Из Города, с любовью

К вечеру Данковский злился. И даже не было никакой тайны в том, из-за чего он так злится. У него никак не получалось сложить кусочки мозаики в одну цельную картинку, и он вдобавок почему-то решил, будто барышня Анна сможет ему в этом помочь, дополнив мозаику недостающими деталями. Очевидно, это решение было продиктовано рассерженным неудачами подсознанием, рассудившим, что следует отомстить хозяину порцией головной боли. Анна Ангел всегда доводила Даниила до белого каления своей манерой держаться, и в какой-то момент на ее пафосно-тягучей фразе: «С меня краска слезла. Ах, я некрасивая», – которой она почему-то приветствовала гостей и которую периодически вставляла в разговор, бакалавр почувствовал, что его сейчас вывернет наизнанку. Разумеется, ее слова не несли никакой смысловой нагрузки, так что мозаика и в этот раз не пополнилась ни единым недостающим кусочком. Взъерошенный и раздраженный, Данковский вернулся к Еве и, даже не поприветствовав хозяйку дома, взлетел по лестнице на второй этаж. Уселся за стол, открыл ящик, спрятал туда блокнот с записями и некоторые важные письма, проверил другие, не менее ценные в рамках условий, в которых приходилось работать, вещи, вроде подаренной Евой бижутерии в виде сережек и браслетов, – а затем, обнаружив, что в остальном в квартире ему делать нечего, устыдился своего поведения. Еще бы, рассуждал бакалавр, в городе он вел себя сегодня совершенно несдержанно, нахамил Старшему Владу, кричал на Анну, расталкивал любопытных прохожих, стоявших у него на дороге. Конечно, в какой-то момент и нервы сдают, но ведь не повод же это, верно? В общем, возвращаться на знакомые улицы не хотелось. Не хотелось никого видеть. И не было даже сил спуститься вниз, чтобы извиниться хотя бы перед Евой. Данковский чувствовал себя откровенно паршиво. Он уже сто раз перепроверил всю информацию, которую ему удалось собрать, но решение ускользало от него. Чувство вины не давало покоя. Из-за него он становился несносным и грубил людям, которым пытался помочь, что лишь усугубляло это самое чувство вины и отнюдь не делало бакалавра счастливым. Голова разламывалась, рука бакалавра сама собой потянулась к аптечке за склянкой анальгетика, по привычке, перед сном, но вдруг в какой-то момент, изменив траекторию движения, неожиданно схватила бутылку твириновой настойки, которую Данковский бессознательно разглядывал в течение последней четверти часа. Ночью, когда Данковский, бессильно раскинув руки, лежал прямо на полу, смотрел в потолок и пускал слюни, но еще пытался прикинуть, отключила ли его настойка или он все же в сознании, ему почудилось, будто по комнате шастает кто-то незнакомый. Кто-то такой, как, например, Шабнак-Адыр, в которую вполне можно было поверить в подобном состоянии. А он лежит и даже удостовериться не может, действительно ли это Шабнак. Шабнак еще подошла и хорошенько пнула его ногой, пытаясь заставить встать, но этого оказалось недостаточно. Бакалавр продолжал лежать, безмятежно уставясь в темноту невидящим взглядом, и Шабнак вскоре отстала от него. Вместо этого она нашла себе какое-то иное занятие и принялась звенеть так, как тихонько звенели сережки Евы в ее ушах, когда та встряхивала головой. Те самые сережки, которые она подарила бакалавру, чтобы он выменял с их помощью что-нибудь полезное. Звон приятно укачивал. Бакалавр глупо улыбнулся и, наконец, отключился. На следующее утро, когда Бурах зашел к Еве и поднялся на второй этаж, чтобы переговорить с бакалавром, он обнаружил того на полу. Данковский мужественно полз к столу, чтобы, очевидно, с его помощью принять вертикальное положение. Проследив взглядом траекторию его движения, гаруспик попутно отметил всего две пустые бутылки твириновой настойки, откатившиеся к стене. Еще две стояли нетронутыми возле аптечки. «Пил, – подумал Бурах, отчего-то пересчитывая бутылки трижды. – Две бутылки. Слабенький какой», – с удивлением подумал он дальше, прекращая пересчитывать стеклотару. Развивать эту мысль гаруспик почему-то не стал – постеснялся. Все-таки Данковского, которого он величал ойноном, следовало уважать. Поэтому Бурах, потоптавшись и помявшись на пороге, молча продолжил наблюдать за происходящим, ничего не предпринимая. Бакалавр тем временем, опираясь о стол, удерживался в вертикальном положении и уже даже колол себе какой-то препарат, вытащенный из аптечки. Руки у него дрожали, но колол он все равно аккуратно, так что гаруспик успел порадоваться своему отказу развивать сомнительную мысль о слабостях Данковского. Тот, наконец, заметил его, но, очевидно, еще не пришел в себя, потому что, хмуро взглянув лишь раз, отвернулся и принялся рыться в ящике стола. Впрочем, рыться – было сильно сказано, поскольку бакалавр, открыв его, лишь смотрел на содержимое и молчал, отчего Бурах вдруг почувствовал себя неуютно и принялся неловко переступать с ноги на ногу, чтобы хоть чем-то себя занять. Прошло минут пять, и Данковский решил перейти к более активным действиям – вынув из злополучного ящика непонятный листок бумаги, он положил его на стол и снова уставился на него. Поскольку бакалавр при этом по-прежнему ничего не говорил, гаруспик, прождав еще пять минут, не выдержал и подошел ближе, чтобы тоже поглядеть на загадочный листок с какими-то каракулями. Подойдя достаточно близко, чтобы различать написанное, Бурах прочитал: «Клара была здесь». Дальше был нарисован цветочек – и больше на листке ничего не было. Данковского почему-то занимал именно цветочек. Он отупело рассматривал его, когда Бурах подошел, и, очевидно, рассматривал его уже десять минут до этого. Ящик стола, где лежал листочек с загадочным цветочком, был пуст, и чудесных сережек в нем не было. – Я не понял, – хрипло произнес, наконец, Данковский, – что это она себе позволяет?