Колючая невеста

Занзас сидела в своем кресле и смотрела в одну точку, напряженно обдумывая то, что вот уже несколько недель не давало ей никакого покоя. Не сама свадьба с Дино Каваллоне мучала ее, а мучало то, что она все-таки преклонилась пред отцом, все-таки стала играть по его правилам, пытаясь заткнуть собственные возмущенные выкрики, пытаясь подстроиться под вынужденный жизненный поворот. Невыносимо было ей осознавать, что кто-то ею может управлять, кто-то может решать за нее и планировать то, что она должна будет сделать. Она любила собственную эмансипацию – независимость и незыблемость законов, ею для себя созданных. Женитьба, по сути своей, не печалила ее, не была инициатором темных и обидчивых тем, появляющихся в голове. Может, таковое бы имело место, если бы не уязвленная независимость, имеющая для Занзас огромный вес. Все отходило на второй план, становилось чем-то не столь важным и не столь нуждающимся во внимании; беспокойство о том, что все-таки она кому-то подвластна, затмевали все и вся собой. Женщина не могла ни о чем другом думать, поздно осознавая то, что всегда так было, с самого ее рождения, с самой первой ее мысли, с самого первого убитого ею человека. Однако почему-то раньше она не думала об этом, жила так, словно она всему происходящему царица и все зависит исключительно от нее, даже движение Земли вокруг Солнца. А оказалось все не совсем так. Она действительно являлась одной из ключевых фигур в мафиозном мире, но отнюдь не дергающей за ниточки, скажем так. Занзас не виделась с Каваллоне, хотя тот жил в варийском замке, в комнате, которая находилась, можно сказать, в двух шагах, если учитывать масштабы замка. Разум заполонил все ее существо, отодвигая чувства и эмоции на второй план. Иногда что-то резко проносилось в голове, заставляло дрогнуть пальцы и почувствовать проходящие по спине мурашки, что-то пробивающее какую-то стену, отделяющее это что-то от всего целого. Однако это довольно-таки быстро отступало, ибо мысли были настолько сильны, что Занзас, никогда такого потрясения не ощущавшая, не могла им противиться. Многое в ее жизни происходило, но именно эта ситуация запала глубоко в ее душу, именно эта ситуация пробралась ей под кожу, изнутри стала все живое превращать в кровавое и бесхозное месиво, выдирать целые клочки когда-то единого и вытаскивать наружу. Именно эта ситуация вызвала в ее душе кучу странных эмоций, которые, объединившись, превращались в простую грусть о потерянной иллюзии. Она прекрасно понимала, что нужно избавиться от этого, что мука, которую она себе самостоятельно устраивает, ни к чему хорошему не приведет. Нужно думать о другом: о свадьбе, о муже. Хочет ли она этого? Все-таки это не в кресло сесть и не пустить стакан в чью-то провинившуюся морду. Действительно ли Дино Каваллоне ее суженный? Будет ли так лучше, а не будет только хуже, а? Не подавит ли она в нем веру в светлое, веру в любовь? Светлых людей, как Каваллоне, очень мало. Конечно, Занзас не хотелось стать той, которая очернит эту чистоту, находящуюся в Дино. Зная свой характер, она не могла ручаться, что этого не случиться с Дино. Все зависело, по сути, от него: от его духа, целеустремленности и твердости чувств. Достаточно порой только одного «неправильного» слова, одного «не такого» жеста – все, Занзас мигом взрывалась, и бешенство затмевало ей глаза, мешая рассуждать здраво и непринужденно. В такие минуты, часы ей было на все плевать, ее как будто бы на некоторое время переиначивали и меняли угол падения ее точки зрения на жизнь и справедливость, незыблемость и верховенство ее персоны. В голове все кипело, неистово болел, казалось, каждый член ее тела. Нужно было отвлечься, но Занзас не представляла, как именно она могла