Колючая невеста

Она перестает быть собой, ее истинная натура постепенно преклоняется перед типичными женскими грезами – Занзас поняла это, когда, сидя в уютном кресле, напротив Каваллоне, рядом с Мукуро, стала заглядываться на мужчин, кои попадали в поле ее зрения. Она разглядывала представителей противоположного пола разнообразных наций без всякой робости и понимания со своей собственной стороны. Зачем она это делает? Ответ неизвестен. Когда китаец, либо японец – фиг их разберешь! – подмигнул ей, женщина осознала то, что может заиграться, что может потерять себя и стать новой, ненавистной ей, личностью. В ней столько пылкой, животной страсти, столько похожих желаний, что невозможно их держать под замком вечно. Рано или поздно все это вырвется на свободу. Эмоции и чувства смогут поработить ее и оставить, если так можно выразиться, около разбитого корыта. Как бы она не пыталась сопротивляться, но потребности тела, плоти потихоньку сведут ее с ума, если она, конечно же, что-нибудь не предпримет. Она забывает про главную миссию. Женщина тряхнула головой. Она опять не участвовала в общем разговоре, как и Хром, потягивающая воду из стакана. Каваллоне о чем-то рассказывал, изображал хорошего слушателя, иногда искоса поглядывая в ее сторону. Так не может продолжаться, нужно занять делом, а не ерундой. Китаец-японец, когда она снова посмотрела в его сторону, наклонил голову набок и чуть пошевелил ею, мол, может, выйдем? Женщина, только что хотевшая выбросить все похабные мыслишки из головы, встала со своего места и сказала, что ей нужно отлучиться в одно презамечательное место. Мужчины кивнули и вновь стали рассуждать о чем-то. Каваллоне прекрасно втирался в доверие, прекрасно продвигался к тому, чтобы в один замечательный момент припереть иллюзиониста к стенке и вытрясти все о волнующем вопросе – зачем он вселился в тело Тсунаеши Савады, не потеряв ничего; без как такового боя. А Занзас, сама себе удивляясь до крайности, решила не мешать, не лезть в канализацию к великому змию Василиску. В ее голове как будто бы что-то замкнуло, она и не могла ни о чем другом думать, кроме как о своих не показывающихся ранее желаний, привлекавших ее и пугающих своим профилем. Она другая, и ей нужно другое, однако, несмотря на эти факты, она шла вслед за ускоглазым мужчиной, прочь из большого зала. Рядом с туалетами был небольшой закуток, в котором мужчина и подождал Занзас. Женщина подмигнула китайцу-японцу и улыбнулась, замечая, как кружится ее голова. Он был невысок – ниже настоящего тела Занзас и чуть выше нынешнего. А посмотрел бы он на нее, если бы она была собой, а не хрупкой и миловидной блондинкой? Занзас не знала, да и проверять ей не больно-то хотелось. Он все-таки бы японцем и его звали Кейсуке – как самого, верно, для большинства людей знаменитого японского футболиста (кто не понял, я про Хонду; Кейсуке Хонда). Разговаривали они, конечно же, на английском, который Занзас знала если не совершенно, то весьма прилично. Они ничего не придумали, как влететь в женский туалет, спугнув Хром (женщина и не заметила, что подружка иллюзиониста куда-то отлучилась), и притаиться в уголке. С Занзас никогда такого не происходило. Она как будто бы потеряла голову всего за один миг. Она как будто бы плюет на все: на свои принципы и взгляды, на укоры и на полнейшее неуважение себя самой в будущем. Ей просто хотелось быть рядом с этим человеком, попробовать вкус его слюны и почувствовать гладкость его кожи. Что же это за наваждение? Сумасшествие? Она потеряла нить, связывающую с сознанием и здравым смыслом. Что самое странное – для начала они немножко поговорили о том о сем, а потом Занзас, кусая губы, коснулась его щеки. Кейсуке, видимо, был не против приятного времяпровождения с практически незнакомой девушкой; сказывалось отсутствие времени на личную жизнь – в принципе на любую деятельность, кроме рабочей. Есть симпатия, что-то стоически тянет к друг другу? – так чем же черт не шутит, действуйте! Когда мужские руки сжимали ее в объятьях, когда чужие губы касались ее губ, когда ее руки заползали под рубашку и с некой нетерпеливостью гладили смуглую спину, женщина поняла, как важны и нужны ей были эти действия. В ней поднимается наслаждение, отгораживающее ее непробиваемой стенкой, шириной в миллиметр, от реальности, надоевшей до зубного скрежета. Она так редко позволяла себе снизойти, скажем так, до этого действа, вернее, дать коснуться себя какому-то мужчине, что и, верно, доселе не понимала, как это невероятно и сладко – ощущать себя слабой, падшей женщиной, которая ведется на поводу у похоти. Между прочим, похоть – грех. Платье поднималось по мере того, как