Из Города, с любовью

Медленно перебирая ногами, отчего подчас казалось, что он спотыкается и вот-вот упадет, Данковский брел по шпалам куда-то в туманную даль. Голова его была опущена, он смотрел в землю. Глаза, покрасневшие от усталости и забот, обшаривали каждый миллиметр поверхности – бакалавр уже привык искать монетки, орешки, потерянные бусинки и прочие безделушки между камешков мостовой. И нет никакой разницы, полагал он, где пролегает путь, поскольку между шпалами тоже вполне могло что-нибудь заваляться. С промежутками в две-три минуты Данковский бездумно тянулся к карману, в котором были сложены кофейные зерна. Обычные, правильной обжарки, не слишком дорогого кофе, но вполне настоящего, который, наверное, даже пить можно было без отвращения. Проблема – или уже не проблема, это как посмотреть – была только в том, что Даниилу некогда было его варить. Он просто доставал из кармана кофейное зерно и жевал его. Зерно хрустело на зубах, оставляя горький отвратительный привкус, совершенно не похожий на тот, какой бывает у свежесваренного напитка. Поначалу Данковский еще рассуждал о том, как было бы замечательно, если бы зерно было конфетой. Сейчас, казалось, стало уже настолько все равно, что зерно и превращалось для него в конфету всякий раз, как оказывалось во рту, причем настолько непосредственным образом, что даже воображение подключать уже было не нужно. В один из моментов просветления бакалавр отметил это с каким-то особенно мрачным, почти мазохистским удовлетворением. В иные моменты, которые, очевидно, просветлениями назвать было нельзя, Даниилу просто нравилось брести по шпалам в никуда и представлять себе, что он будет вечно так брести, ни о чем не думая и ни за кем не бегая. И с такой чудесной, освобожденной от всяких тяжелых мыслей головой уйдет по этим самым шпалам куда-то вдаль, чтобы вернуться к так опрометчиво брошенной цивилизации, своим исследованиям и уверенности в завтрашнем дне. Вообще-то, конечно, ему следовало торопиться, если он желал попасть на другой конец города до темноты, но он и торопился или верил, что торопится, – как раз в те самые моменты просветления и тем самым краешком сознания, который еще пребывал здесь и сейчас. Все остальное его время и все остальное его сознание, пока он брел до пункта назначения, похоже, были поглощены иным измерением. Быть может, тем, где, в дебрях заколоченных кварталов, грязная голодная и оборванная, дорого продавала свою жизнь самозванка, всякий раз умудряясь отсрочить кончину до следующих непредвиденных обстоятельств и удирая с места происшествия с лишней склянкой анальгетика в кармане. Или тем, где гаруспик, рискуя собственной шкурой, кромсал под покровом ночи обезображенную болезнью плоть в отчаянной попытке раскопать среди отмирающих органов способ победить заразу – или хотя бы временную меру, позволяющую не сдохнуть самому. Шел пятый день разгула Песчаной Язвы.