается Китнисс. — Когда я была в госпитале, Финник как-то зашёл навестить меня, сел на мою постель и сказал «лучше бы они погибли, сразу, без мучений. Лучше бы он убил их… и нас тоже». Иногда я думаю, что он прав.  — Жить, значит, больше не хочешь?  — Почему-то чем дольше я живу, тем больше народа погибает.  — Если ты о Двенадцатом, то забудь. Эвердин непонимающе смотрит на меня.  — Да я их всех убила, я! Ты здесь ни при чем, это же я уничтожила силовое поле.  — Все равно мы обе виноваты.  — Никто не виноват. Ни одна из нас.  — Тогда кого винить? Ее блуждающий взгляд почти невозможно поймать, и мне приходится осторожно коснуться лица девушки и заставить посмотреть на меня.  — Ты знаешь, — настаиваю я, — просто забыла. Китнисс обхватывает голову руками и закрывает глаза.  — Хочешь вспомнить? Она долго не отвечает, и я уже готова принять её молчание за отказ, как вдруг…  — Да. В её широко распахнутых глазах столько изумления, будто до разговора со мной она и не подозревала, как сильно хочет этого. Я встаю, ставлю стул на место и иду к двери.  — Ты вспомнишь, Китнисс. Вспомнишь все. Завтра на рассвете ты отправляешься в Двенадцатый. Завтра в её взгляде уже не будет удивления и вопросов: в нем будут ответы и жажда мести. Слишком долго она винила себя в чужом преступлении. В коридоре между отсеками меня уже ждёт Плутарх.  — Завтра в это время она уже будет с нами. Та же Китнисс, что и прежде. На этот раз. Мы оба не хотим думать о том, что случится, если он станет последним. Вернувшись в Штаб, докладываем Президенту об успехах. Койн относится к затее с поездкой в Двенадцатой без особого восторга.  — А если она снова сорвется? У нее нет сил, она и так сломлена.  — Пусть срывается. Главное, что мы больше не увидим пустого безразличия в глазах и не услышим звука заевшей пластинки, как сегодня, когда она спрашивала, что с Питом.  — И что будет вместо всего этого?  — Будет огненная ярость Сойки-Пересмешницы. Из взгляда Президента не уходит настороженность, но я вижу, что она верит мне.  — Надеюсь, ты права, Генриетта. Она отпускает меня на обед и послеполуденные занятия, но я не показываюсь ни в столовой, ни в Учебном Центре. Вместо этого ноги сами несут меня в сторону госпиталя. Все утро я сознательно не оставляла себе ни минуты, чтобы подумать о беременности, но теперь, когда проблема с Китнисс отчасти решена, от этих мыслей так просто не отделаешься. Я добираюсь до больницы за пять минут, но еще десять в нерешительности стою у входа. Автоматическая дверь отъезжает в сторону и моему взгляду открывается небольшой кабинет, заставленный старой, потертой мебелью. Несколько деревянных столов, два стула по обе стороны от каждого и громадный открытый шкаф с узкими полками в углу. Пожилой врач, сидящий ближе всех к двери, отрывает взгляд от бумаг, вдоль и поперек исписанных неразборчивым почерком, и вежливо интересуется:  — Чем могу помочь, мисс?  — Я ищу миссис Эвердин. Она — лекарь из Двенадцатого. Устроилась на работу в госпиталь около месяца назад.  — Врач Эвердин в лаборатории. Вы можете пройти к ней, только снимите обувь. Стаскиваю ботинки, ставлю их на коврик у двери и вопросительно смотрю на врача в ожидании указаний, куда идти. Все с той же вежливой улыбкой мужчина показывает рукой куда-то вглубь кабинета. Осторожно лавируя между столами, замечаю маленькую дверь в противоположной стене справа и, постучавшись, заглядываю в лабораторию. Внезапно охватившая меня робость граничит с паникой. Я смыкаю пальцы вокруг железной ручки двери, чтобы удержаться от бегства. Хочется вернуться в отсек 301 и спрятаться под одеяло.  — Генриетта? — мама Китнисс замечает мое присутствие раньше, чем я различаю ее за длинными столами, заставленными высокими стеклянными пробирками. Закрываю за собой дверь, подхожу и, не дожидаясь приглашения, опускаюсь на стоящий сбоку стул.  — Что-то случилось? Лицо женщины бледнеет, и я торопливо говорю:  — С Китнисс все в порядке, не беспокойтесь. Ваша помощь нужна мне. Та кивает, и рассеянный было взгляд обретает твердость:  — Ты нездорова?  — Да. Сердце стучит так громко, что я не слышу собственного голоса. Но я должна сделать то, зачем пришла. Эта женщина — единственная, кто может мне помочь.  — Мне кажется, я… Это так просто и сложно одновременно. Слово всего одно, но мне требуется целая вечность, чтобы произнести его вслух.  — …беременна. В женщине, принявшей не одни роды в Дистрикте-12, моментально просыпается профи:  — Что беспокоит?  — Тошнота по утрам. Отвращение к еде. Головные боли. Обмороки. Плохой сон. Отчего-то я не решаюсь сказать, про неослабевающее чувство тревоги, страха и одиночества.  — Задержка есть? Элементарный и вполне логичный вопрос вызывает у меня ступор. Я снова и снова считаю в уме дни и понимаю, что до последнего надеялась на чудо, не желая замечать еще один, самый очевидный симптом.  — Два месяца. И не надо спрашивать, почему я не обратила внимания раньше. Близость смерти, знаете ли. Все прежде важное кажется таким незначительным. Эвердин молча смотрит на меня. Не жалостливо, не осуждающе. Задумчиво.  — Мне нужно тебя осмотреть.  — Нет.  — Но…  — Нет! Не хочу, чтобы ко мне прикасались. Никто. Кроме, может быть, Хеймитча.  — Тогда сделаем анализ крови, — женщина так спокойна, словно ей каждый день приходится иметь дело с беременными подростками. — Ты ела сегодня что-нибудь?  — Нет.  — Не хочется?  — Не было времени. Кивнув, врач достает пробирку, иглу и жгут и просит меня вытянуть руку и положить на стол ладонью вверх.  — Нужна кровь из вены, — поясняет она. По ее просьбе я несколько раз сжимаю и разжимаю кулак, а затем расслабляю ладонь. Отворачиваюсь и на всякий случай закрываю глаза. Достаточно с меня крови, которую я каждый день вижу на экранах в Штабе. Да и воспоминаний о Голодных Играх хватает. В руку на сгибе локтя впивается тонкая игла. Даже не почувствовав боли, успеваю досчитать до двадцати, прежде чем мама Китнисс закончит.  — Вот и все. Результаты будут готовы завтра утром.  — Вы так говорите, словно беременности может и не быть! — смеюсь, но как-то нервно. Врач не разделяет моего показного веселья.  — Может, и нет. Постарайся ни о чем не думать и не волноваться.  — Не надо меня успокаивать, миссис Эвердин, — устало прерываю ее я. — Как будто вам нужен какой-то анализ, чтобы понять, беременна я или нет.  — Не нужен, — неохотно подтверждает она. — В Дистрикте-12 не было лабораторий и анализов. Мне достаточно было взглянуть на женщину, и я без всяких обследований могла сказать, ждет ли она ребенка.  — И что вы можете сказать, глядя на меня?  — Что тебе очень не повезло, девочка. По моим губам пробегает усмешка. Не знаю, зачем приходила: все ведь и так было понятно. Даже мне, далекой от медицины.  — Не говорите никому.  — Не буду. Той ночью я не смыкаю глаз. Лежу на койке, повернувшись к стене и прижавшись пылающим лбом к прохладному камню. Встаю, на ощупь нахожу зеркало и долго стою перед ним, задрав майку и притворяясь, что что-то вижу. Касаюсь кончиками пальцев обнаженного живота, медленно провожу по нему ладонью. Прикрыв веки, пытаюсь представить себе того, кто внутри. А после снова ложусь в кровать и зарываюсь лицом в подушку, чтобы стоящие в глазах слезы так и не пролились. Мне восемнадцать лет и две недели. Я жду ребенка. Срок неизвестен, но явно больше, чем я предполагала. Хеймитч в Капитолии. Может, Сноу уже убил его, догадавшись, что он — один из тех, кто стоял за заговором и срывом Игр. Может, продолжает пытать, например, прямо сейчас. А я даже не смогу ничего сделать для его спасения: кто даст оружие в руки беременной и позволит ей участвовать в военной операции? Точно не Койн. После эпидемии оспы все население, точнее, его оставшаяся в живых часть, стало бесплодным. А потому каждый беженец из Двенадцатого, достигший детородного