поднимались руки мужчины, медленно, чутко следя за тем, чтобы – не дай Боже! – сделать что-нибудь не так или слишком поторопиться. Как это низко! – заниматься любовью в туалете. Но почему-то это не слишком-то заботило и выглядело не слишком уж грязным. Дыхание участилось. Казалось, что ничего и никого не существует, кроме нее и этого мужчины, удовлетворяющего ее непосредственные потребности. Все разрушилось в одно мгновение; так же неожиданно, как и началось. Все разбилось вдребезги, когда сильные руки, губы исчезли, когда она почувствовала какое-то холод, пронизывающий ее с кончиков пальцев ног до самой макушки. Она увидела разъяренного Каваллоне, ударяющего кулаком в лицо японца. Кейсуке успел ответить пинком в живот, после чего свалился на пол, сжимая нос. Женщина стояла и все еще не могла отличить явь от фантазии. Не чудится ли это ей? Нет, не чудится. Она подбежала к японцу, посмотрела на растерявшегося Дино, который и не думал, что у его нынешнего тела такая сила удара. Он схватил ее за руку и вывел за дверь, подальше от японца. Занзас пыталась вырываться, но все без толку – хватка была железная. Женщина впервые испытала что-то вроде испуга перед мужчиной, таким грозным выглядел Каваллоне. Она исподлобья следила за ним, за его взглядом и сжала руки в маленькие кулачки, собираясь что-то сделать. Но Дино и не собирался отпускать, его глаза метали молнии, а она каждый раз сгорала в мучениях. - Что ты творишь? – прошипел он, сжимая руку сильнее. Занзас скривилась и напряглась. – Что ты делаешь, черт тебя подери, а? – Он, верно, никогда не испытывал такой злобы. – Ты с ума сошла? Я не понимаю зачем! Ответь мне, слышишь! – Занзас царапала руку, пыталась укусить, но клешни, держащие ее, не разжались. Он раздавит ее, как таракана, раздавит и, по сути, будет прав. - Не твое дело! Что хочу, то и делаю, понял!? – ответила женщина, сузив глаза. – Какое право ты имеешь лезть в мою жизнь? Ты мне никто и звать тебя для меня никак! – Она прижала к себе отпущенную вдруг руку. Как она ведет себя? Нет, это не она, это какая-то другая она, появившаяся из гонимых и не желаемых долгие годы чувств. Как же все запутано и чересчур непонятно! - Так заговорила, значит, - проговорил он сквозь зубы. – Я о тебе был иного мнения, думал, что ты особенная, непоколебимая и непобедимая, похожая на амазонку, одерживающую над мужчинами верх за верхом, делающая мужчин своими верными рабами; думал, что тебе чужды пороки обычных… шлюшек, к сожалению, их среди женщин сейчас немерено, готовых прыгнуть в постель к первому встречному и трахнуться; даже не по любви, а просто так, ради чистого экстаза. – Занзас не чувствовала, как вздымалась ее грудь, как воздух поступал в легкие, как ее руки разжимают кулаки и дрожат. Никто и никогда ей ничего такого не говорил. Да она и не подавала поводов. Но что сделать, если тебе становится на все наплевать, если тебя заботят только собственные желания, побуждающие на такие действия, терзающие изнутри. Она долго не отвечала. Каваллоне ждал ответа, он только после него собирался уйти. Как-то на душе стало мерзко и гадко, пустынно и холодно, грустно и необыкновенно тоскливо. Занзас, переварив то, что произошло, схватилась за голову, закрыла лицо ладонями и заплакала. Женщины всегда так делают, чтобы разжалобить, чтобы мужчина кинулся ее успокаивать и забыл о своих упреках; но сейчас плачь был последствием иных соображений – она запуталась; запуталась в собственных эмоциях, в собственном я, до поры до времени бывшем весьма монолитным и железобетонным. Она попала в какую-то другую среду, которая уже впрыснула ее в кровь медленнодействующий яд. Что же происходит-то? Занзас глянула в сторону Дино, удивленно приоткрыла рот. Она увидела настоящего Дино в его собственном теле. Она коснулась своего носа, посмотрела на свое любимое тело, одетое в привычную ей одежду. Конспирация развеялась, можно снимать маски и идти напролом. Каваллоне, удивленный не меньше Занзас, взирал на ее потерянное личико, негармонирующее с ее габаритами. Разве такая женщина может плакать? Она утерла рукавом слезы и прижалась спиной к холодной стене. Сможет ли она уважать себя после этого? Это какая-то напасть, порыв, уничтоживший в одно мгновение все, что было у нее. Было в душе, внутри, было ее кредо и бревном, держащим на плаву. - Что стоишь? – тот же голос с хрипотцой, похожий на мужской. – Иди, скрывайся, разочаровывайся во мне. Чего ждешь? Того, что я стану извиняться, что стану оправдываться за свои поступки? Может, все это будет, но уж точно не перед тобой. Тебе должно быть наплевать на это, так что же ты стоишь и буравишь меня взглядом? – Она и вправду этого не