это сделать. Тимотео как будто бы стоял перед глазами, он то указывал ей на что-то, то хвалил, то порывался коснуться ее руки. Она ненавидела его всю ее жизнь, ненавидела, даже когда-то призирала. Однако эти чувства, испытываемые к нему, не помешали, как оказалось, ей все-таки перед ним преклониться, признать его над ней верховенство и уважать его так, как только она могла уважать кого-либо, кроме себя. Любила ли она его? Она и сама не знала. Он воспитал ее, признал ее, как собственную дочь, дал ей все, о чем могут только мечтать девяносто девять и девять процентов всего населения на планете. И как она отплачивает ему за все его благородство, повлиявшее непосредственно на всю ее жизнь с самого практически рождения? Занзас могла лишь мотать головой, сжимать и разжимать кулаки. Темный вопрос, некорректный, по сути своей. Она жестко глянула на того, кто вдруг соизволил без стука ввалиться в ее кабинет. Это был Скуало, возмущенный и белый, словно кусок какого-то картона. Многие люди краснеют, когда испытывают гнев, а Скуало был тем немногим, кто белеет, как полотно. Занзас соединила брови вместе, хмурясь, разглядывая чем-то сильно озабоченного Суперби. Дождь нечасто так являлся к ней, нечасто спорил и вообще поднимал голос против, нечасто ставил под вопрос правильность действий и поступков Занзас, но когда поднимался по другую сторону барьера, прямо зыркая на своего Босса, то отдавал этому делу всего себя, мог сделать невероятные вещи для того, чтобы доказать собственную правоту. Он делал так, когда чувствовал, что дело пахнет жареным и без его вмешательства все может разрушиться так же легко, как и карточный домик. - Поставь этого придурка на место, - глухо прорычал вдруг Суперби, делая несколько шагов вперед, дабы видеть лицо той, к которой он имел прихоть сделать визит. - Под придурком ты, верно, подразумеваешь моего жениха? – медленно проговорила Занзас, улыбаясь ни с того ни с сего оскалом, чувствуя гнев и невероятную злость со стороны капитана. Мечник тряхнул головой, и ноздри его раздулись. – Чем же тебе он не угодил, а? Небось вздумал примерить место мое, а? Руководить удумал, верно? Пока я нахожусь, можно сказать, в моральном запое, я угадала? – Скуало резко сел на стул, вытянул ноги и налил себе из графина в стакан воды. - Я и слов совсем немного сказал, а ты все же сказала правильно, как по книге читала – все точь в точь как надо. – Он быстро выпил воду, провел по сухим губам языком. – Я ни за что не признаю его выше себя, слышишь, Занзас. Ни за что этот святоша не будет указывать мне, что делать и куда идти. Насчет других ничего сказать не могу, может, им и нравиться жить под его руководством, но я выражаю свое полное и бесповоротное недовольство на сей счет. – Занзас наклонила голову чуть набок: с чего это Суперби невзлюбил Каваллоне? Вроде раньше у него ничего такого не возникало в сторону Каваллоне. - И какая же кошка пробежала между вами? – Занзас не стала показывать и свое возмущение на тему того, что Дино решил откусить кусочек от ее власти, что он решил взять власть в свои руки без ее ведома и на то согласия. – Чем же он плох? Я бы не стала отвечать согласием на руку и сердце того, кто не мог бы управиться с делами Варии. – Суперби ответ Занзас не понравился – она четко это увидела у него на лице. – А если ты скажешь, что я должна была этот вопрос руководства согласовать с тобой, так как ты являешься моим замом, то бишь человеком далеко не последним в данной организации, то отвечу я тебе ясно и просто – ничего я тебе не должна, следовательно и согласовывать с тобой решения я не обязана, понял меня? - Так значит, - с некоторой задержкой проговорил Суперби и резко встал. – Занзас признала верховенство мужчины, так? Занзас