возраста, — на вес золота. Мне разрешат разве что дышать, а ребенка… Кто знает, может, отберут, чтобы сделать из него достойного гражданина Дистрикта-13. Я никогда не задумывалась о том, что однажды стану матерью. Видела, конечно, молодых женщин с младенцами на руках, но не испытывала ничего, кроме жалости. Пока ребенок маленький, ты забываешь обо всем и не спишь ночами, чтобы кормить его по часам и следить, как бы он не задохнулся во сне (в Двенадцатом отчего-то был очень распространен синдром внезапной детской смерти). Когда он вырастает, ты не смыкаешь глаз, думая о том, не его ли имя вытащит Эффи Бряк на предстоящей церемонии Жатвы. Ты даришь детям всю себя и свою жизнь — целиком, без остатка. Зачем? Чтобы похоронить их раньше, чем умрешь сама? Мы в Дистрикте-12 и так долгие годы поклонялись Смерти, так в чем смысл приносить ей еще одну, самую дорогую жертву? Мне этого не понять. Теперь все еще хуже: война на пороге. Никто не скажет, что случится с нами завтра. Меня могут разбудить утром, вложить в руку нож и отправить сражаться на фронт — я же, в конце концов, рядовой солдат. Могут послать шпионом в столицу. Или на разведку в один из дальних Дистриктов. Или прикрывать Сойку и быть готовой в любой момент броситься в разожжённый ею огонь. Могут оставить в Штабе и приказать день и ночь прослушивать эфиры и перехватывать важные сообщения. Или велеть забраться в бункер и сидеть там до скончания времён, слушая, как над головами, в каких-то метрах от нас разрываются бомбы. А ещё этого самого «завтра» может никогда не случиться. Я не знаю, никто не знает. И следствие этой причины не менее просто и понятно — сейчас не время. Если мы бы мы выжили и небо над нашими головами прояснилось, у нас ещё был бы шанс. Но дело не только в этом — в силах по имени Кориолан Сноу и Альма Койн, и их противостоянии, которое окружило меня и заслонило собой все, что когда-то имело смысл. Дело в моем страхе и моей ненависти. Я зла на судьбу, не перестающую насмехаться над своими беззащитными жертвами, на слабую и одинокую себя, чьи эмоции теперь не поддаются никакому контролю, на Хеймитча, ведь он снова оставил свою подопечную, и даже на ни в чем не повинного ребёнка, у которого, наверное, будут глаза отца-бунтаря. Другая на моем месте обрадовалась бы: как же, у неё останется хоть что-то, хоть малая часть, хоть кусочек любимого человека. Но я не могу. Не могу! Мне этого мало. Не хочу каждый день умирать от тоски, довольствуясь пустым, ничего не выражающим взглядом до боли знакомых серых глаз и непривычно доброй, наивной улыбкой на тонких бледных губах. Мне нужен Хеймитч, а не его, пусть даже до совершенства точная, копия. Я не воспринимаю ребёнка как продолжение нас с ментором. Он — это что-то отдельное, постороннее. Наше, но чужое. Не могу представить, как впервые возьму его на руки и что при этом почувствую. Мой материнский инстинкт спит глубоким — если не летаргическим — сном. А ещё я боюсь. Неизвестности, боли, вопросительного взгляда серых глаз и, больше всего, прямо до ужаса, слова «мама». Боюсь, что полюблю мирно спящее в моем животе существо с первой минуты его жизни, и тогда моя любовь к ментору расколется, станет в два раза меньше. Что он заставит меня забыть обо всем, заберёт моё сердце и душу и подчинит своей безграничной власти, не оставив ничего ни Хеймитчу, ни новой мне. Боюсь, что ментор будет любить его сильнее, чем меня. Я сажусь на постели, обнимаю колени и плавно раскачиваюсь из стороны в сторону. Перед глазами маячат размытые образы. Мертвый Хеймитч. До неузнаваемости изменившаяся я. И кто-то ещё, между нами. Связывающий, но разделяющий нас. Мне страшно. А ему, наверное, все равно. Громкий щелчок и вспыхнувший под потолком свет выводят меня из состояния транса. Шесть часов утра. Следующим тишину нарушает противный писк будильника. Я поднимаюсь с койки и, пошатываясь, иду в ванную. Стою под душем, опустив руки