понимала. Какое ему дело до нее? Они всего лишь коллеги, и то из-за возникновения непредвиденной ситуации. - Ты слышишь себя? Ты же все прекрасно видишь, знаешь, что именно должно последовать после всего этого. Не случайно мы оказались рядом – судьба сама толкает нас к друг другу. – Занзас замотала головой. - На что ты намекаешь? – Каваллоне вздохнул и поник. - На то, что в принципе невозможно, но мечтать не вредно. Я, верно, ошибся с выводами и принял фальшивку за настоящее. - Говори понятно! – Хваленая нетерпеливость женщины появилась на сцене. Каваллоне лишь ухмыльнулся. - Кстати, все оказалось несколько прозаично, я выяснил цель Рокудо. – Занзас подняла правую бровку вверх. – Он сам мне рассказал. Оказывается, он с самого начала понял, кто мы. Только на установление твоей личности у него ушло меньше времени. Если бы не Хром, которая, искусав свои губы, рассказала мне о том, что моя невеста, - он показал руками кавычки, - обжимается в женском туалете с каким-то проходимцем, то ты бы, верно, сейчас пожалела о содеянном, ибо я бы тебя не остановил. Хм, лучше тебе Мукуро сам обо всем расскажет, потому что информация важная, да и сражение может все-таки состояться, так как информация для тебя еще и не очень приятная. Скажу лишь, что Девятый зря порол горячку, ибо Рокудо давно стал законопослушным гражданином во всех смыслах. А теперь пошли в их с Хром комнату. Занзас дала себя увести. Заинтригованная женщина ощущала себя обманутым подростком, которому вместо собаки подарили хомячка. У Мукуро, скорее всего, нет плана по уничтожению мира или порабощению всего мафиозного мира. Есть другое объяснение, не предусматривающее невинную кровь. Все скатилось к банальным переговорам, можно так выразиться. Занзас шла рядом с Дино, не чувствуя того, что было внутри нее совсем-совсем недавно. Никакой тебе похоти, никаких тебе желаний, имеющих извращенный подтекст. Кто-то играет с ней, как с какой-то игрушкой, и что самое обидное – она позволяет с собой играться! Правда, даже не зная этого. Никогда у нее внутри не было выжженного поля, заменяющего ей и принципы, и взгляды, и мысли. Она, всегда жесткая и самолюбивая, стала вдруг подавленной и потерянной. Ее выбили из колеи, был удар ниже пояса, в спину – неожидаемый в принципе. Ее размеренная жизнь вдруг потеряла позиции, принципы поблекли и не выглядели такими же правильными, как и раньше. Она остановила Каваллоне прямо посредине коридора. Дино молчал, считая, что он уже сказал все, что нужно и не нужно. Он видел, как в ней вдруг проснулась женщина, как жестокий полководец, скажем так, вдруг стал просто пройденным этапом по становлению личности. Он видел все это в ее взгляде. Каждой женщине нужна ласка, каждой нужна любовь, семья и дети, даже если она это отрицает. Каждая хулиганка, разбойница и атаманша какой-нибудь там группировки рано или поздно становится заботливой и любящей матерью; рано или поздно осознает свою мечту, лежащую где-то на дне души. Занзас глядела в глаза Каваллоне, силилась что-то сказать, но так и не смогла произнести ни одного звука. Дино замер, ожидая продолжения. Женщина рассматривала карие глаза, черты лица и светлые волосы. Так хотелось сказать те слова, застрявшие в горле. Она виновата перед ним в том, что кинула на него все заботы, что не видела в нем никого, кроме сына влиятельного мафиози, чего-то умевшего в какой-то степени. Виновата в том, что даже не попыталась понять его, гнула свою линию и, в конечном счете, не наломала ненужных дров, которые потом бы всю жизнь стояли перед глазами. Как это всегда бывает – сначала ты делаешь, а потом сожалеешь; сначала водишься на поводу у собственных эмоций, а потом, когда приходит пора трезвого сознания и расчета, хватаешься за голову и материшь себя, как только можешь. Занзас почувствовала, как мужские пальцы хватаются за ее руку, сжимают ее, но не сильно, не так, как недавно. Она слышала, как бьется его сердце, как его дыхание щекочет ей кожу. Она чувствовала тепло его тела – оно было меньше, чем ее собственное. Внутри у нее вместе с чувствами, эмоциями, мыслями живет огонь, мерцающий красновато-оранжевыми огоньками, который невозможно погасить, потушить, заставить исчезнуть. Этот огонь то олицетворяет немыслимую злобу, то необузданную похоть – какие только маски он может на себя примерить! Они дошли до нужной комнаты, Занзас вырвала свою руку, которая, как оказалось, все еще касалась руки Каваллоне. Она нахмурилась и приготовилась к чему-то невероятно для нее обидному. Она была права, была близка, когда рассуждала о марионетках, вернее, игрушках. Однако, все это общие черты. Детали иногда придают действиям совершенно другой вид.