перестала быть той, которой не нужна стена, поддерживающая и имеющая вид любимого человека? Занзас устала сама заниматься серьезными делами, поэтому решила переквалифицироваться в нечто противоположно другое? - На что ты намекаешь, прохиндей! – Она поднялась со своего места, не в силах вынести обиду, которую своими словами ей нанес только что мечник. В его речи не говорится прямо то, что он хочет ей сказать, нужно смотреть между слов и между букв – он хочет уличить ее в слабости, ею, как кажется ему, проявляемой. Хочет уколоть ее, хочет подзадорить и ее руками отобрать власть у Каваллоне. С Дино она еще поговорит, ибо он поступил не совсем правильно, ничего ей не сообщив, но тем не менее это не дает право Суперби говорить с ней так, как будто бы она вдруг полюбила все розовое, перекрасилась в блондинку и вышла замуж за старого миллиардера. Не ему ее судить, не ему возникать, когда в ее жизни происходят важные и мучительные события. – Ты ум свой, что ли, потерял где-то, а? Иди, подбери поскорее, пока ветром не унесло! - Ты хоть знаешь, что он творит? – вдруг громко крикнул Акула. – Он пытается вбить всем в головы гуманность! Ты знаешь, что это такое? Думаю, знаешь и понимаешь, что гуманность – это не то слово, которое должно быть известно киллерам, тусующимся в таких высоких и важных кругах. – Суперби как будто бы сплюнул. – Где ты видела хоть одного гуманиста, у которого по локоть руки вымазаны кровью? Вот и я не видел. Говорит, мол, что человеческая жизнь ценна и важна, не стоит убивать тогда, когда можно и не убивать. Бывают такие моменты, но береженого, сама знаешь кто, бережет! А то спасешь кому-то задницу, твою-то потом никто с таким пылом спасать не будет! А то мы не знали, что жизнь человека, его мысли и чувства являются необъяснимым до сих пор чудом. Мы как будто не понимаем, что убивать – плохо. Что уж поделать, такова работа, поэтому пусть он не давит на одну из самых больных мозолей и не занимается ерундой! Гуманизм – надо же было выдумать! – Скуало еле сдержал себя, дабы не стукнуть кулаком по столу. - Так бы сразу и сказал, - проворила Занзас. – А то давай характер свой показывать. Теперь понятно, почему он для тебя стал вдруг святошей. - Я бы не потревожил твой покой, если бы он не поставил себя выше меня, если бы захотел выслушать меня, а не говорить мне то, что я полностью погряз в крови и тяну за собой еще и других! Что за ерунда! Я как будто бы убивать люблю! Ну, есть такое дело, но, во-первых, не всегда, а по настроению, во-вторых, какая разница, суть не в этом. Не смеет он лезть туда, куда доселе никто посторонний не лез! В общем, я все сказал, - прервал вдруг свой монолог Суперби. Он высказался, и постепенно злость его стала угасать. Занзас вертела в руках великолепно заточенный карандаш, завлеченная новыми для себя размышлениями. Ей вдруг неистово захотелось увидеть Каваллоне, посмотреть ему в глаза. При упоминании о нем в ней что-то как будто бы включилось. Двоякие эмоции поднялись содна, разбавляя воду на поверхности. Сколько же дней она его не видела? Сколько дней отняли у нее проклятые размышления! - Можешь идти, я тебя услышала. – Скуало встал, кивнул и повернулся, дабы уйти, но замер, услышав голос Занзас вновь. – Пригласи ко мне Дино Каваллоне. Ты же знаешь, как я не приветствую самодеятельность. *** Ждала она Каваллоне не больше сорока минут, хотя эти минуты казались ей часами. Мысли потеряли свой объем, скомкались и теперь не представляли для Занзас какой-либо опасности быть морально уязвленной. Все ее тело почему-то было в неком предвкушении. Ей стоит его пропесочить, а не кидаться ему на шею и не пытаться целовать. Поняла она, что было это что-то, появляющееся иногда у нее внутри; это что-то было желанием мужской