вдоль тела и сжав ладони в кулаки, чтобы удержаться от навязчивого желания вновь коснуться живота. Одеваюсь и расчёсываю волосы, отвернувшись от зеркала. Заплетающимися пальцами завязываю шнурки и не оборачиваясь ухожу из отсека. Тревога острыми коготками впивается в сердце, заставляя его жалобно ныть. За завтраком с жадностью выпиваю стакан воды и брезгливо отодвигаю миску с кашей. Хочется фруктов. Сладких яблок. Сочных персиков. Ароматных мандаринов. Но больше всего — вишни. Кислой, с терпким привкусом. Темно-красной, цвета старинного вина с оттенком свежей крови. В Двенадцатом не росли вишни, а в Капитолии они считаются дешевкой и не подаются к столу. Я читала об этих ягодах в какой-то книге. Как можно скучать по тому, чего никогда не знал, не пробовал? А я скучаю.  — Генриетта? Ты слышишь меня?  — Кажется, да. Кажется, нет. Не помню, как прихожу в больницу. Просто неожиданно обнаруживаю себя сидящей не на твёрдой деревянной скамейке, а на шатком табурете, и вижу перед собой лицо миссис Эвердин.  — Тебе нехорошо? — заботливо спрашивает женщина. Молча мотаю головой. Я в порядке.  — Что показал анализ? — наконец прочищаю горло после десяти минут тягостного молчания.  — Ты беременна. Я через силу улыбаюсь.  — Это не новость. Что-нибудь ещё?  — Нет, простое обследование крови не даёт всей картины, только выявляет саму беременность и проверяет, нет ли явных патологий.  — Нужны другие анализы?  — Хотя бы УЗИ, чтобы определить срок. Ты согласна? Я не знаю, что это, а потому только пожимаю плечами. Врач кивает и встаёт с места:  — Пойдём со мной. За лабораторией обнаруживается еще одна комната, совсем крошечная: туда поместилась одна койка, стул и стол, на котором стоит аппарат, очень похожий на компьютер. С потолка свисает лампочка. Света так мало, что я не могу разобрать даже цвет стен. Впрочем, это и не нужно: наверняка они такие же серые, как и все остальное здесь. Я ложусь на кушетку и расстегиваю униформу, обнажая живот. Врач устраивается за столом, включает монитор и берет с подставки ультразвуковой датчик. Мне не знакомы ни само исследование, ни приборы для его проведения: обо всем рассказывает мама Китнисс. Для обычного лекаря из Двенадцатого, многие годы имевшего в распоряжении лишь травы, настойки и таблетки, она неплохо разбирается в современном медицинском оборудовании.  — Вы быстро учитесь, — замечаю я, пока она смазывает датчик специальным гелем. Женщина только улыбается в ответ.  — Приходится. Но так у меня хотя бы есть, чем заняться, когда надо отвлечься. Как-то незаметно разговор переходит на более личные темы, и я в нерешительности замолкаю. Прибор немного шумит, но это не раздражает, а, наоборот, усыпляет. Непроизвольно втягиваю живот от холодного и чуть влажного прикосновения датчика. Он медленно скользит по коже, иногда чуть надавливая. Не больно, но неприятно. Краем глаза наблюдаю за миссис Эвердин, которая не отрывает взгляд от экрана.  — Четырнадцать недель.  — Что?  — Срок беременности. Три с половиной месяца.  — Почему же я поняла это только сейчас? Задержка только два месяца. И живот не растет…  — У каждой девушки это происходит по разному, — успокаивающе шепчет женщина, продолжая смотреть в монитор. — У тебя, например, симптомы начались позже обычного. Все нормально, Генриетта. Такое бывает. Но я уже не слушаю ее: мне не так уж важно, нормально это или нет. Я считаю. Август, июль, июнь. Начало мая. А если в другую сторону? Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Январь. Сколько всего успеет случиться за это время? Возвращаюсь было к тем мыслям, что не давали мне уснуть прошлой ночью, но меня прерывают.  — Это девочка. Два простых слова делят меня надвое и заставляют на секунду забыть все, о чем я думала раньше. Внутри — не в животе, в сердце, — шевелится и толкается что-то незнакомое, пугающее и вместе с тем до странности приятное. Девочка. У меня будет дочка.