Скальд

  песня на эту сказку: Мельница – Королевна       - Бабуль, а скальд был волшебником?       - Нет, лапушка, в реальном мире волшебников нет. Есть предназначенные…

***

      «Время, Улф, время…».       Скальд перевёл тяжёлый взгляд на призрачного сокола, усевшегося на торчащую из тёмной воды корягу, сморгнул и вновь устремил его на далёкий горизонт.       «Сколь ни будешь оттягивать неизбежное, но вечно опекать мальца ты не сможешь», - голова птицы склонилась набок, и когтистые лапы переступили на чёрном дереве, как будто могли чувствовать пробирающий холод влаги.       Улф тяжело вздохнул и проскрежетал:       - Рано ему ещё самостоятельно путешествовать. Не такой он, - голос постепенно терял перекат камешков и приобретал привычную глубину и мягкость. – Все его песни, как крылья. Печаль есть. Урок есть. Жизнь и смерть есть. Но не та смерть, что нужна Хозяйке - крови нет и войны, тоже… - он вновь посмотрел на пронизанную лучами восходящего солнца птицу. – И лис его этот… не помощник в случае чего. Я вообще не могу понять, откуда взялся этот Фейри рядом с ним? Кровники они – это точно, я чую. Но родство какое-то сумбурное. Неправильное какое-то. Как думаешь, прогнать? Тебе подвластно будущее…       Сокол вздыбил перья и вытянул голову с раскрытым в беззвучном крике клювом в сторону скальда.       «Даже не думай! Их жизни переплетены покрепче твоей связи с Хозяйкой. Судьба скорее сметёт тебя с лица земли, чем позволит их разлучить раньше времени».       - Даже так? – невесело усмехнулся мужчина, потирая костяшки пальцев, покрывшихся рассветной моросью. – Ладно, сколько мне ещё позволено?       «Практически ничего не осталось, - птица истаивала под розовыми лучами. – Завершай свой путь».       - И оставить, наконец, его полностью только для тебя? – губы скальда искривились, пытаясь изобразить улыбку.       «Я - твоя душа, от которой ты отказался в угоду Хозяйке, - шёпот в голове был уже еле различим. – Тебе и ему самой Судьбой предначертано было быть вместе. Во всех ваших жизнях, и прошлых, и будущих. И мне не уйти от него никуда, сам знаешь…».       - Знаю, - сильные руки сжались в кулаки и вновь расслабленно повисли, опираясь о широко расставленные колени. – Жаль, что о моей половинке ты не мог мне рассказать, пока Хозяйка не отделила душу от тела. Очень жаль. Могло бы всё случиться иначе…       Несмотря на все тяготы походной жизни с учителем, Улла чувствовал себя счастливым. Скальд был суров, но справедлив. Улф учил его, учил всему, что сам знал: бою на кулаках и мечах, музыке, сплетать слова в сказания, просто жизни. А самое главное, скальд искренне беспокоился и переживал о нём. Нет, он не ходил за ним нянькой и не делал поблажек. Наоборот, спрашивал строго и требовательно, наказывал за малейший промах.       Глядя в широкую мужскую спину в пути, Улла ощущал себя защищённым. И очень-очень жалел, что является для учителя обузой.       Ну а как ещё можно себя оценить, если руки меч держат как палку, и сколь Улф не бьётся с ним, бойца выковать никак не может. Если как был он невысоким и щуплым, так за два года практически не вырос, застыв на уровне подбородка учителя. Усы и те ещё не проклюнулись, и Улла подозревал, что прав наставник, есть в нем кровь Фейри, и не дождаться ему украшения мужчины на своём лице. Если рождающиеся песни вызывают тоску по неведомому, печаль в сердце и желание спешить к кому-нибудь на помощь.       Улла вздохнул тяжко и, поправив на плече котомку и чехол с крогарпом, оглянулся по сторонам, высматривая лисёнка. Куда опять он запропастился, неужели вновь охотится. Страшный зверь «мышь» может и покусать в ответ, как в прошлый раз – почти седьмицу потом хромал, и Улла тащил его на руках, когда Олле схватился с кротом за особо сочный корешок. Рыжая шёрстка мелькнула среди травы, и мальчишка, успокоившись, вновь упёр взгляд в спину учителя.       Вечерело, солнце уже коснулось своим краем воды на горизонте, прочерчивая к берегу оранжевую зыбкую дорожку. Уже который день они размеренно двигались вдоль океана. Шум волн был последним, что слышалось перед сном и первым, что звучало поутру. Кроме дыхания Улфа, конечно.       Улла зажмурился и попытался успокоить кровь, каждый вечер в предвкушении начинающую быстрее бежать по жилам, разгоняя жар, раздувая теплящийся внутри огонёк желания до размеров костра. Мальчишке иногда казалось, что однажды он попросту сгорит в том удовольствии, которое дарили ему руки и тело скальда и останется от него только пепелище. В памяти всплыло воспоминание о самом первом разе, когда учитель всё же обратил на него внимание не только как на своего ученика…       Каждый раз, когда они ночевали в каком-нибудь жилище, Улф не отказывался от предложений разделить с кем-то постель. Чаще всего, как мистическому проводнику Волшебного мира и в уплату за песни, которыми скальд щедро делился со слушателями, ему оказывалась честь самой хозяйкой дома или одной из дочерей хозяина. Считалось, что если кто-то из них понесёт от сказителя, то в доме воцарится достаток и на долгое время наступят мирные времена.       