Игра на двоих

— Я хочу уйти. Прямо сейчас. Миссис Эвердин отрывает взгляд от чьей-то медкарты и откладывает в сторону ручку. Готовая покинуть госпиталь даже без разрешения врача, я стою в дверях приемной и крепко держусь рукой за косяк. Не потому что боюсь упасть, но для того, чтобы не сорваться с места и не побежать прочь. Женщина только вздыхает и делает вид, что не замечает направленных на нас внимательных взглядов местных врачей и медсестер.  — Генриетта, мы же это обсудили.  — Все изменилось. Мне надо уйти.  — Возвращайся в палату, — не сдается мама Китнисс, — и жди меня. Я сейчас приду. Теперь белая комната кажется мне слишком маленькой: чем дольше я здесь нахожусь, тем меньше она становится. Стены надвигаются на меня, словно хотят раздавить. Трудно дышать, не отпускает ощущение тяжести в груди. Мне повсюду мерещится кровь: алые потеки на стенах, бурые пятна на аккуратно застеленной постели, темные лужи на полу. Воздух пропитан приторным запахом смерти. В углах прячутся чудовища — дети-переродки с маленькими изуродованными телами и горящим взглядом глаз, налитых кровью и жаждой мести. Они протягивают ко мне крошечные руки с несуразно длинными скрюченными пальцами. Я прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза. Но они еще здесь. И они все ближе. Видения исчезнут, стоит мне только выйти отсюда, из этих пропахших лекарствами стен. Я вернусь в Штаб, получу выговор от Альмы Койн, надену на голову тяжелые наушники, прослушаю последние сообщения из Капитолия, узнаю, что восстание продолжается и первый агитролик снят, и забуду обо всем, случившемся сегодня утром. И даже ночью, придя в отсек и без сил упав на кровать, буду думать только о революции и Хеймитче. В моих мыслях не будет места ничему и никому другому. Иначе нельзя. Иначе — проигрыш. Иначе — безумие. Я не справлюсь, не удержусь на поверхности и утону в море бьющих через край эмоций. Ощущение беспомощности, чувство вины, злость, неуверенность, страх, сожаление, тревога, — все они раздавят меня, если я не спрячу их в железный ящик, не закрою на ключ и не задвину его в самый дальний угол. Ведь рядом нет никого, кто сделал бы это за меня, да и я совсем не уверена, что хочу чьего-то присутствия. Поток мыслей прерывает тихий стук. Я отхожу от двери, позволяя створке отъехать в сторону и впустить врача в палату.  — О чем ты? Что изменилось? Складываю руки на груди, будто уже предвижу обвинение в глазах и в тоне миссис Эвердин и пытаюсь защититься.  — Ее больше нет. Говорю и сразу отвожу взгляд. Между нами повисает тягостное молчание.  — Как это случилось? — нарушает тишину женщина. Я качаю головой:  — Не имеет значения.  — Ошибаешься, девочка, это важно. Не для нее — для тебя. Тебе может понадобиться помощь.  — Я в порядке, — обрываю ее, догадываясь, что она скажет, и не желая это слушать. — Крови было много, но сейчас все нормально. Ничего не болит, кровотечений нет. Жить буду. И, стараясь побыстрее закрыть тему моего самочувствия, кивком указываю на распахнутую дверь в ванную комнату.  — Она там, в углу, в простыне. Я… я не знаю, что с этим делать.  — Не хочешь похоронить ее? — осторожно интересуется врач. Она делает шаг ко мне, но я отступаю назад. Голос начинает предательски дрожать.  — Нет. Уберите ее… пожалуйста. Выбросьте. Уничтожьте, чтобы никто не узнал, и выбросьте.  — Ты уверена? Из груди рвется крик, и я едва сдерживаюсь.  — Да. Отпустите меня, я не хочу этого видеть.  — Как скажешь, — тихо соглашается мама Китнисс. — Сейчас принесу униформу. Пять минут спустя я с необъяснимым облегчением натягиваю на замерзшее тело серую ткань. Врач останавливает меня на выходе из палаты.  — Мне очень жаль.  — Не стоит, миссис Эвердин. Я не жалею. Она не слышит меня. Ну, или не относится к моим словам всерьез. Я ведь не единственная из ее пациенток, кто потерял ребенка, и женщина знает, какой бред способны нести эти несчастные.  — У тебя еще будет шанс. Когда-нибудь. Я улыбаюсь, а по ее лицу пробегает тень страха. Когда-нибудь никогда.  — Не будет, и вы это знаете. Оспа позволила мне прожить свою жизнь, но не даст возродиться в ком-то другом. Во взгляде женщины — неприкрытые сожаление, но она не сдаётся и выполняет свой долг до конца:  — Если что-то случится и ты почувствуешь себя плохо, сразу же приходи. Улыбка становится еще шире и еще безумней.  — Не случится. Или случится, но не скоро. Я заплатила Смерти по всем счетам. Она получила от меня новую жертву, а я — ещё одну отсрочку. Бедная женщина смотрит на меня как на сумасшедшую. Улыбка превращается в хищный оскал. Посмотрим, кто из нас первым лишится рассудка. Я поворачиваюсь и ухожу, не сказав больше ни слова. Внешне спокойная, но внутри все дрожит от напряжения. Цены растут. Что, если в следующий Смерть пришлет мне счет с именем Хеймитча? Когда в моем сознании впервые промелькнуло слово «выкидыш», мысль, что не давала мне уснуть прошлой ночью, вернулась. Я ведь уже знала о смерти ребёнка: поняла это, как только Койн произнесла слово «оспа». Может, несколько часов, разделявших взрыв и первый укол, не хватило, чтобы убить меня, но оказалось достаточно для Элион. Может, лекарство, спасшее жизнь мне, убило её. А может, она поняла, что ей не рады, и решила избавить меня от сложностей выбора. Мне никогда не узнать, почему случилось так, как случилось, и это, наверное, к лучшему: смысла в этом знании все равно нет. Мне хотелось, чтобы ее не стало, чтобы она растворилась под струей воды или просто исчезла в сливном отверстии. Когда оцепенение прошло, я вышла из душа, подняла с пола кусок окровавленной ткани и накрыла им ребёнка. Я не смогла даже взять её на руки — почувствовать тяжесть крошечного тела, прижать его к груди, выдавить из себя хоть каплю жалости, хоть одну слезу. Ничего не смогла: боялась. Но даже страх был неправильным, эгоистичным — за себя, за свою жизнь, за свое тело. Со мной было все в порядке — кровотечение прекратилось, боль ушла, — и страх исчез, уступив место разуму, но не чувствам. Словно кто-то вставил в моё ухо наушник и диктовал мне, что делать, прямо как в нашем плане вылазки в Восьмой, все только по инструкции. Взять простыню, бросить на пол, осторожно, кончиками пальцев поправить края, чтобы ткань закрыла собой весь пузырь, перешагнуть через него, повернуть вентиль до упора, подставить голову под струю ледяной воды. Раскрыть рот в немом крике, сжать руками голову, крепко зажмуриться. Глубоко вздохнуть и громко закашляться от попавшей в глотку воды. Смыть кровь, судорожно, вслепую водя руками по телу. Открыть глаза, увидеть алые следы от пальцев на белом кафеле, смыть и их. Еще раз перешагнуть через простыню, выйти из душа и вытереться грубым полотенцем. Натянуть сорочку, забыв о маленьком красном пятне на белой ткани, и уйти, ни разу не оглянувшись. Я вела себя так, будто ничего не случилось, будто меня это не касалось, зная, что иначе не справлюсь. На этот раз мне не просто казалось, что я всего лишь свидетель чужой беды, — я действительно была им, не желая признать себя главным действующим лицом трагедии. Жертва или убийца — я не хотела быть никем из них. Одиннадцать часов. В Штабе сейчас кипит работа по подготовке Китнисс к первой вылазке на фронт, а в Учебном Центре только что начались занятия. Куда пойти? Ноги несут меня в сторону жилых отсеков. Надо показаться на глаза родителям. Следующие полчаса потеряны: семья готова задушить меня в объятиях.  — Президент Койн очень беспокоилась за тебя, — замечает мама. — Поблагодари ее от нас при встрече.  — Обязательно, — с моего лица не сходит чуть виноватая за причиненные им волнения улыбка, а мысли сменяют одна другую. Почему? Еще одна задача, которую мне только предстоит решить. Но это позже, позже. Сейчас — время для семьи. После — обед. Получив свою порцию овощного рагу, устраиваюсь за столом и моментально ловлю заинтересованный взгляд сидящего неподалёку Президента. Приподнимаю уголки губ и киваю в ответ. «С возвращением». «Спасибо».  — Выписалась раньше? — слышу, едва перешагнув порог ее кабинета.  — Кто-то вчера сказал мне, что у нас много работы, — в её голосе нет упрека или недовольства, а потому я чувствую себя чуть более уверенно и даже вспоминаю о чувстве юмора. — Китнисс и Рубака уже в Восьмом?  — Да. Плутарх и Фалвия отправились с ними.  — Интересно, мне хоть кто-нибудь остался? Вот с кем я теперь буду работать в Штабе? — ворчу себе под нос. Но в комнате слишком тихо, и Койн слышит каждое моё слово.  — Солдат Одэйр, Бити и Эффи. Достаточно?  — Смотря что придётся делать. Вы, кажется, говорили, у вас есть задание для меня?  — Да. Хевенсби привёз из Капитолия диски с записью Голодных Игр. Тебе нужно отобрать те, в которых участвовали повстанцы, просмотреть и вырезать из них самые запоминающиеся моменты. Те, которые могут пригодиться для будущих промо-роликов. Я моментально понимаю замысел Президента — ну, или того, кто предложил использовать записи с Арены.  — Хотите напомнить народу, ради чего мы сражаемся? Женщина кивает:  — Хочу намекнуть им, что у каждого из вас были причины присоединиться к Сойке-Пересмешнице, и показать, что у каждого из них есть ничуть не менее важные причины присоединиться к вам.  — Неужели вы думаете, что простого намёка хватит?  — Ты недооцениваешь народ Панема, — качает головой Койн. — Сейчас им достаточно даже жалкой крохи надежды, чтобы вновь подняться на бой. Я пожимаю плечами — ей лучше знать, — и послушно иду к невысокому комоду в дальнем углу, из открытого ящика которого видны высокие стопки дисков в пластиковых упаковках. Беру часть и поворачиваюсь к двери, чтобы идти в Штаб, но Президент останавливает меня.  — Можешь остаться здесь. Сегодня нас всего двое, места хватит.  — Вы отпустили в Восьмой даже Боггса?  — Сейчас в охране нуждается солдат Эвердин, а не я.  — Бити?  — В лаборатории, — её ответы настолько молниеносны, словно ей известно каждое слово, которое я только готовлюсь сказать. Отчего-то мне неудобно спрашивать, чем он там занят. Но так как оставаться наедине с этой женщиной хочется ещё меньше, отваживаюсь задать последний вопрос:  — Могу я вызвать Эффи? Мне бы не помешала её помощь. Последние слова — чистая правда. Как-то неуютно при мысли о том, что придется в одиночку встречаться с демонами своего прошлого.  — Не стоит, — отвечает Койн, уже успевшая сесть за свой стол и уткнуться взглядом в ноутбук. — Ты прекрасно справишься сама. Пусть это останется между нами, но меня до дрожи в руках раздражает эта капитолийка. Мне не остаётся ничего, кроме как подчиниться. К её рабочему столу приставлен ещё один, тоже с компьютером, — места и правда хватит. Беру штук двадцать дисков, аккуратно складываю их на гладкую деревянную поверхность и опускаюсь на стул. Теперь нас разделяет всего полтора метра, клубок проводов, кипа бумаг и два монитора.  — Вы и раздражение? Вот уж не думала, что такое возможно, — тихо говорю я, будучи не в силах сдержаться, но надеясь, что жужжание техники заглушит мой голос. Нерешительно выглядываю из-за ноутбука и моментально ловлю встречный взгляд Койн. Серые глаза смеются.  — Я всего лишь человек, если ты об этом. Я знаю, что такое эмоции, и умею их испытывать, но чаще всего не считаю нужным этого показывать.  — Не хотите тратить время? Теперь смеются не только бесцветные глаза, но и бескровные губы.  — Может, и так. По губам пробегает усмешка.  — Мне надо извиниться?  — За что?  — Вас, с вашим отношением ко времени и не стоящим его чувствам, наверное, безумно раздражает не только Бряк, но и мы с Китнисс.  — Почему ты так думаешь?  — Ну, — мне кажется удивительным, что она не понимает мою мысль, ведь это так очевидно, — мы всегда такие эмоциональные на собраниях. Бледнеем от волнения и страха, краснеем от злости, расстраиваемся из-за каких-то неудач, размахиваем руками и кричим, когда не согласны…  — Насколько мне известно, врачи классифицировали солдата Эвердин как умственно дезориентированную, поэтому я не уверена, может ли она контролировать своё поведение.  — Это неудивительно после того, что она пережила, — в любом другом случае я вряд ли стала защищать Китнисс, но, если выбирать между ней и Президентом Тринадцатого, не задумываясь приму сторону Сойки-Пересмешницы, пусть она и думает, что я против неё.  — Нам всем пришлось несладко, — спокойно парирует собеседница. — Тебе, мне и остальным.  — Меня вы тоже считаете психически нестабильной?  — Нет. Ты — один из самых разумных людей, которых я когда-либо встречала. Неожиданно. Я хочу прервать затянувшийся разговор по душам и приняться за работу, но любопытство берет верх.  — А еще ты живая, — продолжает Койн. — Отсюда и эмоции. Это то, чего мне порой очень не хватает. Не эмоций — жизни.  — В вас?  — Скорее, рядом со мной. Ее улыбка вдруг становится грустной.  — Ты мне очень нравишься, Генриетта. Помни об этом, когда в следующий раз захочешь обвинить меня в предвзятом к тебе отношении. Я молча смотрю на женщину, и уже сложившийся в моем сознании образ неожиданно рушится. Она непростительно непоследовательна. Обращается на «вы», зовет «солдат Роу», говорит холодно, смотрит равнодушно. Переходит на «ты», называет по имени, смягчает тон и улыбается глазами. Ведет себя так, словно сама еще не определилась в отношении ко мне. Не похоже на Альму Койн — жесткого, даже жестокого, твердого, властного, циничного, решительного, непоколебимого, уверенного главу Дистрикта-13.  — Я запомню, госпожа Президент. Я не верю ни одному вашему слову, но запомню все, что вы сказали. Та растерянно пожимает плечами:  — И не надеялась, что поверишь. Ты, должно быть, ненавидишь меня за ту историю с пленными. Я не буду извиняться: как ты сама сказала, у каждого из нас свой путь, своя цель и свои средства для ее достижения. Но, несмотря на все это, мне бы очень хотелось заслужить твое доверие. Я негромко фыркаю. Напоминает союзы трибутов на Арене. Она притворится моей напарницей и лучшей подругой, а затем не моргнув глазом отправит меня на смерть.  — Ты можешь обращаться ко мне по имени, когда мы остаемся наедине. Это уже слишком. Терпение заканчивается:  — Почему вы так со мной? Зачем вам мое доверие?  — Я… Ее перебивает оглушительный стук в дверь, удар деревянной створки о косяк и ворвавшаяся в кабинет Эффи.  — Почему мне никто не сказал, что мою Генриетту выписали?! Я сижу к Президенту так близко, что замечаю, как дергается ее правый глаз при виде капитолийки.  — Вашу Генриетту? — недовольно протягивает она. — Солдат Роу ушла из госпиталя вопреки совету врачей и моему прямому приказу! Я дала ей задание и велела работать у меня на глазах, чтобы не допустить новой самодеятельности. Еще вопросы? Проигнорировав ее последний выпад, Эффи обращается ко мне:  — Бити кое-что приготовил для тебя, дорогая. Это займет от силы полчаса. Идем? Тебе понравится, обещаю. Я вопросительно смотрю на Президента. И снова этот отчужденный тон:  — Вы можете сделать небольшой перерыв и продолжить работать в Штабе, солдат Роу. Отберите необходимые записи, возьмите в помощники мисс Бряк и приступайте. Эффи ждет меня в коридоре, пока я роюсь в ящике комода. К счастью, на каждую упаковку наклеены кусочки бумаги с номером Голодных Игр и годом их проведения, так что я без труда нахожу все нужные для роликов записи и, захватив с десяток дисков, собираюсь покинуть рабочий кабинет Президента, не медля ни секунды. Ее последние слова настигают меня, когда я толкаю тяжелую дверь.  — Я спасаю тебе жизнь не для того, чтобы убить в нужный момент. Я делаю это, потому что хочу, чтобы ты жила. Вспоминаю неприкрытую ревность в голосе Койн, когда Эффи попыталась заявить на меня свои права, и моя продуманная на сто шагов вперед защита дает трещину. Президенту нет смысла плести какие-то интриги, пытаясь втереться ко мне в доверие и заставить меня играть по своим правилам: я и так связана по рукам и ногам и не сделаю и шага в сторону от договора. Пока Хеймитч в Капитолии, мной можно манипулировать как безвольной куклой, и я готова выполнить любой, самый безумный и самый жестокий приказ главы Тринадцатого без всяких клятв в вечной дружбе. Сближение с Китнисс было бы для нее куда более выгодным, ведь власть, которой обладает Сойка-Пересмешница, растет день ото дня. А я никто, всего лишь еще один повстанец, которому посчастливилось — или не повезло? — оказаться ближе других к символу революции. Может, стоит дать Койн шанс? Не как Президенту, но хотя бы как человеку?  — Я подумаю над твоим предложением. Говорю и резким движением закрываю за собой дверь, словно испугавшись своих слов. Спецотдел Обороны, куда спешим мы с Эффи, находится глубоко внизу, ниже расположены только тюрьма и особый бункер на случай внешней атаки. Весь этаж занимает множество комнат, лабораторий, складов и залов для испытания нового оружия. Солдаты-охранники пропускают нас внутрь лишь после тщательного досмотра. Бити ждет внутри, у входа. Приветливо кивнув, он разворачивается и, ловко управляя своим суперсовременным инвалидным креслом, катится в сторону склада.  — Я приготовил оружие для всей команды, — поясняет он. — Плутарх до последнего настаивал на пластиковых муляжах, но я не стал его слушать: мало ли, в какую передрягу вы попадете.  — Ты знаешь, что Китнисс уже в Восьмом?  — Конечно, — невозмутимо отвечает он. — Хоть я и практически не вылезаю из лаборатории, кое-какие новости до меня все же доходят. Китнисс, Гейл и Рубака приходили ко мне сегодня утром. Ты бы видела, как загорелись глаза Эвердин, когда она увидела свой новый лук.  — Что-то особенное?  — О, не просто особенное! Самое совершенное из того, что я создавал, — в его голосе слышна гордость, но нет ни намека на хвастовство. Я делаю вид, что обиделась:  — Отлично, Бити, а мне хоть что-нибудь достанется? Я, конечно, понимаю, что Сойка у всех на первом месте, но на поле боя она будет не одна. Кто, по-твоему, будет ее прикрывать? Гений только смеется в ответ.  — Зря стараешься, Генриетта. Для тебя у меня тоже кое-что есть, ничуть не хуже. С этими словами он приближается к стойке охраны и протягивает солдату пропуск. Тот изучает пластиковую карточку так долго, словно никогда не видел ни ее, ни обладателя, после чего бросает вопросительный взгляд на нас.  — Они со мной, — объясняет изобретатель. Еще одна проверка — имя, номер, пальцы, глаза, ДНК, — и нас, наконец, пускают внутрь. Увидев арсенал оружия, я лишаюсь дара речи и, забыв о присутствии Эффи и Бити, почти бегом бросаюсь к полкам. Выбор поражает воображение: в этом огромном зале, кажется, собрано все прошлое, настоящее и будущее войны. Ножи, кинжалы, копья, мечи, дротики, духовые трубки, арбалеты, луки и стрелы, бомбы, мины и гранаты, пистолеты, пулеметы, автоматы, ружья и даже пушки, — я не знаю и половины названий того, что вижу. Оглядываюсь по сторонам, стараясь увидеть как можно больше, а в моем воображении уже разыгрываются грандиозные в своем масштабе сцены битв. Замечтавшись, не сразу замечаю подъехавшего ко мне Бити, держащего в руках что-то, внешне сильно напоминающее футляр для музыкального инструмента.  — Это тебе. И только попробуй сказать, что твое оружие хуже лука Китнисс. Принимаю подарок, осторожно опускаю его на пол и чуть дрожащими от нетерпения пальцами нажимаю на металлические замки. Слышится негромкий щелчок. Я откидываю тяжелую крышку, опускаю взгляд и моментально влюбляюсь в свою новую напарницу. Пальцы скользят по гладкому стволу, ощупывая каждую деталь и бессознательно ищут спусковой крючок, а в ушах звучит тихое эхо выстрелов, несущих смерть любому, кто попадет в прицел. Мое оружие намного лучше лука Эвердин, каким бы совершенным тот ни был.  — Ну, и кому выпала честь сделать из меня снайпера? — интересуюсь я, не отрывая ни взгляда, ни рук от винтовки.  — Главе охраны, — ухмыляется довольный моей реакцией изобретатель.  — Боггсу? — вспоминаю роботоподобного помощника Койн. — Значит, на ближайшие дни веселье мне гарантировано. Спасибо, Бити. Она прекрасна. Как ты узнал, что мне нужно?  — У тебя идеальное зрение и твердая рука, я видел это на Арене. Кроме того, я приготовил для тебя несколько ножей, на случай внезапного нападения и для ближнего боя. В твоей униформе есть специальные потайные карманы для дополнительного оружия. Я бережно достаю винтовку из углубления, вскидываю ее к плечу и прицеливаюсь.  — Не здесь! Хочешь, чтобы весь бункер взлетел на воздух? — взвизгивает Эффи.  — Она даже не заряжена, Бряк!  — Дождись возвращения Боггса, узнай, где находится испытательный полигон, — вот там и пали по всему, что попадется под руку! — не успокаивается капитолийка, явно не понимая, как обычное ружье может вызвать такой восторг. С нескрываемым сожалением убираю оружие обратно в футляр, благодарно улыбаюсь гению, и плетусь за напарницей в Штаб. Следующие несколько часов мы просматриваем записи Голодных Игр и отбираем самые душераздирающие моменты. Я не компьютерный гений, и правильно смонтировать целое видео мне, конечно, не под силу, но кое-какие начальные навыки у меня имеются: еще в самом начале моего пребывания в Тринадцатом кто-то из помощников Президента обучил меня простейшим приемам работы с ноутбуком. Поэтому сейчас мне не стоит особого труда вырезать необходимые фрагменты и сохранить их на отдельный диск, чтобы затем команда местных специалистов сделала из них очередной агитролик. Гораздо сложнее смотреть на себя и Хеймитча на Арене, поэтому, когда очередь доходит до наших Игр, я не выдерживаю и прошу Эффи о помощи. Теперь она ломает голову над тем, что лучше показать народу Панема в нашем промо-видео, а я лишь слушаю ее указания и бездумно вырываю нужные кадры из контекста. Мне непонятно, зачем включать в агитролик Семьдесят Третьи Игры: в моей победе не было ничего бунтарского, лишь желание жить.  — Я же не Китнисс, Эффи. Я не только никого не спасала, но своими руками убила почти треть соперников, причем только ради собственного блага. Вспомни, как народ отреагировал на мою победу. И как, по-твоему, он воспримет мой призыв к восстанию?  — Людям это уже не важно, — возражает капитолийка. — Думаешь, им есть дело до твоих мотивов? Главное для них то, что теперь ты — в рядах повстанцев, сражаешься за дело революции рука об руку с Сойкой. Китнисс и компания возвращаются поздно вечером, избитые и истекающие кровью. Боггс несет Эвердин на руках, остальные ковыляют позади. Я кидаюсь навстречу хромающему Рубаке и, закинув его руку себе на плечо и обняв за пояс, помогаю добраться до госпиталя. Пока врач обрабатывает раны, мужчина тихо пересказывает мне последние новости из Восьмого, которого, похоже, больше нет. Стоит мне услышать о новом налете бомбардировщиков, как в душу закрадываются сомнения. Дистрикт разбомбили буквально за день до появления там Китнисс, значит, сегодняшнее нападение было покушением на жизнь Сойки и одновременно наказанием Восьмого. Ведь, приняв Эвердин, они, по словам Сноу, совершили государственную измену. Всем вновь прибывшим нужны лечение и покой, но никто, кроме Китнисс, не соглашается остаться в госпитале. Однако ее как раз не спрашивают: в Штабе она сейчас не нужна, а вот режиссеру и ее помощникам предстоит долгая ночь. Койн дает нам час на ужин и отдых, после чего собирает всех у себя в кабинете, чтобы выслушать краткий отчет о случившемся.  — За Дистриктом следили, — докладывает Хевенсби. — Президент моментально узнал о нашей вылазке. Пока бомбардировщики стирали Восьмой с лица земли, Сноу показал несколько кадров в прямом эфире и заявил, что это — предупреждение всем мятежникам. Плутарх — единственный из всей команды, кто вернулся в Тринадцатый невредимым. Это понятно: как руководитель операции, он остался в планолете и следил за происходящим сверху. Но меня все равно безумно злит его спокойствие, ведь это та самая уверенность человека, который делает вид, что руководит войной, так ни разу не встретившись с ней лицом к лицу на фронте.  — Вам удалось что-нибудь снять? — обращается Президент к Крессиде. Молодая женщина-режиссер, капитолийская протеже того же Хевенсби, утвердительно кивает:  — Да. Это прозвучит жестоко по отношению к погибшим жителям Восьмого, но та бомбежка пришлась нам очень кстати. Я кривлю губы в скептической улыбке: на этот раз в хорошей игре актрисы сомневаться не приходится, а вот в квалификации капитолийских режиссеров-операторов, наверное, стоит. «Ладно», — мысленно вздыхаю, — «снять Китнисс на камеру хуже, чем это сделала Фалвия, невозможно. Значит, у нас есть шанс». Президент отправляет режиссера и ее команду в лабораторию. Плутарх остается в кабинете, чтобы согласовать наши дальнейшие действия. Гейла и Рубаку отпускают домой, в жилые отсеки, а я подхожу к Боггсу и нерешительно спрашиваю:  — Бити сказал, что ты будешь учить меня стрелять. Когда мы начнем? Тот выжидающе смотрит на свою ученицу, считая, что задавшая вопрос сама на него и ответит. Из глубин кабинета до нас доносятся несколько слов из разговора Хевенсби и Койн, и я понимаю, что вторая вылазка не за горами, и на этот раз в съемках придется участвовать не только Китнисс, ведь мы полетим в Двенадцатый. И еще я понимаю, что не одна Крессида не будет спать этой ночью. Не страшно, еще успею выспаться. Например, после смерти, если не сумею защититься, когда в меня полетят бомбы Президента Сноу.