ласки. Все ее существо изнывало от того, что давно не видывало мужских прикосновений и поцелуев. Что тут сказать – женская натура брала верх. Любовь ее вертелась внутри нее и вдруг вознеслась, вдруг вырвалась из оков, из рамок, ее окружавших. Не выдержала она, стала мерить кабинет шагами. Страсть заволокла ее сознание, возбудило в ней что-то хищное и порывистое, словно ураган какой. Она сразу же повернула голову, когда услышала звук открывающейся двери. Почему-то именно сейчас Каваллоне показался ей донельзя привлекательным и завлекательным. Вся его чистота как будто бы была написана на его лице, нежном и весьма красивом. Она ощущала себя каким-то страшным зверем, вдруг увидевшем что-то прекрасное в своей никчемной и довольно-таки однообразной жизни – то был Дино в образе цветка, обнаруженного так называемым зверем совершенно случайно. И плевать, что белые лепестки не так чисты, как может показаться с первого взгляда, что белизна порой омрачается несколькими щепотками серой пыли, но у кого такой пыли нет? Вообще в данном случае ее содержание и так минимально. Он вошел, еле заметная улыбка появилась на его губах. Занзас почувствовала, как что-то стало сжимать ее грудь, как что-то сдавило ее всю и, казалось, вот-вот расплющит. - Ты что это делаешь такого, что на тебя приходят и жалуются? – спросила она, глубоко вздыхая. – Ты хоть знаешь, что надо было предупредить меня, что удумал ты руководствовать в чужой для тебя среде? Какой, к черту, гуманизм? Ты понимаешь, как глупо ты выглядишь со стороны? Нашел, кому втирать такие вещи! – Она вдруг напряглась. – Что же это ты молчишь, не пытаешься перебить меня и сказать мне, что я не так смотрю на вещи, не под тем углом, который сможет донести до меня невидную мне сейчас информацию? - Зачем было втягивать тебя, трогать тебя, когда ты сражалась с собственными думами, поглотившими тебя с головой? Ты должна была с ними справиться: подавить их или наоборот, видоизменить и стереть все тебя неустраивающее. – Занзас закусила губу и опустила взгляд в пол. – Признаю, сделал оплошность, но это лишь для того, поверь, чтобы господин мечник не поднимал нос к верху и не изображал из себя петуха, защищающего свой, скажем так, курятник. - Несмотря на это, ты обязан, слышишь, обязан был сказать, что на некоторое время поставил себя на мое место, - прошипела она. Что странно, практически без особой злобы. - Чтобы ты стала жалеть о том, что объявила всем о нашей женитьбе? – его голос был серьезным, он не шутил и не пытался веселиться, кого-либо развеселить – он реально так думал. – Ты не дала бы мне и шагу ступить, закрыла где-нибудь и свалила бы все на Скуало, ибо из-за мыслей, тебя съедающих, не смогла бы долго нести бремя в виде управления. Думаю, тебе непонятны будут мои мотивы, но я сделал так, как посчитал нужным. Сделал так, как сделала ты, сделав так, как посчитала нужным, когда отбросила пистолет и не выстрелила мне прямо в сердце, таким образом спасая… - Вздор! – крикнула Занзас ни с того ни с сего. – Хватит нести чушь, полную и непривлекательную чушь! Не все вздор в твоих словах, но большая половина является ересью, достойной разве что бомжа. Каваллоне ничего не ответил, лишь сделал несколько шагов по направлению к Занзас. Когда между ними осталось чуть больше метра, мужчина остановился. Занзас подняла блуждающий взгляд на Каваллоне, который вдруг оказался совсем-совсем близко. Его волосы, которые так хотелось взять и потянуть, его глаза, смотрящие на нее как-то тепло и, может, несколько весело, его губы, неполные, тонкие и, по сути, небольшие, – все это привлекало ее. Так хотелось вычеркнуть все свои мысли, выкинуть их из головы и броситься в его объятья, свалить его на пол и запустить руки под