Игра на двоих

— Целься… Стреляй! Как я и думала, тренировка занимает всю ночь: Президент приказала Боггсу обучить меня стрельбе, и тот подошел к делу со всей присущей ему ответственностью. Может, в повседневной жизни в нем и есть что-то от человека, но сейчас это — солдафон. Я до боли прижимаю приклад к плечу и почти не чувствую его отдачи при выстреле. Мишени взрываются одна за другой, стоит разрывным пулям попасть в цель. Воспаленное воображение рисует на месте бездушных кусков фанеры людей, от простого солдата-миротворца в грязно-белой униформе до Президента Сноу в белоснежном фраке с красной розой на лацкане, и с каждым «убитым» противником мне становится легче. Слепая ярость прозрела. Я знаю, что не промахнусь, когда придет время стрелять по живым мишеням. Только закрыв прицел и опустив винтовку, я понимаю, как сильно устала. Руки и тело немеют от непривычной позы, глаза способны различить лишь дымящиеся обломки, а в ушах еще звучат выстрелы и взрывы, перемежающиеся комментариями Боггса. Глава охраны оказывается еще более строгим тренером, чем мой бывший ментор, но все же, в самом конце, я удостаиваюсь от него скупой похвалы. Мы уходим со стрельбища за час до момента, когда прозвенит будильник и проснется все население Дистрикта. Очень хочется спать или хотя бы выпить чашку кофе, чтобы продержаться еще сутки, но вместо этого я возвращаюсь в свой отсек и скрываюсь в ванной комнате. Долго стоять под душем не получится — воду здесь экономят еще сильнее, чем еду, —, а потому я поворачиваю вентиль влево и всего одну минуту прыгаю под холодными струями. Память услужливо подсовывает кровавую картину прошедшего дня, и я, утратив контроль, прикладываю руку к животу. Такой же плоский, как и всегда. Внутри все сжимается — словно от голода, но как-то уж слишком тоскливо. От пустоты. Нет. Нельзя, слышишь? Упрямым жестом подставляю голову под струю воды и зябко передергиваю плечами. Холод перекрывает все остальные чувства. Освежившись, переодеваюсь, завязываю еще влажные волосы в высокий хвост и иду завтракать. Пока я училась стрелять, Бити успел запустить один из смонтированных роликов в эфир. Об этом мне сообщает сама Президент, когда я вхожу в Штаб.  — Оперативно. Можно взглянуть?  — Конечно, — потирает руки изобретатель. — Мы собираемся показать его несколько раз, а за это время Крессида подготовит еще пару новых видео.  — Материала так много? — я поворачиваюсь к режиссеру.  — Достаточно, — кивает она. — У Плутарха возникла идея разбить ролики по разным темам. Например, в одном мы видим, как Китнисс приходит в госпиталь Восьмого и разговаривает с ранеными и с семьями погибших, а в другом — как Сойка сражается бок о бок с жителями Дистрикта, пытаясь отбить атаку Капитолия. Что скажешь?  — Хорошая идея. Тут Бити запускает первое видео, и я, так и не успев высказаться, замолкаю. Следующие пару минут меня нет ни в Штабе, ни в Тринадцатом: я там, в самой гуще битвы, среди взрывов, тел убитых и обломков госпиталя. Мне в лицо летят слова, призванные вновь разжечь в людях огонь революции, и я, сама того не замечая, впускаю их и в своё сердце:  — Мы знаем, кто они и на что они способны. Это — дело рук Капитолия! Мы должны сопротивляться! Вы можете пытать нас, бомбить нас, сжигать наши Дистрикты дотла, но вы видите это?! Пламя разгорелось! Если сгорим мы, то только вместе с вами! Потемневший было экран вспыхивает, и восставшая из пепла Сойка-Пересмешница расправляет крылья на фоне ярко горящего пламени. Со всех сторон раздаются аплодисменты, и я присоединяюсь к ним. От моей неприязни по отношению к Крессиде и ее команде не остается и следа: они не задумываясь рискнули жизнью, пошли за Китнисс в огонь, только бы сделать свою работу, внести вклад в дело революции. Теперь я смотрю на режиссера совсем другими глазами: своей страстью к любимому делу она напоминает мне погибшего друга. Уверена, работая с ней, Эвердин тоже не раз подумала о Цинне. Смотрю на нее и задумываюсь о том, что толкнуло эту женщину с бритой головой и татуировками на путь революции, что стало ее целью в нашем нелегком пути. Спрашиваю себя, был ли ее выбор добровольным или принудительным. Размышления прерывает появление Китнисс с инвалидном кресле.  — Ранения настолько серьезны? — обеспокоенно спрашиваю стоящего за ее спиной Гейла, но ответ получаю от Плутарха.  — Нет, но врачи считают, что сейчас ей лучше поберечь силы.  — Сделали из меня беспомощного инвалида, — ворчит Эвердин. Я взглядом показываю на свободное место рядом с моим стулом, и оба устраиваются за столом справа от меня. Койн объявляет утреннее собрание открытым и предлагает прокрутить ролик специально для вновь прибывших.  — Его уже запустили в эфир? — в голосе Сойки слышится страх.  — Не один раз, — довольно поясняет Бити. Выходит, не одна я ожидала провала. Мы смотрим видео еще раз: Гейл — спокойно, с вежливым интересом, Китнисс — взволнованно, со сжатыми в кулаки руками. Ее ладони разжимаются только в самом конце, на последних словах. И снова по окончании раздается гром аплодисментов, но на этот раз — «звезде экрана», как называет Сойку помощник режиссера Мессала. Крессида и ее команда уже получили свою долю оваций. Президент планирует провести общее собрание сегодня вечером, чтобы показать народу Дистрикта первые результаты сотрудничества Тринадцатого и Сойки-Пересмешницы.  — Плутарх не зря так сильно верил в вас, солдат Эвердин, — Койн улыбается, но взгляд серых глаз остается таким же холодным, как и ум, который уже решает следующую задачу. Она снова ставит вопрос о съемках в условиях реального боя, делая акцент на том, что это настолько же непредсказуемо и небезопасно, насколько эффективно. Китнисс высказывается в поддержку моего изначального замысла:  — Так я хоть как-то оправдываю имя лидера революции.  — И вас не останавливают жертвы? Ей сложно отвечать на вопрос Президента, но она берет себя в руки:  — Пусть уж я буду рядом с ними в момент их гибели. Так будет легче. Всем. Однако девушку останавливают Плутарх и Крессида: у них возникла новая идея, но попасть под еще один обстрел бомбардировщиков в нее не входит. Режиссер хочет снять нас — Китнисс, Гейла и меня, — в окружении обломков Дистрикта-12: сделать несколько кадров наших разрушенных домов и взять интервью у тех немногих, кому удалось спастись.  — Может, стоит привлечь ещё кого-то из выживших? — предлагает Койн.  — Возможно, — задумывается над её словами Крессида. — Но только не в Двенадцатом, а здесь, в студии. Я согласно киваю. Понятно, что никто из беженцев не в силах вернуться в Дистрикт, тем более только за тем, чтобы рассказать на камеру о своем горе. Мы решаем отправиться в Двенадцатый, как только Эвердин придёт в себя после бойни в Восьмом. Собрание заканчивается. Гейл отвозит Китнисс обратно в госпиталь, а сам отправляется в Оружейную. Койн скрывается у себя в кабинете, Плутарх и Фалвия обсуждают что-то вполголоса. Мессала монтирует следующий ролик — интервью очевидцев бомбежки в Восьмом: Крессида, Гейл, Боггс, командующая Пэйлор и другие. Я показываю режиссеру кадры из Голодных Игр, и между нами слово за слово завязывается ненавязчивый разговор.  — Ты хочешь смонтировать из этих отрывков один ролик?  — Нет. Мы с Плутархом подумали и решили, что будет лучше показать историю каждого Победителя. Так мы сможем сделать из вас настоящую команду. Материала много, хватит на несколько дней. Будем запускать ваши видео по очереди, как бы представляя — или напоминая — вас народу. Надеюсь, удастся перехватить эфир хотя бы в Дистриктах.  — А в Капитолии?  — Пока не получается пробиться, — качает головой Крессида, краем глаза просматривая видео и разбрасывая их по папкам, озаглавленным нашими именами. В сердце вонзается крошечная игла, когда я вижу, как из-под ее бегающих по клавиатуре пальцев выходит «Хеймитч Эбернети».  — Я смотрела твои Игры, — продолжает режиссер. — Мне тогда было двадцать семь. Я увидела, как ты сражаешься на Арене, и подумала, что тоже хочу делать что-то значимое. Надеялась, что для меня еще не поздно что-то изменить.  — Никогда не поздно. А то, что я делала, не значило ничего. На самом деле от меня мало что зависело: я не выбирала, выбирали меня.  — Знаю. Но ты выбрала жить, и билась за свой выбор до конца. Мой смех звучит не слишком весело:  — Да уж, это то, что у меня лучше всего получается. Оставаться в живых. Твой талант намного полезнее для общего блага, чем мой. Я не верила, что у тебя и твоей команды что-то получится.  — Потому что мы из Капитолия?  — Дело не в этом. В столице были и есть свои гении. Просто я вообще мало во что — и мало в кого — верю. Предпочитаю не верить — так меньше разочарований. Но в случае с тобой я ошиблась, ролик и правда получился потрясающим.  — Спасибо. Мы разделили обязанности: я отвечаю за творческую составляющую роликов, а Мессала — за техническую.  — Мудрое решение. Это Плутарх вытащил вас из столицы?  — Нет. Мы сбежали задолго до того, как он вернулся сюда. Сбежали сами. И это, — она обводит рукой Штаб, — определенно стоило наших жертв. Час спустя Бити запускает в эфир сразу два новых промо-ролика: Китнисс в госпитале за несколько минут до взрыва и разговор с очевидцами случившегося в Дистрикте-8. Мы не отрываем взгляд от громадного экрана на стене напротив двери в Штаб. Койн приходит как раз вовремя, чтобы присоединиться к просмотру, но, думаю, это отнюдь не совпадение: ей послали сообщение с отчетом о проделанной работе. Следом за нами эфир захватывает Капитолий и выносит на обозрение всего Панема уже знакомую программу с новым сюжетом. Ведущий — Цезарь Фликермен. Тема интервью — Китнисс Эвердин, девушка, из-за которой развязалась такая бойня. Гость — бесплотная тень, призрак с серо-голубой кожей и черными провалами глаз, ранее известный как Пит Мелларк. В Штабе повисает тишина: все смотрят на измученного пытками парня и ловят каждое его слово. Пока идет интервью, молчание раз или два прерывается чьим-то недоверчивым фырканьем или недовольным возгласом. К моменту, когда Пит заканчивает говорить, вся комната гудит, словно улей разбуженных ос-убийц. Он снова призывает к разоружению. Просит остановиться хотя бы на секунду и представить, чем может закончиться эта война. Умоляет Сойку раскрыть глаза, оглянуться по сторонам и подумать, доверяет ли она своим новым союзникам.  — Ты ведь всегда была такой умной девочкой, Китнисс, — шепчет Пит. — Тебе не нужны советчики. Твоё влияние огромно, никто в Панеме не силён так, как Сойка-Пересмешница. Почему ты тратишь свою силу только на то, чтобы разрушать и уничтожать? Спаси нас, Китнисс. Оба интервью разделяют всего несколько дней, но кажется, что между ними — целая вечность. От прежнего Пита не осталось ничего, даже голос изменился, став из звонкого глухим, хриплым и каким-то надтреснутым. Сломанным. Мелларка ломают. Всего, от кончиков посиневших пальцев до давно забывшей о гордой осанке спине. Интервью заканчивается, и на черном экране вспыхивает герб Капитолия. Я оставляю Крессиду просматривать оставшиеся кадры с Арены разных лет, а сама подхожу к столу, за которым расположился изобретатель.  — Бити, мы можем записывать и сохранять Капитолийские программы?  — Обижаешь! — скупо улыбается мужчина. — Я каждый раз это делаю.  — Койн приказала? — просто уточняю, но сама моментально начинаю искать подвох. Например, эти записи можно использовать против Мелларка, когда он вернётся в Тринадцатый и присоединится к восстанию, чтобы для нас он стал такой же послушной куклой, как для Сноу.  — Нет, это моя инициатива. Бити пускает меня за свой компьютер, я надеваю наушники и включаю запись. У меня нет логичного объяснения, зачем я это делаю: мне просто кажется, что так надо. Я вслушиваюсь в слова Пита и всматриваюсь в его лицо, стараясь услышать и увидеть скрытый смысл, пытаясь понять, не хотел ли Сноу таки образом намекнуть нам с Китнисс на что-то, о чем не пожелал говорить вслух. «Ты ведь всегда была такой умной девочкой». Меня не отпускает ощущение, будто разгадка лежит где-то на поверхности, а я никак не могу добраться до неё сквозь толщу пафосно-красивых, но бессмысленных слов. Внезапно по спине