Игра на двоих

Я забываю все, о чем думала раньше, всего на секунду.  — Вот голова, — продолжает миссис Эвердин, регулируя и увеличивая изображение, — это сердце, видишь? Краем глаза замечаю какое-то движение на экране. А в следующее мгновение резко сажусь на кушетке, мешая врачу продолжить процедуру.  — Я не хочу этого видеть. Опускаю майку, забыв стереть с кожи скользкий гель. Тонкая синтетическая ткань моментально прилипает к телу, но я, не замечая неприятных ощущений, надеваю куртку и застегиваю молнию до конца, до самого подбородка. Мама Китнисс убирает датчик на место, украдкой смотрит на меня и выключает монитор, одним нажатием кнопки стирая все полученные данные. Я молча спускаю ноги на пол, чувствуя, как по телу пробегает сильная дрожь. Вот оно — то, чего я боялась. То, чем так гордятся нормальные девушки, которым повезло чуть больше, чем мне. Пресловутый материнский инстинкт. Встряхиваю головой, пытаясь выбросить из головы непрошеные, неправильные —, а может, наоборот, верные? — мысли. Врач все так же молча наблюдает за мной. Поднимаю голову, встречаюсь с ней взглядом, и с губ срываются совсем не те слова, которые я готовилась сказать всю ночь напролёт.  — Я не знаю, что делать.  — Ты просто ещё не в полной мере осознаёшь, что с тобой происходит. Это нормально, — в который раз повторяет женщина. — Нужно время.  — А если у меня его нет?  — Тебе так кажется. Ты сказала родителям?  — Я… Нет. Ни к чему лишний раз заставлять их волноваться за меня. Будь я искренней с собеседницей, остановилась бы на первой части фразы. Волнения родителей здесь ни при чем: я все еще допускаю такой исход, при котором рассказывать было бы не о чем.  — Конечно, не мне судить, — тихо замечает миссис Эвердин, — но, по-моему, они любят тебя достаточно сильно, чтобы принять любое твое решение. Любое? Откуда она знает?  — Несложно догадаться, о чем ты сейчас думаешь. Ты напугана…  — Я ничего не боюсь, — грубо обрываю ее попытки влезть ко мне в душу, хотя и правда не чувствую в последние сутки ничего, кроме растерянности и страха.  — Пусть так, — покорно соглашается врач. И, помедлив, нерешительно продолжает:  — Я должна спросить у тебя кое-что. Ты знаешь, кто отец ребенка? Едва сдерживаюсь от потока ядовитых ругательств в адрес сидящей напротив женщины.  — А что, по мне можно подумать, будто я не помню его имени? Та только вздыхает.  — Я не совсем это имела в виду. Ты несовершеннолетняя, и твоя беременность — доказательство того, что был нарушен закон. Если это случилось против твоей воли, по принуждению, то ты обязана сообщить, и виновного накажут. Мыслей так много, что я не знаю, какую именно озвучить.  — Миссис Эвердин, за последние несколько лет в Панеме, наверное, не осталось ни одного не нарушенного закона. Я, как и ваша дочь, кстати, — один из самых злостных нарушителей. Но хотя бы не пытайтесь искать насилие там, где его нет. Принуждения не было. Отец ребенка в Капитолии. И единственное, чего я о нем не знаю, — жив он или мертв. Не дожидаясь ответной реакции, поднимаюсь с кушетки и иду к выходу. Мама Китнисс обрывает затянувшееся молчание, когда я стою на невысоком пороге, отделяющем эту комнату от лаборатории. Оборачиваюсь и ловлю ее теплый взгляд. Отчего-то меня не раздражает даже промелькнувшая в нем тень сочувствия.  — Что бы ты ни решила, помни, что я всегда готова тебе помочь. У тебя достаточно времени. Обдумай все и приходи. Хочу поблагодарить женщину за человеческие чувства по отношению к той, которая не заслуживает и капли доброты, но вместо этого спрашиваю:  — А что бы вы сделали, если бы на моем месте оказалась ваша дочь?  — Попросила бы ее сохранить ребенка. Я снисходительно усмехаюсь:  — Потому что он тоже имеет право на жизнь?  — Нет, — качает головой старшая Эвердин. — Просто после гибели Прим мне порой бывает очень одиноко. Только и всего. Усмешки как не бывало. Я ухожу из госпиталя с тяжестью в замолчавшем сердце и еще большим количеством вопросов. Оказывается, некоторые заводят детей не потому, что хотят принести в этот мир новую жизнь, а просто чтобы сделать что-нибудь со своей. Китнисс возвращается из Двенадцатого. Я встречаю ее у трапа планолета и с тревогой заглядываю в глаза. Она порывисто обнимает меня и сбивчиво произносит:  — Он прислал мне розу. Судя по этому жесту, бывший трибут больше не злится на своего ментора, а вот Сноу на бывшего трибута все еще в обиде. Гейл вызвался лететь вместе с ней, но ему о подарке Президента Эвердин не сказала. Боится, как бы не приняли за сумасшедшую и вновь не отправили в госпиталь.  — Такое чувство, будто он все это время следил за мной, — признается она. — Когда я ходила по каменным обломкам Двенадцатого, когда заглядывала в Деревню Победителей и даже когда вернулась сюда.  — Это невозможно, Китнисс. У старика Сноу нет власти над Дистриктом-13. Как и над тобой.  — Правда?  — Верь мне, — интересно, что сказали бы люди, готовые идти за Сойкой на верную смерть, увидев своего лидера сейчас, с трясущимися руками и перекошенным от ужаса лицом?  — Почему? — она кажется еще более беспомощной, чем я. Мне даже жаль ее.  — Больше некому. Наш странный разговор прерывает писк коммуникафа. Меня, Гейла и Китнисс хотят видеть в Штабе. Жду, что Эвердин, как всегда, откажется подчиняться или вообще уйдет, махнув на прощание рукой, но девушка послушно следует за нами. И впоследствии оказывается вознаграждена за свою выдержку, ведь нас позвали, чтобы посмотреть интервью Цезаря Фликермена с Питом Мелларком. Слабо вскрикнув, Китнисс продирается сквозь толпу, и с видом сумасшедшей прикладывает ладони к экрану. Парень выглядит неплохо — не похоже, что его пытают. Одет с иголочки, волосы, согласно последнему писку моды, зачесаны назад. Он светится жизнью, но ни на лице, ни в глазах нет и тени доброй, открытой улыбки. Серьезный, сосредоточенный и немного отстраненный, будто все происходящее вокруг его не касается, Пит выглядит чужим, приглашенным со стороны. Он и Цезарь обмениваются приветствиями и подобающими случаю любезностями, после чего ведущий предлагает обсудить все, что успело случиться за последний месяц. Мелларк готов. Не только обсудить, но и осудить. Неудивительно, что к концу интервью в зале нарастает возмущенный ропот: все выглядит так, будто тот, кого еще вчера считали героем, перешел на сторону заклятого врага. Голос принадлежит Питу и губы, что шевелятся в такт словам с призывом к перемирию, — тоже. Но это говорит не Пит, а Капитолий, стоящий за его спиной и приставивший невидимый пистолет к его затылку. Только люди вокруг — ни один из собравшихся, даже Рубака, — этого не понимают. Койн во всеуслышание объявляет, что Пит Мелларк и остальные пленные изменили делу революции и, если спасательной группе удастся вырвать их из рук Сноу живыми, то они будут наказаны по всей строгости закона. Плутарх что-то возражает, но его голос быстро стихает под давлением людей Президента. Даже капитолийцы — та самая кучка Организаторов, которых спас Хевенсби, — поддерживают решение Койн. Китнисс поворачивается спиной к экрану и медленно идет к выходу, глядя по сторонам в поисках меня и Гейла. Я преграждаю ей путь, встав на пороге.  — Снова бежишь, Эвердин?  — А у меня есть выбор? — огрызается она. — После того, что Пит наговорил Цезарю, ему не жить. Может, Сноу и решил повременить с пытками, но Койн исполнит свое обещание сразу же, как только выпадет возможность вытащить его из Капитолия.  — Ты так ничего и не поняла, да? — мы разговариваем на повышенных тонах, но капитолийцы и приспешники Койн шумят еще сильнее, выражая свое недовольство, так что на нас никто не обращает внимания. И все же я чуть снижаю тон, прежде чем продолжить:  — Хоть сто жизней проживи, ты будешь недостойна этого парня. Та громко фыркает:  — Да, знаю. Слышала как-то то же самое от Хеймитча. Ну и при чем здесь это?  — При том, что он все еще пытается спасти тебя, Китнисс. Может, ты наконец попытаешься защитить его в ответ? Мои слова отрезвляют Эвердин, и она прекращает попытки оттеснить меня от двери и незаметно для остальных выскользнуть из Штаба.  — Он до сих пор в Играх, — потрясенно шепчет она.  — Как и мы все. Это не уловка, не хитрость, не маневр. Сейчас — впервые за долгое время — я действительно говорю то, что думаю. Минуту назад Альма Койн открыто признала, что на наши интересы ей плевать. Для этой женщины важно только дело революции. Ну, и еще то личное, то лично ее, что стоит за ним.  — Соображай, Китнисс. Ты же умная девочка. У тебя есть то, что нужно им. У них есть то, чего хочешь ты. Может, вы могли бы договориться? В последний раз, по старой дружбе? Гейл подходит к девушке со спины и опускает руку на ее плечо. Она смотрит перед собой, но не видит ни меня, ни дверь позади. Мне знаком этот взгляд: так мы заглядываем в прошлое. Воспоминания мелькают перед ней, как изображения на интерактивной доске, что висит на стене Штаба. Даже не нужно гадать, о чем они, — и так ясно, что хороших среди них нет. Но это и к лучшему.  — Госпожа Койн! Теперь все взгляды направлены на нас троих. Вернее, в нашу сторону, но только на Китнисс. Президент кивает, показывая свою готовность выслушать девушку. Своим пристальным, прожигающим насквозь взглядом она старается напомнить Эвердин, чего от нее ждут. Пяти коротких слов и бесконечности дел, скрывающихся за ними. И та оправдывает ожидания.  — Я буду вашей Сойкой-Пересмешницей. Фраза производит эффект разорвавшейся бомбы. Недовольный гул сменяется восторженным молчанием. Не слышно троекратного «ура!», но на лицах написано облегчение, а взгляды полны надежды.  — Очень хорошо, — довольный голос Президента напоминает мурчание сытой кошки. — Вы готовы начать прямо сейчас?  — Да. Но у меня есть несколько условий. Койн удивлённо вскидывает тонкие брови.  — Вам недостаточно свержения Сноу и мирного неба над головой?  — Мне нужно больше, — в голосе Китнисс звучат стальные нотки. Я замечаю, как Плутарх пытается спрятать самодовольную улыбку. Вот она, его Сойка.  — Чего же вы хотите, солдат Эвердин? — сухо интересуется Президент. Женщина пытается напомнить девушке, где её место, но теперь Китнисс не так просто сбить с толку. Все присутствующие рассаживаются за столом. И она начинает. Первая просьба — требование? — вызывает одновременно улыбку и удивление. Я бы на ее месте никогда не подумала о коте, даже не вспомнила бы о нем. А она помнит. И, наверное, никогда не забывала, ведь он был очень дорог Примроуз. Это и отличает нас друг от друга: Китнисс видит смысл даже в ничего не значащих мелочах. Эвердин просит разрешения раз в несколько дней выходить на поверхность и охотиться. Альма считает это напрасной тратой времени и ресурсов, но Сойка перебивает собеседницу, признаваясь, что без леса не сможет быть собой. В который раз убеждаюсь, что на эту женщину лучше всего действует откровенность. Не знаю, почему так. И я все же не могу удержаться от смеха, когда она добавляет: «и чтобы Гейл быть рядом», а Президент вежливо уточняет: «в качестве кого?». Даже в тусклом свете лампы видно, как лицо девушки заливает краска. Она не это имела в виду: ей просто нужен друг. Старый, проверенный и надежный. Этот пункт вызывает меньше всего возражений.  — Я убью Сноу. Китнисс смотрит на Койн, та — на меня, стоящую за спиной Сойки. Я неопределенно машу рукой. Посмотрим, кто доберется первой. Главное, чтобы нас не опередили остальные повстанцы. Я тоже хочу отомстить старику, но отчего-то сейчас сама его смерть кажется мне не настолько страшной местью, как гибель всего, что ему дорого. Семьи, дома, мира. Всего, что попадется мне под руку. А затем Эвердин называет последнее условие. Пит. Парня не только спасут, но и обеспечат его безопасность. Помилуют. Освободят от наказания.  — Нет, — твердо отвечает Президент.  — Да! — взрывается Китнисс. — Вы лично — сегодня же! — соберете всех жителей и беженцев и объявите им о нашем соглашении! Выбирайте: либо вы соглашаетесь публично признать Пита невиновным, либо можете начинать искать себе новую Сойку! Койн переводит взгляд на меня.  — Мисс Роу? Я складываю руки на груди, будто пытаясь защититься. Это женщине нельзя верить. Да, месяц назад она дала слово не превращать меня в лицо революции, но что помешает ей забрать его назад? Придумать новый образ и историю, написать новые речи, сшить новый костюм и выпустить на сцену нового лидера восстания? Ничего.  — Не получится. Народ любит и верит Китнисс. Если мы скажем, что она отказалась быть Сойкой-Пересмешницей, люди просто бросят оружие на землю и займутся своими привычным делами. Тот же результат будет, если объявить о ее смерти. В обоих случаях нам и революции придется подождать еще сотню лет. И да, если вы все-таки решите рискнуть, я потребую от вас того же, что и Китнисс. Только у моего условия будет другое имя — Хеймитч. Спасти и помиловать. Фалвия не переставая что-то строчит в большом блокноте. У Плутарха дергается левый глаз. Койн поднимает руки и касается пальцами висков. Остальные молчат, словно их и нет в зале. Наконец Президент приходит к решению, однако оно оказывается совсем не таким, как мы рассчитывали.  — Я сейчас же объявлю о проведении национального собрания и подпишу официальное помилование. Но у меня есть встречные условия. Если ты не выполняешь свою часть сделки, мальчика будут судить наравне с другими военными преступниками. И еще. В документе об отмене наказания будет стоять только его имя. Только Пит Мелларк. Теперь срываюсь я.  — А остальные?!  — Хеймитча Эбернети и Джоанну Мейсон ждет суд. Энни Креста будет помилована: у нас не принято карать слабых. Под слабыми она подразумевает умственно отсталых? Интересно. Волна гнева захлестывает меня с головой. Кровь в висках стучит так громко, что я не чувствую даже биения сердца. Оно замерло в ту секунду, когда до меня наконец дошло, что ждет Хеймитча в Тринадцатом. Суд и смерть. Человека, стоявшего у истоков революции, публично назовут предателем и изменником и казнят на моих глазах. Но чего этим хочет добиться Альма Койн? Кажется, я уже доказала ей, что могу быть полезной общему делу. Президент смотрит на меня в упор. Белые губы искривлены в неком подобии улыбки.  — Некоторое время назад мисс Роу подала мне интересную идею. Почему бы вместо одной Сойки-Пересмешницы нам не создать целую команду таких же, как она, людей — сильнейших, тех, кто пережил Голодные Игры и не хочет, чтобы потомки повторили его судьбу?  — То есть вы предлагаете всем нам стать символами революции в обмен на жизни близких? — холодно уточняю я. Одно из немногих качеств Койн, которые мне скорее нравятся, чем нет, — прямолинейность.  — Да. Я заключу соглашение не только с Китнисс, но и с остальными Победителями. Что скажете? Это несправедливо, жестоко и подло. Но не неожиданно, нет. И тут не о чем думать. Я смотрю на сидящего напротив Рубаку всего секунду. А в следующее мгновение мы уже не сговариваясь поднимаемся со своих мест. Боюсь, одной меня Койн будет мало.  — Мы согласны. Внесите в список Хеймитча. Женщина кивает.  — А что с мисс Мейсон?  — За ее помилование к нам присоединится Финник Одэйр.  — Тот парень из Четвертого? Он так и не пришел в себя после событий Квартальной Бойни.  — Мы найдем способ сделать так, чтобы сознание вернулось к нему и он был в состоянии помочь нам.  — Хорошо. Пленники будут помилованы. Я объявлю о нашем соглашении сегодня в шесть часов вечера на общем собрании. С этими словами Президент покидает зал совещаний. За ней уходят ее помощники, оставляя меня, Китнисс, Гейла и Рубаку в руках Плутарха и Фалвии. Бывший Распорядитель энергично потирает руки.  — Ну, ты доволен? — мое шипение моментально гасит его улыбку.  — Пока нет, — спокойно отвечает мужчина. — Мы еще не объединили Дистрикты и не свергли Сноу. Его слова моментально убеждают меня в том, что Хевенсби — на стороне Президента Койн. Он такой же политик и солдафон, личное для него ничего не значит. И спрашивать его, какое право она имела так с нами поступать, не имеет никакого смысла. А потому, когда он дает нам знак следовать за ним, мы молча подчиняемся. Китнисс идет рядом со мной.  — Не думала, что так получится.  — Никто не думал, — отвечаю, только чтобы она поскорее умолкла.  — Ну хотя бы теперь ты понимаешь, что значит быть не в курсе всего происходящего, — как бы мимоходом замечает девушка. Туше, Китнисс. Твоя стрела попала в цель. Я снова трибут. Пешка дошла до конца доски и повернула обратно. Плутарх приводит нас в небольшой кабинет рядом с Военным Центром. Комната напоминает склад: коробки, ящики, чемоданы занимают почти все свободное от мебели пространство. Хевенсби приближается к стоящему в дальнем углу невысокому шкафу и долго звенит связкой ключей, подбирая нужный.  — Что это? — не выдерживаю я.  — Кое-какое оборудование из Капитолия, — объясняет он. — Решили оставить все здесь, пока… В общем, сейчас все сами увидите. Не договорив, он поворачивается к нам и протягивает мне и Китнисс черные кожаные папки. Моя кажется чуть толще ее. Внутри — плотные альбомные листы, на которых рука об руку изображены девушка и мужчина — двое солдат в самой элегантной военной униформе, которую я когда-либо видела. Только один человек мог это сделать. На последней странице простым карандашом нарисованы волк с волчицей и рукой Цинны написано «Я все еще ставлю на вас». Те же слова, думаю, в своем альбоме обнаружила Китнисс. На глаза наворачиваются слезы, и я опускаю голову, чтобы никто не заметил, как сильно меня взволновало увиденное. Спасибо, Цинна. Может, ты предполагал, что нам с Хеймитчем тоже придется занять место во главе армии повстанцев. Может, просто хотел защитить нас и сделать все, что было в твоих силах, чтобы мы выжили. Ты ведь знал, как сильно мы оба хотим жить. «Я все еще ставлю на вас.» Его последние слова звучат как признание в любви. Но хватит сантиментов. И не стоит так уж долго злиться на Хевенсби: в конце концов, сделать из нас команду было не его идеей. Он тоже вынужден подчиняться. Он тоже всего лишь винтик в мясорубке войны.  — Ты говорил, что вытащил из Капитолия нашу команду подготовки. Где она? Тот заминается.  — В тюрьме. Где-то внутри начинает клокотать злость. Так, похоже, пора прекращать проводить столько времени в Штабе. Оказывается, вне его стен происходит ничуть не меньше интересного.  — Ну, и что они там забыли?  — Какое-то мелкое правонарушение, — невнятно бормочет мужчина.  — Так доставай их оттуда! Немедленно! — ору я. — У нас и без них еще полно работы! Мое настроение меняется со скоростью света— то я растрогана до слез, то обижаюсь, как ребенок, то готова растерзать всех вокруг, — и Хевенсби предпочитает не спорить. Прихватив Китнисс и велев Гейлу возвращаться на тренировку, он уходит так быстро, что я едва успеваю крикнуть ему в спину «не забудь про Эффи!». Интересно, какие слова ему придется подыскать для того, чтобы убедить капитолийку наконец присоединиться к нам? Эмоции зашкаливают, и я знаю, что виной тому даже не беременность. Я в ярости из-за того, что меня снова пытаются сделать разменной фигурой, и мне безумно страшно за Хеймитча. Время идет, пленных — ну, кроме Пита, — пытают, люди теряют веру, а мы пока ни на шаг не приблизились к нашей цели.  — Генриетта! — задумавшись, я не сразу замечаю, что мы с Фалвией остались наедине. — Цинна попросил не показывать никому раньше времени, что он вам приготовил. В этих коробках — уже готовые костюмы для тебя, Хеймитча, Китнисс и Пита. Я распоряжусь, чтобы их перенесли в отсеки, где вы живете?  — Да, наверное. Нечего им больше здесь пылиться. Внезапно меня разбирает любопытство, и я, встав на колени перед одной из коробок, осторожно приоткрываю крышку. Цинна как никто другой умел запечатлеть на бумаге красивую мечту, но в жизни все выглядит гораздо прозаичнее. Тем не менее, наши костюмы совершенны. Продумана каждая деталь, от брони до потайных карманов, чтобы прятать оружие.  — Почему коробок пять? Нас только четверо.  — Для тебя Цинна приготовил две. Странно.  — Что во второй?  — Не знаю, — удивляется женщина. — Он не разрешал никому к ней прикасаться, даже замок повесил. И о чем только думал? Ключ ведь наверняка остался у него! Выпалив все это, она уходит на поиски помощников. Мне же не дает покоя подарок старого друга. Склоняюсь над коробкой и задумчиво трогаю рукой замок — блестящий квадрат стали, впаянный на стыке крышки и основной части коробки. Не очень похоже на стилиста. Пальцы скользят по гладкой поверхности и вдруг проваливаются в небольшое углубление. Заинтригованная, я сажусь прямо на холодный пол и, приблизив лицо к замку, изучаю каждый его миллиметр. В правом нижнем углу обнаруживается замочная скважина, но не обычная, а в форме волка. Или, точнее, волчицы, — ведь я уже знаю, что ключ висит у меня на шее. Подвеска, которую два года назад подарил мне ментор, идеально встает в углубление. Замок чуть слышно щелкает, я откидываю крышку и тут же теряю дар речи — то ли от восторга, то ли от ужаса. Белоснежный шелк свадебного платья холодит ладонь, словно рукопожатие покойника. Тонкое кружево мгновенно намокает от капающих на него слез. Вдали слышатся шаги. Смахнув непрошеную влагу с лица, захлопываю крышку, вешаю на место замок и ухожу. До собрания остается час. Нас собирают в Зале Общих Заседаний — огромной комнате, способной вместить несколько тысяч жителей. На сегодняшнем собрании присутствует почти все население Тринадцатого, кроме охраны и тех, кто занимается особо важной работой. Я прихожу в зал вместе с родителями, но Боггс — высокий темнокожий мужчина, глава службы безопасности — пробирается ко мне и Китнисс сквозь толпу и предлагает нам присоединиться к Койн, стоящей на сцене. Зная, что выбора все равно нет, киваем и идем за ним. И вот мы на деревянном возвышении, по обе стороны от Президента. Позади меня стоит Рубака. Финника пока решаем не трогать, так что парень приходит в сопровождении врача и других больных. Койн дожидается, когда настенные часы пробьют шесть, и начинает. Китнисс Эвердин согласилась стать Сойкой-Пересмешницей и возглавить отряд Победителей, чтобы встать во главе повстанческого движения, своим примером вдохновить народ на подвиги во имя революции и повести за собой в светлое будущее, в прекрасный новый мир. За это Пит Мелларк и остальные пленники Капитолия будут спасены и помилованы за любое возможное преступление и, чтобы искупить свою вину, они займут почетное место в отряде и… отправятся на передовую войны. Не думала, что эта женщина сможет удивить меня еще сильнее, чем сегодня днем в Штабе. Но ей удается. Она продолжает говорить, народ — слушать, а я просто молча разворачиваюсь и ухожу. Боггс пытается меня задержать, но это не имеет значения: мне больше нечего делать в этом зале. Я все слышала и все поняла. Мы не отряд Победителей, мы — отряд Смерти. Я спасаю Хеймитча только для того, чтобы бросить на фронт, чтобы убить его. Это лишь небольшая отсрочка. Я, Китнисс, Финник и Рубака будем кривляться перед камерами, толкать возвышенные речи, грозно трясти знаменами и пластиковыми макетами оружия, пока они — Пит, Джоанна и Хеймитч — будут сражаться, проливать кровь, гибнуть от настоящих свинцовых пуль, ведя вдохновленный нами народ к победе. Не к нашей с ментором победе. В этой Игре мы, Победители, теряем все. По мере того, как все эти мысли пронизывают мое воспаленное воображение, я все ускоряю шаг. К черту ребенка. К черту меня. Хеймитч должен жить. Я пойду на фронт вслед за ним. Надо будет прихватить с собой одного из режиссеров: драматичный получится агитационный ролик. Отчего-то вспоминаются слова миссис Эвердин, которые она сказала мне утром. Прости, малышка. Мне есть, что сделать со своей жизнью и без тебя: я собираюсь пожертвовать ею ради любимого человека. Не самый плохой вариант. В госпитале пусто и тихо: весь персонал на собрании. Не разуваясь, прохожу вдоль ряда столов, толкаю дверь в лабораторию и опускаюсь на шаткий табурет. Рука тянется к животу. Она ничего не поймет, а я очень скоро все забуду. Словно этой девочки и не было. Ведь ее, собственно, и так нет. И я не могу позволить ей быть. Повторяя это много-много раз, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Клонит в сон, и я не сопротивляюсь. В воздухе витает слабый запах лекарства. Часы на стене отсчитывают последние минуты рабочего дня.