рубашку, ощущая нежную кожу подушечками смуглых пальцев. Занзас тряхнула головой, пытаясь скинуть с себя нахлынувшее возбуждение. Что же довело ее до такого? Никогда внутри у нее не было такого желание прикоснуться к другому человеку, оказаться близко-близко и ощутить тепло тела другого человека. Она как будто бы не дышала, все ее существо перенастраивалось, подстраивалось под новое ощущение жизни. - Почему ты не приходил? Ты пришел только тогда, когда тебя позвала я. Почему не раньше, почему наша встреча была исключительно по моей инициативе? – в ее голосе присутствовала даже некая обида, откуда-то взявшаяся. Кавалоне лишь усмехнулся, находя такие вопросы глупыми. - Не понимаешь разве? – Его рука коснулась ее руки; Занзас хотела было отдернуть, но не отдернула. – Так не понимай тогда, Занзас. – Ее имя из его уст – женщина вздрогнула и встрепенулась. – Думаю, ты прошла уже все круги мук, связанные со свадьбой. Я не должен был мешать тебе, ибо дело твое, мысли твои – все твое; разбираться с этим ты должна была непосредственно сама. Ведь вмешайся я, все запуталось бы намного больше или же вышло совсем не то, что должно было бы выйти, что вышло сейчас. Может, ты сейчас и не осознаешь этого, но, позвав меня, ты обрубила толстый и тяжелый канат, доселе висевший у тебя на шее. Все станет намного легче, я уверен, я тебе заявляю. - Довольно слов. – Занзас махнула свободной рукой и вдруг встретилась своим взглядом с его. Так продолжалось минуту, может, две, а может, еще больше. – Наговориться мы можем и потом. – Ее рука коснулась его щеки, сердце от чего-то забилось все чаще и чаще – приближался момент, которого она с таким упоением ожидала. Близость тел, близость душ и соприкосновения. Она сделала шаг, покрыв то расстояние, их разделявшее. Неужели в теле все может трепетать, неужели может в нем томиться какая-то неведомая истома, казавшаяся каким-то тягучим джемом. Его руки осторожно касались ее спины, двигаясь медленно. Его губы были так близко, его дыхание обжигало, весь воздух вокруг них как будто бы раскалился до предела, успев набрать где-то теплоты за довольно-таки ограниченный промежуток времени. Она сама привыкла обжигать, привыкла делать так, что бы к ней тянулись, что бы к ней испытывали то же, что она испытывает сейчас к Дино – ее тянет к нему какими-то неведомыми силами; ее душа, вся ее сущность хочет раствориться в этом человеке. Любовь, наконец-таки, воспарила, взяла в свои руки бразды правления и отбросила хоть на какое-то время то, что мучало женщину, что не давало ей покоя и всячески мешало. Натура взяла свое, желание оказалось настолько сильным, что можно было невольно убедиться в том, что все то, что помогло ему появиться, истинно, что само оно, это желание, истинно и невинно, можно даже сказать еще и девственно, так как испытывается в первый раз. Их губы соприкоснулись, души соприкоснулись и внутри все заискрилось, завертелось и замоталось до того быстро, что Занзас, из-за нехватки воздуха, из-за сжимающих легкие чувств, вдруг оттолкнула от себя Дино. Оттолкнула мягко, оттолкнула так, дабы только разъединиться с ним. Она дышала часто, она не могла скрывать свои эмоции: удивление и растерянность. Она и не знала, что может испытывать что-то высокое, настолько сильное и высокое. Дино нахмурился, непонимающе глянул на нее, пытаясь понять, что он сделал не так, чем он провинился, ибо счастье, ибо ценность его ускользнула от него и на этот раз, и сейчас, когда, вроде бы, все хорошо и прекрасно. Занзас свалила на пол кипу каких-то бумаг, уронила еще что-то, чувствуя некую дрожь в своих собственных конечностях. Сама она успела даже себя проклянуть за этакую паузу, лишившую ее, казалось бы, вдруг всего тепла. Она схватила за руку мужчину; сама