пробегает неприятный холодок. Неважно, когда Сноу успел довести Пита до столь плачевного состояния — может, интервью записали давно, может, был прямой эфир. Важно, проделал ли Президент то же самое со всеми пленниками: Мелларк не единственный, у кого есть близкие в Тринадцатом. С Энни, например, ведь капитолийские судьи не проявляют снисхождения даже к таким слабым, как сумасшедшая мисс Креста. Или с Хеймитчем. С Хеймитчем, который знает в разы больше, чем все остальные пленники вместе взятые. Я стаскиваю с головы наушники, продолжая смотреть перед собой, но уже не видя и не воспринимая ничего из происходящего на экране.  — Что случилось? — Бити замечает моё замешательство. Делаю над собой громадное усилие — мне надо обдумать эту догадку прежде, чем поднимать панику, — отвечаю, что все в порядке, и возвращаюсь к работе.  — Пора их вытаскивать. Койн отрывает взгляд от разложенной на столе карты, чуть только я переступаю порог ее кабинета.  — Вы видели интервью? Заметили, что стало с парнем? Сноу пытает их, и неизвестно, сколько они ещё выдержат.  — Думаешь, они выдадут ему какую-то важную информацию?  — Думаю, они погибнут. Президент задумчиво постукивает по столу карандашом.  — Послушай, Аль, — я так волнуюсь, что сама не замечаю, как начинаю называть женщину по имени, как она того и хотела. — Среди пленников есть мой близкий человек. Если Сноу сделает с ним что-то раньше, чем спасательная группа доберётся до подземелий Президентского Дворца, ты лишишься не только меня, но и своей драгоценной Сойки, секс-символа революции Финника, гения-изобретателя Бити и безжалостной машины для убийств по имени Рубака. Мы же заключили договор. Согласно этой бумажке с нашими подписями, завтра я и Китнисс летим в Двенадцатый на съемки нового ролика. И мы полетим куда угодно, хоть на военную базу Второго, если ты, наконец, отдашь приказ спасти пленных. Рука Койн замирает над столешницей.  — Дело не в моем приказе, Генриетта. Его я могу отдать хоть сейчас, но тогда вы точно потеряете своих близких, а я — группу лучших бойцов Дистрикта. Сноу ждёт этого, понимаешь? Ждёт очередной дерзкой выходки. Нам следует если не застать Президента врасплох, то хотя бы переключить его внимание на что-нибудь другое, не менее важное, чтобы он хотят бы на час забыл о пленниках.  — Диверсия в одном из Дистриктов?  — Возможно. Будем думать. Следующий день проходит словно в замедленной съёмке — спокойно и без резких движений. Я помогаю Плутарху в Штабе, Гейл — Бити в Военном Центре. Китнисс выписывают из госпиталя и отпускают в лес, на охоту. Физически она здорова, мелкие царапины на теле и лице не в счёт, но психологических проблем явно становится больше. Мы надеемся, что девушка не видела того интервью с Питом, ведь никто не знает, как она отреагировала бы на его сорванный голос и судорожные, скованные болью движения. Вчера, стоило Цезарю попрощаться с Мелларком и телезрителями, как Плутарх сорвался с места и почти бегом поспешил в госпиталь. Все обошлось: по его словам, телевизор был выключен, а Эвердин и Одэйр сидели друг напротив друга на кровати и молча ели. В любом случае, что бы ни происходило сейчас в голове Китнисс, ей будет полезно немного отвлечься за привычным и любимым делом. Я даже предлагаю составить ей компанию, но она вежливо отказывается и говорит, что Финник тоже высказал желание подняться на поверхность. Меня грызёт совесть: я до сих пор не нашла и пары минут, чтобы по-человечески поговорить с парнем после всего случившегося на Арене. Кто рассказал ему о нашем договоре с Койн? И какие слова подобрал для него этот самый рассказчик, чтобы убедить Финника присоединиться к нам? Хотя как ответить на второй вопрос я знаю: всего одно слово. Энни. Сойке дают всего день на передышку, после чего её, меня и Гейла ждёт поездка в Двенадцатый. «Время дать ответ», — с невеселой усмешкой говорит Хоторн. Это он о призыве Пита — или Сноу? — сложить оружие. Эффи вихрем кружится вокруг нас с Китнисс, помогая натянуть костюмы, что подготовил Цинна. Бити привозит