1000 Бумажных Журавликов

Birdy – Skinny Love Sia – I’m in Here (piano version) http://cs621822.vk.me/v621822006/13b59/sPHi17WxTxA.jpg Это наш единственный день вместе после моего возвращения из Нью-Йорка. Сидя в кровати с книгой, я впустую бегал взглядом по строчкам, не понимая ни единого слова, думая о том, что это, возможно, наш последний день вместе. Он свернулся калачиком, во сне положив голову мне на бедра и обняв колени. Он жался ко мне всеми доступными частями, иногда вздрагивая и что-то бормоча, но не просыпаясь. Я его не торопил, понимая важность этого сна перед операцией. Я пытаюсь не думать про огромные иглы и скальпели, про пищащие аппараты и слепящий искусственный свет, но я будто вижу это все в своей голове. Я касаюсь его плеча, когда укрываю одеялом. Он слабо улыбается, перехватывая мою руку, и прижимает к щеке. Строчки начинают расплываться, но я улыбаюсь в ответ, хоть Фрэнки и не увидит. Спи, просто спи… - Джи? – Он не открывает глаз, а только вслушивается, чуть морщась. - Я здесь. - Сгибаюсь, чтобы поцеловать в висок. - Спи. - Нет, я… я проснулся. Сколько я спал? Он открывает глаза и просто смотрит в мое лицо. Рассматривает: то ли не веря, что я здесь, то ли стараясь запомнить каждую деталь. - Сейчас полтретьего пополудни. У тебя полчаса до таблеток. Как ты? - В порядке. - Он привстает, садясь рядом со мной, удивленно рассматривая стрижку. – Но ведь вчера… ты был красным?! - Пока ты спал, я предпринял поход в парикмахерскую. Так что теперь мы оба бритые и, как настоящие джентльмены, будем есть овсянку. - Тебе не стоило делать этого из-за меня. У тебя были прекрасные волосы, и они отрастут не скоро… - Он медленно водил пальцами по «ежику» на голове, вслушиваясь в покалывающее ощущение на кончиках. - Ну и ладно, вместе растить будем. Подожди, я скоро. - Бегло чмокнув его в нос, я выбираюсь из-под одеяла и в одних боксерах спускаюсь вниз. Завариваю овсянку, ему чай, а себе – кофе. Нечестно, но правильно. Ему – никаких намеков на перегрузку. Только покой и уют. В отдельную чашку – горячая вода, которая через полчаса станет идеальной для приема таблетки. И, конечно же, пилюли. Четыре штуки падают из блистера на салфетку около чашки. Осторожно поднимаюсь наверх, чтобы не расплескать ничего и донести все за один подход. Фрэнк улыбается как ребенок, когда видит меня, и нетерпеливо ерзает на кровати. За эту улыбку я отдал бы половину жизни, если бы нужно было совершать обмен, но она достается мне бесплатно, просто потому, что я здесь. - Спасибо. - Он держит в руках красного журавлика, оставленного мной на тумбочке. Остальные девять уже лежат на его коленях. Он берется за чашку, но я качаю головой. - Сначала кашку, потом чай и печеньку, хорошо? Не травмируй желудок. Он строит недовольную моську, съедая две ложки, и отставляет тарелку. - Мне много не надо, я не хочу. Я слышу подвох. - Фрэнки? - Я правда не хочу. - Фрэнк. - Я не хочу снова блевать у тебя на глазах, Джи. Это происходит почти всегда, и не хочу, чтобы ты снова это видел, и уж тем более выносил это за мной. - Милый, - я осторожно беру его подбородок двумя пальцами, гладя по щеке, - мне не в тягость. Я просто рад, что могу провести с тобой этот день, и не важно, чем мы будем заниматься. Только ты и я, хорошо? Такие, какие есть… Он целует меня, и его дыхание теплое, а губы потрескавшиеся, но мягкие, податливо раскрываются, и язык касается моего языка. Он обнимает меня, ведя ладонью по прессу, спускаясь ниже, и я вздрагиваю от интимного прикосновения. Он улыбается мне в губы, спускаясь дорожкой мелких поцелуев к шее, и я выдыхаю слишком отрывисто. - Фрэнк, стой, стой, стой! Сначала давай опустошим поднос, хорошо? Иначе все остынет. - У меня все равно… - он запинается, отводя глаза. – У меня все равно больше не стоит, я просто хотел сделать тебе приятно и получить взамен немного ласки. Сердце защемило от горькой интонации. Я взял в руки ложку и, зачерпнув немного каши, поднес к его рту. - Давай за меня. Айеро посмотрел на меня, как на идиота. Я клянусь, такого недоумевающего взгляда я не видел давно. Неуверенно улыбнулся, словно спрашивая меня о серьезности сказанного. - Давай, самолетик летит на базу. - Я выписывал круги ложкой вокруг его губ, едва касаясь их, словно дразня. - Это не самолетик, это ложечка. - Он открывает рот, и я опустошаю ложку. - А теперь – за тебя, - и еще один «самолетик» залетает в «ангар». – И за Хэйли. Я перебрал всех немногочисленных общих знакомых, переходя на рок-звезд из 80-х. Фрэнк, приняв последнюю ложку, откинулся на подушку, довольно потягивая чай и похрустывая слоеным печеньем в сахаре. - Лучший день. - Он повернулся, снова улыбаясь той самой улыбкой. - Спасибо тебе. Я отставил поднос и просто обнял его, прижимая к себе. Он пил чай, а я дышал его запахом, чувствуя биение пульса. - Можно таблетки? – попросил он, отстраняясь, принимая более удобную позу. Я проверил температуру воды и только тогда передал чашку. Он привычным движением закинул пилюли в рот, запивая большим глотком. – На сегодня почти