она стояла к столу спиной. Занзас притянула к себе Каваллоне, прошептала: - Не хочу ждать, не хочу куда-то идти, хочу здесь и сейчас тебя одного, слышишь? – Шептала быстро, иногда проглатывая окончание. Все ее тело уже находилось в ожидании фееричного и эмоционального оргазма. - Сумасшедшая, - ответил лишь Дино также тихо, как и она. – Если кто-нибудь войдет? - Тебя действительно это волнует? – спросила она и, не дожидаясь ответа, коснулась его губ своими губами. Сразу же оторвалась от него, усмехнулась, наблюдая за некими мучениями, заметными по его лицу. Он жаждал того же, что и она, хотел того же, что и она, не меньше, чем она сама. Ее руки быстро расстегивали пуговицы на его рубашке, обнажая постепенно верхнюю часть тела Дино Каваллоне. Однако несколько пуговичек она так и не одолела, вновь примкнула к его губам. На этот раз оторваться у нее не получилось, не получилось держать себя вновь на некотором расстоянии, скажем так, от приза. Все-таки те минутки, которые отделяли его и ее друг друга, имели свою сладость, свою красоту и великолепие. Но тогда, кода остается совсем чуть-чуть, когда растягивать это странное удовольствие уже не хватает сил, ибо желание, жгучее желание накрывает с головой, тело перестает повиноваться. Каваллоне схватил ее за талию, посадил на стол и, Занзас пришлось раздвинуть ноги, прижался к ней настолько, насколько это было возможно в одежде. Поцелуи, прикосновения, быстрые и резкие, соединяли их души, подливали в костерок бензин, делая костерок невероятно сильным и ярким. Ее пальцы срывали с него одежду, его руки делали то же самое с ее одеждой. Хотелось слиться воедино, стать единым организмом и наконец-то ощущать мир одинаково. Сильная страсть обрела власть над ними. Занзас безвольно наклонила голову назад, когда его поцелуи оказались вдруг на шее, на ключицах. С губ Занзас вдруг сорвался стон, пронзивший их с Дино тела, пронзивший каждую клеточку их тел. Женщина закрыла глаза, ее ногти впились в кожу на плечах Каваллоне. Невероятное чувство простого счастья охватило ее, правда, ненадолго. Она вскрикнула, когда увидала вдруг смотрящего на них Леви-А-Тана. Она встрепенулась, обернулась уже боком, сперва оттолкнув Дино и прикрыв свои прелести. Как он смог так бесшумно войти? Видимо, они так увлеклись друг другом, что и не услышали звука открывающейся двери. Занзас почувствовала, как дрогнула ее нижняя губа. Она долго помнила, в самые, скажем так, черные свои минуты, этот взгляд, полный недоумения, ревности, грусти и некой злобы к этому мужчине, посмевшему прикоснуться к его, Леви-А-Тана, идеалу. Он взирал на ее обнаженную спину, взирал на позу, в которой он их застал. Каваллоне молчал, он был совершенно дезориентирован, так как в его планах не было прописано о приходе Грозы. Леви вдруг исчез, закрыв плотно за собой дверь, не сказав ни одного слова, не издав ни одного звука. Занзас тут же вскочила. - Черт! – прошипела она, цепляя свои вещи, лежащие к этому времени благополучно на полу. Ей стало ни с того ни с сего невероятно стыдно. Наверное, главная причина посетившей стыдобы скрывалась в том, что она знала, знала давно и точно, что Леви-А-Тан не только ее уважает, но и любит всем сердцем и душой. Раньше она не придавала этому значения, да и минут пять назад она тоже не особо об этом задумывалась, но, посмотрев в глаза его, встретившись с его взглядом, что-то внутри нее дернулось, этот взгляд проник, казалось, в самое сердце ее, задел за живое. Она действительно не была паинькой и чистюлей, у нее на шее висит много грешков, но это она весить на себя не хотела. Страсть мигом разбилась о скалы действительности, мигом все растворилось, все исчезло, словно сон какой. Она оделась и решительно направилась говорить с