лук, арбалет и винтовку. Я беру напарницу в руки, прикрепляю оптический прицел, забрасываю на плечо и как-то сразу успокаиваюсь. Ответ, конечно, будет отрицательный. Мы прибываем в Двенадцатый, спускаемся из планолета на землю, и Крессида, оглянувшись по сторонам, заявляет, что лучше начать с Дома Правосудия. Гейл идёт впереди, жестами указывая на разрушенные здания, рассказывая, что здесь было раньше, и вспоминая какую-нибудь историю, связанную с этим местом. Но вот мы добираемся до Главной Площади, и он резко замолкает. А когда снова начинает говорить, его голос заучит совсем не так, как прежде. В нем чего-то не хватает: то ли силы, то ли жизни. И это понятно, ведь парень говорит о смерти. О последних минутах Дистрикта-12. Наш путь пролегает по главной дороге, по которой, надеясь спастись, бежали женщины, мужчины, старики и дети. И на которую обрушился основной удар. Гейл останавливается на возвышении из обломков чьего-то дома и смотрит вперёд и вниз. Мы стоим у самого края огромной воронки, усыпанной обугленными костями. Кажется, будто все произошло вчера. Легкий ветер поднимает с земли пепел, создавая иллюзию дыма от сгоревших останков. Я вижу все это не впервые, но во второй раз зрелище отчего-то кажется ещё более жутким. Даже операторы растерянно опускают камеры и с ужасом оглядываются по сторонам.  — Семьдесят пять человек из десяти тысяч, — с дрожью в голосе произносит Гейл, словно подводя итог тому, что мы видим. Семьдесят пять? Забавно. Я прячу усмешку за гримасой мнимой боли. В глазах Хоторна закипают слезы. Крессида присаживается рядом и, не сводя с него твердого взгляда, говорит, что если бы не он, из тех десяти тысяч не осталось бы никого. Китнисс подходит и обнимает парня за плечи. Я отступаю на несколько шагов от края, опускаюсь на камень и просто жду, когда они закончат. Дальше — съемки в наших старых домах, вернее, в том, что от них осталось. Каждый из нас по-разному выражает боль от потери. Я хожу по пепелищу, останавливаясь через каждый сделанный с огромным трудом шаг и с закрытыми глазами ощупываю все не сгоревшее дотла, что попадается под руку. Гейла снова пробивает на откровенность, и он подробно описывает нашу жизнь в Дистрикте-12. Китнисс молча стоит посреди разгромленной кухни и смотрит в небо сквозь дыру в покосившейся крыше. Мы с Эвердин возражаем против идеи вести съемки еще и в лесу, но нас, конечно, никто не слушает. Нашей команде важен результат, спектакль, эмоции зрителей, а не задетые при этом чувства актеров. Я их понимаю. Стараюсь понять. Но мне все равно больно. Это ведь все, что у меня осталось, — воспоминания. Здесь мне было хорошо, и плохо, и грустно, и весело, и свободно. Здесь я просто была — одна или с Хеймитчем. Когда-то давно. В другой жизни. А теперь меня как будто нет. Боясь, что боль усилится и станет совсем невыносимой, я прохожу мимо нашего с ментором склона и могилы волков на опушке с маской каменного равнодушия на лице. Когда Крессида спрашивает, кто здесь похоронен, лишь равнодушно пожимаю плечами. Помнящий события той ночи Гейл сохраняет мою тайну. Мы идем вглубь леса по узкой тропинке. Хоторн продолжает говорить, мы с Китнисс мрачно молчим, пряча глаза друг от друга и от съемочной группы. Жарко. Все устали. Час спустя выходим к озеру и Крессида объявляет привал. Получив каждый свой бутерброд из хлеба и сыра, расходимся по берегу. Кто-то садится на песок у самой воды, кто-то устраивается на валунах. Китнисс выбирает место рядом с операторами, подальше от Крессиды и ее помощника. И от меня. И от Гейла.  — Ну, а ты что сделал не так? — насмешливо интересуюсь я у сидящего рядом парня.  — Назвал её любимого Пита трусом, — прожевав, нехотя отвечает Хоторн.  — За что?  — Ты слышала, какую чушь он нёс на последнем интервью? Как после такого Китнисс может ему верить?!  — Она видела?  — Да. Разозлилась на меня за то, что я ей не рассказал. А что рассказывать? Неужели она настолько глупа, чтобы не понять, что теперь эта капитолийская подстилка защищает только свою шкуру?! Он громко, с сожалением вздыхает.  — Я бы никогда так не поступил. Даже под пытками, даже под дулом пистолета. Никогда. Молчал бы, как партизан на допросе.  — Тебя бы убили, — я пожимаю плечами. — Ради чего?  — Ради неё. Она того стоит. Стоит парню произнести последние слова, и мне вдруг начинает казаться, что рядом со мной на берегу реки сидит Хеймитч. Он ведь тоже никогда бы не поступил, как Пит. Вот почему Сноу не пускает ментора в эфир: с ним не договоришься. И убивать тоже невыгодно, ведь Президент наверняка догадывается о наших отношениях и думает, что все еще может манипулировать мной. И делает это. Ну, или пытается делать. Перед тем, как улететь, Китнисс просит Крессиду снять на камеру ее обращение к Мелларку на фоне разрушенной пекарни.  — И после этого, — девушка обводит рукой развалины, — ты призываешь к разоружению? Тебя никто не слышит, Пит. Все мертвы. Твоя семья, твои друзья, твой дом. Их убили те, кто твоим голосом приказывает нам сложить оружие.  — Снято! — кричит режиссёр.  — Поехали отсюда, — устало отвечает Эвердин, сплюнув на камни прилипший к языку пепел. Дорога в Тринадцатый кажется мучительно долгой. Я с удивлением понимаю, что скучаю по своему новому подземному дому, стоит выбраться на поверхность более чем на пару часов. Довольный результатами очередной вылазки Плутарх отправляет звезд экрана отдыхать.  — Вы неплохо поработали. Мы вызовем вас, когда новые ролики будут готовы.  — Они хоть действуют, эти твои промо? — раздраженно спрашиваю я, прежде чем покинуть комнату.  — Даже не сомневайся. Со своей главной задачей — поддержать повстанцев и поднять их воинский дух — они вполне справляются. Проигнорировав приглашение на ужин. я возвращаюсь к себе и забываюсь беспокойным сном. Мне снится зима, только с неба вместо снега падают серые хлопья пепла. Нас собирают в Штабе сразу после завтрака. Хорошие новости: ночью Бити удалось найти лазейку в системе безопасности Капитолия, и сейчас он хочет попробовать запустить несколько коротких роликов. Это оказывается как нельзя кстати, ведь эфир уже занят новым, совместным интервью Пита и Президента Сноу. Китнисс расталкивает столпившихся у экрана людей и, увидев напарника, в ужасе прикрывает рот рукой. Теперь мне кажется, что парень выглядел не так уж и плохо пару дней назад. Сейчас он больше напоминает висельника из песни, что Китнисс пела вместе с сойками в Двенадцатом. Только вместо удавки на его шее дорогой и красивый галстук. Он рассказывает о варварской атаке на гидроэлектростанции в Дистрикте-5. О сошедших с рельсах поездах и ещё о чем-то: я не слушаю. Его слова — не его и не имеют никакого смысла. Но отчего-то мне становится тревожно.  — Мы прерываем вашу ежедневную порцию лапши на уши, — бормочет себе под нос гений, стуча пальцами по клавиатуре компьютера, — и представляем вам… это. «Этим» оказывается пятисекундный ролик с Китнисс, бродящей по развалинам Дистрикта и поющей песню. В комнате нарастает одобрительный шёпот.  — Получилось!  — Это наш ролик!  — Браво, Бити! Мелларк растерян. Он пытается продолжить, но на этот раз парня прерывает Гейл своим рассказом о гибели Двенадцатого. Сноу старается сохранять спокойствие, но его глаза мечут молнии. Пользуясь тем, что оператор берет крупный план Мелларка, Президент жестами пытается сказать что-то тем, кто за кадром. Сгустившееся в Штабе напряжение можно резать ножом. Чувство тревоги нарастает, сердце колотится как сумасшедшее. Короткие промо мелькают один за другим, изредка среди них появляется изображение едва шевелящего губами Пита.  — Бунт на гидроэлектростанции… Китнисс стоит на развалинах пекарни.  — …бессмысленный… Гейл называет число выживших.  — …акт разрушения. Китнисс.  — Чем закончится… Гейл.  — Кто останется… Китнисс.  — …выжить… Гейл.  — …невозможно.  — Нет! Прекрати это, Бити! Мне не хватает какой-то доли секунды, чтобы остановить гения, прежде чем он запустит в эфир следующий ролик. Тот, в котором я. Беги, любимый. В отличие от убийцы из песни Китнисс, я совсем не хочу, чтобы местом нашей встречи стала виселица.