все. У тебя есть планы? - Мой план – пробыть с тобой весь день, держать тебя за руку, смотреть в глаза и целовать в губы. Как тебе? - Я почти согласен. Если ты сыграешь мне на гитаре и споешь что-нибудь. Я улыбаюсь и встаю за гитарой. Она расстроена, и настройка на слух полностью сбивает меня. Я почти готов признать свой провал, когда Фрэнк берет у меня гитару, аккуратно закручивая колки, прислушиваясь к каждому звуку. - Вот, держи. - Хочешь, я спою то, что еще никто никогда не слышал? Я это написал, пока прятался в катакомбе в Нью-Йорке. Осенью, кажется. Когда я только принял решение поехать к тебе. - Джи? – Он останавливает меня, сжимая плечо. – Ты пожалел, что сделал это? Хоть на один момент? - Никогда. Я никогда не пожалею, что знаком с тобой, Фрэнк Айеро. - Целую его пальцы, все еще сжимающие меня, чувствуя, как они расслабляются. – Ты самое лучшее, что со мной могло случиться. Он облокачивается на меня, а я пою о том, насколько он прекрасен в этом уродливом мире и о том, что я думаю о нем каждый день. Эта песня тогда была такой изнаночной и искренней, что я боялся петь ее даже наедине с собой. Но я любил каждый аккорд, осознавая каждое произносимое слово. Фрэнк отбивает ритм пальцем по одеялу, закрыв глаза. Я заполняю время песнями, играя одну за одной, чувствуя, как искренность своих же строк выходит из меня, заполняя все вокруг. Это было волшебно. Снова уже темнело, а мы все сидели. Я почти не видел струн, иногда ошибаясь в переборах, но Фрэнк просил продолжать, и я не смел отказывать своему светлому ангелу в его просьбах в этот день. Он часто менял позы, ерзал, пытаясь примоститься поудобней, но молил не останавливаться. Я с беспокойством отмечал нарастающую бледность, и намеревался спросить, не нужно ли ему чего. - Принеси, пожалуйста, две таблетки из желтой баночки? – наконец попросил он. Я спустился вниз, открыл шкафчик с медикаментами, но… Там не было желтых баночек. - Ты уверен, что она должна быть там? – кричу, прислушиваясь к ответу. Слышу шаги по лестнице, и вот он сам уже перерывает все блистеры на полке, надеясь найти завалявшийся пузырек. - Были здесь, должны быть здесь… Я не перекладывал… - бормотал он, дрожащими пальцами в сотый раз перекидывая все с места на места. - Что там, скажи? Я могу съездить в аптеку… - Я понимаю, что ему нужны эти таблетки, от чего бы они ни были. - И тебе их, конечно, продадут без рецепта! – съязвил он. - От чего они? – Я не понимал, как могу помочь. - От бессонницы! – снова огрызается он. Не найдя банку, он ударяет рукой по столешнице и, воя от боли, опускается на пол. Слезы текут по щекам, скулы сжаты, пальцы беспорядочно мнут трико. - Фрэнки, родной, - я сажусь рядом, накидывая на него свою кофту, - что это за таблетки и где еще они могут быть? Сосредоточься и вспомни. - Нигде! Я не вынимаю их отсюда никогда! У меня все на своих местах! – он бессильно сипел сквозь слезы, сжимаясь, почти ложась на полу. – Ты выходил вчера! Может, ты их взял? От внезапного обвинения я забыл все слова. - Ты их продал, да? – Его глаза пылали злостью и отчаянием. – Ты не понимаешь, как они мне нужны сейчас! Осознание пришло не сразу. Он не в порядке, он совсем не в порядке. Мой Фрэнк никогда бы не обвинил меня ни в чем подобном, и… - Что это было? Обезболивающие? Наркотические обезболивающие? Давай, говори! Говори! – Я осторожно отстранил прилипшего ко мне Айеро. - Мне так больно, Джи… Каждая косточка, каждый сустав… Их выдирают из меня… Каждую секунду, каждую маленькую косточку… Я умру от боли раньше, чем меня разрежут завтра… Помоги мне… Сделай что-нибудь, сделай… Прошу… Я не знал, чем ему помочь… Мне так хотелось забрать хоть часть боли у этого молящего о помощи мальчика, но я не понимал, что могу сделать. Перерыть весь дом, вызвать скорую, отрыть телефон ближайшего барыги… Нет. Перерыть весь дом теперь кажется мне не такой плохой идеей. - Лежи, жди. Я скоро. Я рванул в подвал, где он хранил свои вещи. Он мог просто выйти на прогулку и оставить таблетки в кармане. Но все вещи были пустыми. Нет, не то, не то… Сумка! У него есть рюкзак и сумка газетчика. Снова наверх – к сумкам. В рюкзаке – ничего. Перевернув его до дна еще раз, я бросился к «газетчице» - и потайной кармашек, проскрипев молнией, отдал мне на ладонь пузырек. Бегом вниз, на ходу вытряхивая себе на ладонь две штуки. Фрэнки сжался на полу в крохотный трясущийся комок и только всхлипывал. Настолько жалобно, что я готов был лечь рядом. Я налил воды в стакан и поднес к его рту таблетки и воду. Он жадно втянул их в себя прокушенными до крови губами, запивая. - Вставай, давай, поднимайся… Осторожненько, вот так… - Я поднял его с пола и, взяв на руки, понес наверх. Он даже не сопротивлялся, только обвил шею руками, продолжая всхлипывать. – Скоро тебе полегчает… Я уложил его на кровать, из которой мы так и не выбрались за весь день. - Прости меня, - пробурчал он, когда немного успокоился. – Это очень, очень больно… - Я понимаю… Иди сюда, - я обнял его крепче, гладя по спине. – Все хорошо, все будет хорошо.