Улла долго относился к этому спокойно. Но, постепенно стал замечать за собой, что если Улф выбирал к себе в постель мужчину, - то ли того князя, у которого они задержались аж почти на целую седьмицу, то ли чьего-то симпатичного, весь вечер не сводившего с его учителя глаз, сына, - ему становилось муторно и горько. Нет, он ещё помнил, что в постели чаще всего больно и мерзко, но соотнести свои воспоминания с сияющим лицом поутру очередного полюбовника скальда было всё труднее и труднее.       Учитель, в отличие от прочих, всегда предпочитал уединение. Если им приходилось ночевать в общем зале, то он ограничивался «грелкой» в виде ученика и всё. Однажды Улла не сдержался. В один из вечеров, вновь наполненных шумом битв и слез, радостью побед и горечью поражений, так искусно выгравированных на его темных гранях скальдом, Улф, как и ранее до того, выбрал себе на ночь крутившегося здесь же на глазах долговязого мальчишку, почти на голову выше Улла. Тот проводил выскользнувшую из наполненного сизым дымом зала пару внимательным взглядом и, выждав немного времени, поспешил за ними.       За хозяйственными пристройками, на расстеленном плаще, под серебристыми лучами растущей луны два тела исполняли неведомый танец. Улла не знал, не ведал, что это может быть так красиво: нежнейшие прикосновения, изгибы молодого тела под сильными руками, поцелуи-укусы, оставляющие следы, видимые даже при свете звёзд и ночной хозяйки небосклона. Несдержанные крики парнишки и негромкое ворчание скальда. Словно тень накрыла фигуру и лицо учителя, сквозь неясную дымку проступали очертания неведомого, жуткого существа: обтянутый пергаментной кожей череп, выступающие жилы, светящиеся серыми искорками глазницы. Когда Улф вошёл в распластанное под ним тело, его взгляд встретился с потрясённым и возбуждённым взглядом ученика, глаза скальда потемнели до черноты беззвёздной ночи, поглощающей свет. И дальше все прикосновения к незнакомому парню, Улла ощущал на себе. Он стоял и не мог шевельнуться, а в теле нарастало удовольствие, казалось ещё мгновение и его разорвёт от невыносимого наслаждения.       Наслаждение обрушилось, но его не разорвало. Он просто упал на колени и невольно наклонился вперёд, утыкаясь лбом в мягкий мох под ногами. Дрожащими ладонями Улла сжимал себя между ног: ему почудилось, что он всё же не выдержал и теперь навсегда лишился той части тела, которая делала его мужчиной. Сильные руки подняли его и отнесли к колодцу посреди двора. Улф молча и сосредоточенно раздел своего ученика и бережно обмыл его тело ледяной водой.       Утром учитель не сказал ни слова о ночном происшествии, но на следующую же ночь на месте вчерашнего парнишки, оставшегося далеко, в покинутом засветло ещё доме, оказался Улла. И плавился, и стонал в горячих и твёрдых руках, под сильным и нежным телом.       Улла чуть не споткнулся на каменистой дорожке и, открыв глаза, вновь оглянулся, выискивая Олле – не потерялся ли? Лисёнок семенил неподалёку. Зная, кто скрывается под личиной зверька, мальчишка жутко стеснялся своих ночёвок с учителем, но это длилось до первого прикосновения. Дальше всё – голова отключалась, оставались только чувства.       Как всегда, как и в этот вечер.       А ночью, во сне… Улла не признавался даже учителю – во сне были другие глаза. Не менее любимые и обожаемые, чем скальда. Серое серебро затмевало собой всё. И голос, чем-то похожий на птичий клёкот, но ласкающий слух неимоверно, говорил с ним. О чём-то необходимом и правильном, но всегда забываемом с рассветом. До слёз, до безумного желания побиться головой о камень, чтобы вернуть. А сегодня… сегодня Улла проснулся с остатками фразы на устах: «Его время пришло. Пришло. Так надо».       Сидя на расстеленном на земле плаще, рядом с оседающей звёздной пылью в форме человеческого тела, он ревел навзрыд, прижимая к себе несопротивляющееся тело лисёнка. В какой-то момент, тонкие руки обняли его в ответ, и Улла уткнулся в твёрдую грудь единственного оставшегося у него на земле существа…

***

      - Они же встретятся? Ба-а! Они будут вместе! – голубые глаза заполнились непролитыми слезами, и бережные руки второго крепко обняли и прижали его к себе.       - Те, кто предназначен друг для друга, не расстанутся. Они обязательно будут вместе, золотой мой. Когда вернутся Домой.