Игра на двоих

Меня будит звон разбитого стекла и острая боль от впившихся в тело осколков. Она так сильна, что заслоняет собой все остальное, все, что происходит вокруг и внутри меня. Инстинкт самосохранения срабатывает — «бежать!», —, но я не могу заставить себя пошевелиться. Продолжаю сидеть на стуле, чуть наклонившись и обхватив руками голову, и лишь смотрю, как края порванной одежды медленно пропитываются кровью из ран. Пятна на серой униформе становятся все больше и темнее. Срабатывает сирена. Её пронзительный вой оглушает меня, но в теле неожиданно, из ниоткуда появляются силы. Я резко встаю со стула и, держась за стену, иду к выходу. Гудящий шум в голове иногда прерывается хрустом осколков стекла под ногами. Уже у самой двери я вдруг поскальзываюсь и, не успев зацепиться пальцами за ручку, падаю на колени. По ногам пробегает новая волна боли. Крепко сжимаю зубы, чтобы не закричать: все равно никто не услышит. Кое-как выползаю из разгромленной лаборатории, закрываю дверь и снова опускаюсь на пол. Боюсь опустить глаза и увидеть кровоточащие порезы, а потому не нахожу ничего лучше, кроме как закрыть их и уплыть навстречу надвигающейся на темноте. Кажется, что мой обморок и возвращение в реальность разделяют какие-то ничтожные секунды. Но, оглянувшись по сторонам, понимаю, что ошибалась. В сознание я пришла давно, а все остальное время просто спала. Смутно припоминаю обрывки снов и ощущение чьего-то присутствия. Я в госпитале, в небольшой комнате всего с одной койкой. Непозволительная роскошь для Тринадцатого. Белые стены, неоновые лампы на потолке, почти незаметная дверь в противоположном углу и еще одна слева от койки. Из мебели — широкая кровать, стул и тумбочка. Чистые, явно новые простыни холодят обнаженную кожу: пока я была без сознания, кто-то снял с меня изодранную униформу и натянул на бесчувственное тело больничную сорочку, но почему-то оставил коммуникаф на запястье. Я кручу головой, пытаясь рассмотреть каждый миллиметр окружающего меня пространства. Все еще чувствую, что здесь кто-то есть. Ну, или был недавно. Налево, направо, прямо, наверх, вниз, — и снова, и снова, ещё раз и ещё. Никого. Пересчитываю лампочки, заглядываю под кровать, дергаю ящики тумбочки, всматриваюсь в каждый угол, — веду себя, как параноик, полностью подчинившись своим страхам. И только привыкнув к обстановке и убедившись, что мне ничего не угрожает, начинаю прислушиваться к собственным ощущениям. Но ничего не чувствую — все, как обычно. Сдвигаю тяжелое одеяло в изножье кровати и осматриваю себя. Ноги и руки испещрены свежими, едва затянувшимися порезами и лиловыми кровоподтеками. Покрасневшая кожа поблескивает от слоя заживляющего крема. Раны слегка щиплет, но из них хотя бы не торчат куски стекла. Воображение мигом рисует картинку, и я нервно сглатываю, стремясь избавиться от приступа тошноты. Хочу поднять правую руку, но трубка от капельницы и иголка в вене не позволяют мне двинуться с места. Присмотревшись, замечаю множество тёмных точек внутри локтевых сгибов и на предплечье. Чуть приподнимаюсь, и, держа руку на весу, осторожно сажусь на постели, и в ту же секунду дверь плавно отъезжает в сторону, впуская незнакомого мужчину в белом халате и маске.  — Как вы себя чувствуете, мисс Роу?  — Кто вы? — вопросом на вопрос отвечаю я, инстинктивно отодвигаясь на самый край койки по мере его приближения.  — Ваш лечащий врач, — спокойно, словно не заметив моего движения, поясняет он.  — Ошибаетесь, мой врач — миссис Эвердин. Позовите ее. Я не доверяю ни одному из жителей Тринадцатого. Все они, от медсестры до фермера, — шпионы Койн. Что, если этому мужчине уже известно о ребенке?  — Это невозможно, миссис Эвердин — простой лекарь, не специалист, как местные врачи, у нее пока нет необходимой квалификации. Ваша болезнь выходит за рамки ее компетенции.  — Болезнь? И что же со мной? — я пытаюсь вспомнить, что успела увидеть до обморока, но память подводит. В ушах шумит эхо от звона осколков. Мужчина долго мнется, прежде, чем ответить.  — Мы не знаем. Пока что нам не удалось это выяснить. Вам ввели несколько разных лекарств, надо подождать.  — Подождать чего? Их действия? Или моей смерти? — раздражение перерастает в злость.  — Выждать несколько часов и сделать анализы. Иначе нельзя, результаты будут такими же неясными, как ваше нынешнее состояние.  — Я в порядке!  — Вам это только кажется. Внутри закипает гнев. Я схожу с ума и не чувствую агонии? Ладно, зайдем с другой стороны.  — Что случилось тогда в лаборатории?  — Я не могу вам сказать.  — Издеваетесь?!  — Вы напрасно беспокоитесь, у нас все под контролем, — терпеливо произносит врач. Он подходит вплотную к кровати и протягивает руку, чтобы вынуть из моей руки иглу и убрать опустевший флакон из-под лекарства. Я бросаю мимолетный взгляд на его халат и убеждаюсь, что он не собирается травить меня транквилизаторами и морфлингом: из кармана торчит только тонкая черная антенна. Воспользовавшись случаем, пока мужчина сматывает длинную прозрачную трубку, резко поднимаюсь, спрыгиваю с койки, хватаю стойку для капельницы и направляю ее на мужчину. Не ожидавший нападения, он роняет стеклянный сосуд на пол, и тот разлетается на куски. Прижав острый металлический край штатива к горлу врача, тесню его к противоположной стене, в угол. Осколки ранят босые ноги, но мне некогда обращать внимание на боль.  — Вы ошиблись, — повторяю я. — Если даже со мной что-то не так, меня будет лечить только миссис Эвердин. Позовите ее, немедленно.  — Позову, как только вы перестанете размахивать перед моим лицом куском металла и выпустите меня. Рассмеявшись, перебиваю его:  — Да, конечно! Я выпущу вас, а вы вызовете медсестер, которые скрутят меня по рукам и ногам и усыпят.  — И что же вы предлагаете?  — У вас в кармане рация. Доставайте ее и связывайтесь с медперсоналом. Пусть ищут миссис Эвердин и ведут ее сюда. Врач смотрит на меня в упор, но я лишь сильнее сжимаю стойку, конец которой упирается прямо в его сонную артерию. Наконец мужчина достает рацию и тихо говорит в нее пару слов. Не проходит и минуты, как дверь снова открывается, и в помещение вбегает мама Китнисс. Я медленно отвожу оружие от шеи жертвы и, поставив стойку на место, забираюсь обратно под одеяло. Окровавленные ступни сводит от холода. Глубоко вздохнув, смотрю на замершего на месте мужчину.  — Убирайся. И передай мои слова Койн: пришлете ко мне в палату другого врача — вынесете его через пять минут вперед ногами. Ему не требуется повторять дважды: он молча кивает и уходит, держась за шею. Я откидываюсь на подушку и слабо улыбаюсь старшей Эвердин.  — Привет. Она подходит, садится на край кровати и тянется к тумбочке: в верхнем ящике обнаруживаются бинты и заживляющая мазь. Женщина просит меня убрать одеяло, после чего умело обрабатывает свежие раны на ногах.  — Расскажешь, что произошло? Стоит ей начать говорить, и я уже жалею о своей просьбе. — Ты же знаешь, что за время, пока Тринадцатый существует под землей, местным пришлось пережить несколько эпидемий?  — Слышала про оспу. Болезнь убила почти половину населения и всех детей, а остальных сделала бездетными.  — Верно, и эпидемия была не одна. Несмотря ни на что, Дистрикт выжил, пусть и с большими потерями. Оставшиеся в живых ученые захотели изучить бактерии, вызвавшие болезнь, чтобы не допустить повторения истории, и сохранили их… Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Но не верится, что у госпиталя и Научного Центра Тринадцатого так плохо с безопасностью.  — …в пробирках?  — Да. Ты, наверное, видела их, когда приходила в лабораторию. Я только киваю в ответ. Запертые шкафы со стеклянными дверцами и полками в дальнем углу комнаты.  — Та лаборатория служит для разных целей. Днем врачи лечат больных, ночью ученые проводят опыты.  — Какие?  — Точно не знаю, но, по-моему, это как-то связано с революцией. Мысли бегут слишком быстро.  — Они снова изучали вирус? Может, хотят сделать из него биологическое оружие?  — Нет, как мне рассказали, к тем пробиркам уже давно никто не прикасается: ученые узнали все, что их интересовало. Когда Президент Койн объявила о проведении общего собрания, ученые вместе с помощниками прервали опыт и покинули лабораторию, даже не закрыв ее. Насколько я поняла, в ходе последнего эксперимента что-то пошло не так и случился взрыв.  — Который задел и пробирки с бактериями? — мрачно интересуюсь я. — Не зря ведь ты начала разговор с истории об эпидемии? Теперь миссис Эвердин смотрит на меня с откровенным сожалением.  — Да. Я опускаю голову и сверлю взглядом сцепленные в замок руки.  — Я больна?  — Мы не знаем.  — Говори за себя! — не выдерживаю и взрываюсь. — Я не доверяю ни мнениям, ни обследованиям местных врачей.  — Я не знаю, — поправляется мама Китнисс. — Когда врачи поняли, что произошло, они сразу же вкололи тебе лекарство и, по приказу Койн, поместили в стерильный бокс.  — И сколько нужно ждать?  — Остался всего день: ты проспала целые сутки.  — Почему так долго?  — Мне пришлось вколоть тебе анестетик и снотворное: уколы от вирусов очень болезненны. Я хочу спросить о ребенке, но не решаюсь, опасаясь, что комната прослушивается.  — А что с…? Тем не менее, женщина понимает меня правильно:  — Пока не могу сказать: все обследования проведем завтра. Думаю, она тоже в порядке. «Нет! Не называйте его так!» — мысленно кричу я. — «Не надо никакого „она“. Это плод, ясно? Просто неопределенное „он“, просто набор клеток, ничего не смыслящий и не чувствующий… » Звучит страшно, но я правда не знаю, стоит ли радоваться этому известию. Врач встает с постели и вновь прикрепляет к моей руке иглу и трубку с лекарством. Всеми силами пытаясь заглушить внутренний голос, навязчиво напоминающий мне о так и не решенной проблеме, излишне громко спрашиваю:  — Это зачем?  — Чтобы поддержать твои силы: тебе пришлось многое пережить за последнее время. Не бойся, это не морфлинг.  — Верю, — хмуро усмехаюсь я и, повернувшись на бок, сворачиваюсь клубочком под одеялом. Хочется спать. Сквозь прикрытые веки наблюдаю, как мама Китнисс идет к двери.  — Миссис Эвердин…  — Да? Тебе что-нибудь нужно? «Помоги мне избавиться от него.»  — Нет, ничего. Я просто хотела хотела сказать «спасибо». Женщина задерживается на пороге, придерживая дверь рукой.  — Тебе следует благодарить совсем не меня.  — Больше некого.  — Я, наверное, не должна это говорить, но… Там, в приемной госпиталя, тебя нашли не врачи и даже не я.  — Кому еще понадобилось меня искать?  — Президенту Койн. Не хочу обижать старшую Эвердин, но ее слова звучат, словно бред сумасшедшей. От удивления я приподнимаюсь и сажусь на постели, не сводя пристального взгляда с врача.  — Не знаю, как так получилось, — задумчиво продолжает лекарь, —, но после собрания она оказалась в госпитале даже раньше врачей и охраны. Когда мы вернулись, то увидели, что она сидит на полу, держа тебя на руках и пытаясь остановить кровь. Медсестры поспешили ей на помощь, а врачи бросились в лабораторию. Койн распорядилась, чтобы тебя поместили в отдельную палату, и сидела здесь почти все время, пока ты спала. У меня не хватает слов для ответа, и я продолжаю молча внимать рассказу собеседницы.  — Она была в бешенстве, рвала и метала. Той же ночью без суда казнила главу Научного Отдела и начальника охраны в госпитале.  — Как?  — Их приставили к каменной стене и расстреляли.  — Ты была там? Присутствовала на казни?  — Да. Президент потребовала присутствия всего медперсонала. У твоей палаты в это время дежурил Рубака.  — А родители?  — Мне пришлось сказать им, что твоей жизни ничего не угрожает, но Койн приказала не пускать в палату никого, кроме нее самой и врачей.  — Я поняла. Еще какие-нибудь новости за время моей спячки? Миссис Эвердин улыбается краешками губ:  — Вроде нет. Все остальное — как обычно. Она уходит, а я снова откидываюсь на подушку и пытаюсь найти объяснение всем тем странностям, которые успели произойти за последние сутки. Теперь понятно, почему даже во сне я чувствовала, что не одна в комнате: здесь была Койн. Она же все это время спасала мне жизнь. Возможно, рискуя при этом своей. Зачем? Ради революции. Все ради неё. А расстрел ученого и охранника — только для поддержания порядка. Других ответов у меня нет. Остаток дня провожу в одиночестве, не вставая с постели. По телу разливается свинцовая тяжесть, я чувствую себя до отвращения слабой. Изредка проваливаюсь в сон, но мне мешают кошмары: то я стою на сцене в зале Собраний и со стороны смотрю, как меня же ставят к кирпичной стене и расстреливают в упор, то сижу на усыпанном лепестками роз полу железной клетки в подземельях Капитолия, по правую руку от Сноу и наблюдаю за пытками. Пленные сменяют друг друга, но мне не видно их лиц, а изможденные тела скрывает белоснежная униформа. Даже голоса — и те звучат одинаково. Крики боли, стоны, мольбы о смерти наполняют клетку, словно яд хрустальный бокал. Я просыпаюсь молча, просто открыв глаза, и долго лежу на спине, уставившись невидящим, как у покойника, взглядом в потолок. Медсестра приносит ужин, но аппетита нет. Отворачиваюсь к стене, накрываюсь одеялом с головой и снова ухожу в мир сновидений. На следующий день просыпаюсь от тупой, тянущей боли внизу живота. Высовываю голову из-под подушки и моментально замечаю сидящую на стуле рядом с койкой миссис Эвердин. Женщина держит в руках шприц, кусочек ваты и жгут.  — Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь беспокоит?  — Беспокоит, — я спускаю ноги на пол, сажусь напротив врача и протягиваю ей ладонь. — Сил почти нет.  — Ничего страшного, — ее успокаивающий тон действует ничуть не хуже снотворного. — Это пройдет, как только тебе перестанут давать лекарства и ты начнешь нормально питаться. Жгут сдавливает предплечье, кожу пощипывает от спирта. Я смотрю в сосредоточенное лицо мамы Китнисс, пока она делает укол и набирает кровь.  — Сколько времени займет анализ?  — Несколько часов. Но я не вижу в нем необходимости: если бы ты заразилась, симптомы появились бы еще вчера. У подобных инфекций очень короткий инкубационный период. Она быстро заканчивает и уходит, а я решаю немного размяться и медленно, пробуя силы, хожу по палате, от стены к стене. Ноги чуть дрожат, но зато так меньше чувствуется боль, которая уже начинает меня злить. Результаты анализов мне приносит сама Президент. Миссис Эвердин нерешительно пропускает ее вперед, в палату. Я вопросительно смотрю на обеих.  — Ты здорова, — со слегка натянутой улыбкой произносит Койн.  — Меня настолько сильно не хватало в Штабе? — усмехаюсь, чувствуя, как хватка ледяной руки, что сжимала желудок, наконец слабеет, а тревога уходит. Глава Тринадцатого не разделяет моего веселья и сразу переходит на деловой тон.  — Мы и так потеряли слишком много времени, солдат Роу. Пора приниматься за работу и готовить Китнисс и остальных к отведенным ролям.  — Госпожа Койн, вы позволите мне хотя бы переодеться в униформу? — язвлю я. — Боюсь, больничная сорочка не самый подходящий наряд ни для съемки агитроликов, ни для участия в общем собрании Штаба.  — Сейчас это не важно, — отмахивается она. — Вас еще не выписали, так что сегодняшнее заседание пройдет прямо здесь, в палате. С этими словами она жестом просит врача оставить нас. Дверь отъезжает в сторону, впуская озадаченного Плутарха с Фалвией, смущенную Китнисс с Гейлом и Бити, невозмутимых Боггса и Рубаку, растерянного Финника, недовольную Эффи, — все со стульями в руках. Последняя сразу же бросается ко мне.  — Генриетта!  — Привет, Бряк, — я осторожно обнимаю ее в ответ. — Уже и не надеялась увидеть тебя в нашей команде. Капитолийка — а, судя по внешнему виду, Эффи остается верна своему происхождению даже здесь, — прижимается щекой к моей щеке и еле слышно шепчет мне на ухо:  — Плутарх и остальные, конечно, обошлись со мной ужасно, но как только я услышала, что сказала Койн на том собрании о тебе и Китнисс, сразу бросила все и пришла в Штаб. Как она только могла так поступить с вами и с пленными?!  — Спасибо, Эффи. Как видишь, смогла. Еще несколько дней назад я злилась на женщину за ее слабость и вечные капризы, но теперь от раздражения не остается и следа. Она здесь. Стоит передо мной в мешковатой униформе так ненавистного ей серого цвета, в грубых армейских ботинках вместо привычных шпилек и в тюрбане, скрывающем короткий ежик волос без любимого парика и шляпки, с бледной кожей, на которой нет и грамма косметики. Могу себе представить, насколько трудно ей было показаться на людях в таком виде. Но она сделала то, что должна была, забыв обо всем, кроме нас. И все это только доказывает, насколько мы ей дороги: я, Китнисс, Пит и даже Хеймитч.  — Неплохо выглядишь. Смывай макияж почаще, ты мне больше нравишься без него, — посмеиваюсь я.  — Ах, не смотри на меня! — отчаянно восклицает напарница. — Я разбила все зеркала в своем отсеке, только бы не видеть весь этот ужас! Наш разговор прерывает деликатное покашливание Плутарха.  — Рад видеть, что ты снова в строю, солдат Роу! — Рубака делает вид, что не понял намека и, поставив свой стул ближе всех, садится рядом. Я только улыбаюсь, думая о том, как соскучилась по своему телохранителю. Мужчина протягивает здоровую руку и треплет меня по растрепанным волосам.  — Так, ну хватит! — не выдерживает Хевенсби. — Мы все, конечно, счастливы, что с тобой все в порядке, Генриетта, но пора приниматься за дело, у нас полно работы! Я вижу неприкрытое беспокойство в его взгляде, но отчего-то не могу заставить себя погасить улыбку. Мне не хватало этого. Штаба, собраний, людей. Я так привыкла каждое утро видеть на своей руке целый список того, чем можно заняться и, таким образом, отвлечься от ненужных мыслей, что смертельно заскучала, внезапно оказавшись не у дел. Слабости как не бывало, меня переполняет энергия. Я готова хоть сейчас покинуть госпиталь и отправиться на штурм Капитолия. Спрашиваю роящегося в своей папке с бумагами Плутарха, какие новости, но отвечает на мой вопрос Фалвия. Отвечает молча, поставив в изножье кровати включенный ноутбук.  — Нажми вот сюда, — командует капитолийка. Щелкаю пальцем по кнопке, на которую она показывает, и дисплей моментально загорается, демонстрируя уже готовый агитролик с Сойкой в главной роли. Удивленная их оперативностью, я готова похвалить всю команду, но только до момента, пока Китнисс — та, что на экране, — не поднимет флаг и не откроет рот.  — Народ Панема! Мы живы, мы сражаемся, мы жаждем справедливости! Вот теперь она и есть та самая кукла. Ее движения кажутся настолько неестественными, словно к рукам и ногам и впрямь привязаны невидимые постороннему глазу ниточки, а голос — чужим, что я не сразу понимаю, Эвердин ли это или ее подобие, созданное местными компьютерными гениями. Я шумно захлопываю крышку ноутбука еще до того, как ролик закончится.  — Мы хотим услышать твое мнение, Генриетта, — поясняет следящая за каждым моим движением Президент.  — А вы сами что думаете? — не могу удержаться от усмешки. Неужели она так слепа, что не видит того же кошмара, что и я?  — Я думаю уволить тех, кому принадлежала эта идея с агитроликом. Она бросает мимолетный, но выразительный взгляд на Плутарха и Фалвию.  — Вы не правы, госпожа Койн, — парирую я. — Проблема заключается не в самом замысле снять видео — иначе как вы хотите вдохновлять народ сразу всего Панема и злить Сноу, прерывая его эфиры о подавлении очередного бунта в Дистрикте? Дело в том, как происходили съемки этого ролика. На вашем месте я бы казнила тех, кто придумал использовать компьютерную графику, спецэффекты вроде дымовой машины и карточки с речью. А заодно и тех, кто сделал Китнисс этот макияж. И снова взгляд Президента обращается на бывшего Распорядителя. Я задумчиво потираю лоб, мысленно ища решение поставленной передо мной задачи. Следующий час уходит на то, чтобы объяснить всем присутствующим, что Эвердин не умеет играть на сцене. Ну нет у этой девушки актерских данных! Дискуссия набирает обороты, и мне приходится применить последний аргумент.  — Во время Тура Победителей — прости, Китнисс, что напоминаю, но без этого, видимо, никак, — мы пытались сделать то же самое. Писали речи на бумажных карточках, одевали ее, делали прически и макияж, говорили, как стоять на сцене, как смотреть на зрителей, как улыбаться, как держать Пита за руку и как целовать его. Знаете, чем все закончилось? Народ возненавидел ее. Люди увидели в ней что-то чужое и далекое им. Это уже была не их Сойка — живая, настоящая, —, но безликая и бездушная капитолийская марионетка. Китнисс произносила слова, которые ей приказывали произнести, тогда как народ полюбил эту девушку за то, что она говорила то, что думала и имела в виду то, что говорила. Вы хотите, чтобы история повторилась? Если да, то можете продолжать в том же духе. Флаг вам — точнее, ей, — в руки, простите за каламбур. Если нет, — я останавливаюсь, чтобы перевести дух, и заканчиваю, — тогда нам нужно что-то иное.  — И что вы предлагаете? Койн по очереди смотрит на каждого из присутствующих, ожидая новых идей. Проштрафившийся Хевенсби избегает ее взгляда и молчит. Я пытаюсь поставить себя на его место и думать, как человек, которому безразлично все, кроме самой революции. У которого нет привязанностей, нет любимых — нет ничего, что мешало бы использовать любые средства для достижения высшей цели.  — Я предлагаю, чтобы взрывы за спиной Сойки и разбросанные вокруг нее трупы были настоящими. В комнате повисает молчание: все пытаются понять, о чем я говорю. Самой сообразительной оказывается Койн.  — Я не позволю этому неподготовленному гражданскому лицу ради пропаганды участвовать в реальных военных операциях! Мы же не сможем защитить ее на поле боя!  — Защита Сойки-Пересмешницы будет нашей задачей, — я перебиваю женщину, забыв извиниться. Как она сама сказала, у нас мало времени, а значит, нам уже не до вежливости.  — Что? Вы готовы лететь в горячую точку вместе с мисс Эвердин?  — Не только я, но и все остальные Победители. Кроме Бити: он принесет вам больше пользы в Штабе.  — И вы думаете, я дам разрешение на ваше массовое самоубийство? — от возмущения Койн привстает с места и делает шаг ко мне.  — Думаю, да. Вы же сами поставили нам такие условия, мы всего лишь исполняем свою часть договора. Если для этого надо лететь на фронт, мы это сделаем. А дрессировать нас, словно цирковых обезьянок, не получится. Хеймитч пробовал, поверьте. Ничего хорошего из этого не выйдет, люди должны увидеть нас настоящих в настоящем бою.  — Это опасно!  — Нам всегда и везде опасно, — вмешивается в разговор Китнисс. — Я готова.  — И я, — подает голос Рубака.  — Я тоже, — присоединяется Финник. Меня приятно удивляет его собранный вид и разумный взгляд. Впервые за все время, проведенное в Дистрикте-13, я вижу в парне того самого Одэйра, который победил на Голодных Играх. И это не может не обнадеживать.  — А если вас всех убьют? Мы все переглядываемся и разрываем тишину громким смехом. Койн смотрит на нас, как на сумасшедших.  — Главное — успейте снять нашу смерть на камеру. Плутарх одобрительно усмехается, Койн качает головой и не сводит с меня глаз. На этом собрание заканчивается, и миссис Эвердин выгоняет всех из палаты, повторяя, что мне надо отдохнуть.  — Когда меня выпишут? — интересуюсь у врача, пока та прикрепляет очередную капельницу к стойке.  — Через пару дней, — лаконично отвечает она.  — Я здорова! Зачем лекарства?  — Тебе нужно набраться сил, Генриетта. И порезы еще не зажили до конца. Я рвусь в бой до конца.  — Но…  — Это приказ, солдат Роу, — сухо говорит женщина.  — Ясно. Старшая Эвердин вставляет мне в руку иглу, поправляет капельницу, но странно медлит, будто ждет, что я продолжу разговор. Мне нужны какие-то доли секунды, чтобы понять, в чем дело: женщина слышала о наших планах и о предстоящей поездке на фронт. И, как врач, она знает что это невозможно, пока… «Помоги мне избавиться от него.» Но слова застревают у меня в глотке, когда я вижу, что мы не одни. Президент Койн стоит у двери и внимательно наблюдает за нами. Лекарю приходится уйти, и мы с ней остаемся наедине. Отчего-то я чувствую себя неловко.  — Еще два дня, — нахмурившись, повторяю слова врача. — А как же полет в Дистрикт и съемки агитролика? Она двигает свой стул ближе к койке.  — Мы сегодня же найдем максимально безопасное место. Бити говорил, что Капитолий на днях разбомбил Дистрикт-8, и там сейчас относительно спокойно. Для начала туда отправятся Китнисс и Рубака. Вы с Финником пока останетесь здесь.  — Почему?  — Парню все еще продолжают давать лекарства, а ты будешь нужна мне в Штабе. И не спорь, это мое окончательное решение. Почему-то, когда я слышу этот ее тон, на ум приходит сравнение со строгой матерью и непослушной дочкой. Это странно, знаю. Но ничего не могу поделать со своим богатым воображением.  — Вы не видели моих родителей?  — Я захожу к ним каждый вечер, чтобы сказать, что с тобой все в порядке.  — Зачем тратить время? Могли бы послать помощника.  — Твои родные сильно беспокоятся за тебя, и я их понимаю. Они бы не стали слушать объяснения какого-то слуги, а моим словам, думаю, верят.  — Понимаете?  — Представь себе, — улыбается женщина. Я не отвечаю: слишком хочется спать. Но Президент не уходит. Сквозь подступающий сон чувствую, как она протягивает руку и гладит меня по волосам. Возможно, это мне уже снится. Возможно, в той последней капельнице был морфлинг, и сидящая на моей постели Альма Койн — всего лишь еще одна галлюцинация. Наверное, поэтому я незаметно перехожу с ней на «ты».  — Ты могла заразиться… Зачем было рисковать?  — Я не рисковала. Я болела оспой во время эпидемии и выжила. Теперь мне уже ничто не грозит.  — Значит, это все-таки была оспа?  — Да. Тебе вовремя вкололи лекарство. Где-то в глубинах сознания бьется какая-то страшно важная мысль, но я не успеваю поймать ее.  — Почему ты не отпускаешь меня в Восьмой? Не хочешь лишиться сразу всех своих Соек-Пересмешниц?  — Это слишком опасно.  — Для дела революции?  — Глупая. Для тебя. Вопросы становятся все более личными, а ответы — странными.  — Как ты нашла меня в тот вечер? И почему стала искать?  — Никогда не снимай с руки коммуникаф. Первое, что я вижу, открыв глаза следующим утром, — пустой деревянный стул. Вчерашний разговор с Койн кажется сном, причудливо-безумным, но отнюдь не кошмарным. Потянувшись, откидываю одеяло, аккуратно вытаскиваю иглу из вены и, прижав место прокола пальцем, встаю с койки. Взгляд как-то машинально падает на простыню и сразу цепляется за три алых пятна на белоснежной ткани. Стараясь не поддаваться панике, стаскиваю ее с кровати и иду в ванную — именно туалет и душ, как мне объяснила медсестра, прячется за второй дверью. Смяв окровавленное белье и бросив его в угол, захожу в душ и задергиваю полупрозрачную занавеску. Холодно; по коже пробегают мурашки, и я, передернув плечами, торопливо кручу вентиль крана. Подставляю лицо и руки под тонкую струю теплой воды и пытаюсь согреться. Ушедшая было боль возвращается, в десять раз сильнее прежней. В голове шумит, перед глазами прыгают черные точки. Мне так больно, что хочется потерять сознание и ничего не чувствовать. Я сжимаю виски руками, но тут все тело будто пронзает разряд тока. Боль, словно пуля, проходит навылет, от спины к животу, и вниз, и вниз. Меня буквально разрывает на части. Сгибаюсь пополам, хватаясь за живот и медленно опускаюсь на выложенный кафелем пол душа. Внутри разгорается пламя. Я прижимаюсь щекой к холодной плитке и замираю, надеясь, что приступ пройдет так же быстро и неожиданно, как начался. Тело живет своей жизнью, дергаясь в судорогах. Сердце бьется со скоростью много сотен ударов в минуту. Вдох. Выдох. Считать до десяти. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем все заканчивается. Колени трясутся, и я шарю пальцами по стене в поисках какой-нибудь выемки, за которую можно было бы ухватиться, чтобы встать. Наконец, мне это удается, и я снова протягиваю ладони к воде, бегущей из крана. Но, увидев на них кровь, останавливаюсь на полпути и опускаю взгляд на пол. По телу стекают размытые алые струйки. Я стою в луже крови, разбавленной водой, а у моих ног лежит огромный ярко-красный сгусток. Вода постепенно смывает кровь, обнажая мутно-белый пузырь, надорванный с одной стороны. В месте разрыва виднеется что-то маленькое, нежно-розового цвета. Не понимая, что делаю, опускаюсь на колени и присматриваюсь. Когда глаза наконец различают, что это, я очень хочу отшатнуться, зажмуриться до боли в глазах и истошно закричать. Но не могу — тело цепенеет и не повинуется мне, а горло сжимает спазм. Из жемчужного шара ко мне тянется миниатюрная человеческая рука. Не удержавшись, трогаю ее кончиком указательного пальца. Все по-настоящему: я ощущаю прикосновение нежной кожи, чувствую еще живое тепло и даже различаю крошечные ноготки. Но ее пальцы уже никогда не сомкнутся вокруг моего. Я ошибалась, думая, что это существо в моем животе — еще даже не человек. Что его вообще нет. Она была, эта девочка. Моя дочка. Моя Элион.