Леви-А-Таном, сама до конца не понимая, зачем это делает. - Ты куда? – Занзас обернулась, Каваллоне стоял все на одном месте; его рубашка также обнажает верхнюю часть его тела. Такой манящий и притягательный. Занзас повернулась к двери, Каваллоне придется немного подождать, ибо не волк – в лек убежать не должен. - Надо мне с ним поговорить. Не могу я так, хочется мне так, должна я, - проговорила она скороговоркой. – Жди меня, надеюсь, я буду недолго. Она даже не шла, бежала. Стыд охватил каждый член ее тела. Надо было дверь закрыть, табличку повешать, что ли! Занзас ненавидела себя за это легкомыслие. Очень уж не хотелось ей разбивать собственными руками весь внутренний мир Грозы. Он ведь для нее только живет, для нее одной. Она ценит его, ценит, как солдата, как офицера очень высоких силы и ума, но не больше. Нужно объяснить, донести, что быть они вместе никогда не смогут, и дело-то не только в том, что она любить его никогда не сможет. Как мужчину, как избранника своего. Вообще она испытывала всегда двоякое чувство к Леви-А-Тану. Ей нравились преданные люди, однако не нравились такие, кто пресмыкается, кто заведомо ставит себя ниже кого-либо. Это некий замкнутый круг, из которого выхода не предусмотрено и не предвидеться. Она застала его на кухне; Луссурия отбирал у него бутылку русской водки. Конечно, как же без спиртного-то, а! Однако что же ему еще было делать? Не такой он человек, который может вот так нести в себе все: нужно либо выговорится, либо все это зарыть под алкоголем, либо утопиться, почему нет. Она сразу же вытолкала Луссурию за дверь, сунув ему в руки злосчастную бутылку, уселась напротив Грозы и глубоко вздохнула, приготавливаясь к своей речи. Леви глянул на нее, опустил взгляд и пробасил вдруг: - Не стоило отрываться. Продолжали бы. Я никому не сказал бы, забыл бы уже через час или два. Не стоило беспокоиться. – Слова пахли равнодушием и некоторой подавленностью. Она чувствовала его эмоции, чувствовала все то темное и необъятное, которое охватило Грозу. Сама не знала, что за порыв, почему вдруг в ней открылась такая жилка – помогать людям, но решение свое отменять не хотела: захотела объясниться, так объясниться, чего бы ей это не стоило. Не забыл бы он этого, внутри носил бы всю свою жизнь, верно. Как же так случилось, а? Занзас буквально сама погрустнела, глядя на него. Ощущала она разбитое его сердце, разрушающийся внутренний мир и все его устои. \ - Любишь меня, да? – проговорила она. – Знаю, любишь. Так не стоило этого, говорю тебе я. Думаешь, я такая железная, холодная, что не замечаю твоих чувств. Нет, что ты, все я вижу и ценю тебя за это. Ценю, как солдата, как офицера, как настоящего мужчину, но не больше. Тем более ты мой офицер, офицер, находящийся в моем подчинении. Между нами обязана быть субординация, я не вправе нарушать это. Ведь я выше вас, выше всех своих офицеров, я – босс, и никто из офицеров не может достичь того же звания, что и я, находясь у меня в подчинении. - Не надо, - вдруг крикнул Леви-А-Тан. – Зачем это все? Одно лишь мученье. Я и без тебя, Занзас, все понимаю. Куда мне до тебя, до солнца моего мне, звезде окаянной! Я уважаю тебя безмерно, предан тебе всем своим существом с самой первой встречи с тобой. Предан сейчас и буду предан потом. Ты не подумай, я не уйду, себя не убью – ничего не произойдет, после того, как я вас увидел. Я хоть и пытался убедить себя в том, что брак этот фиктивный, ради того объявленный, чтобы Девяты отстал наконец и уткнулся, ан нет – все по-настоящему оказалось. Да знал я это, знал! Принимать не хотел – это да. Ведь одно дело, когда сам что-то думаешь, а другое – когда глазенками все видишь и понимаешь, что правда это, что не спрятать уже этой самой правды от себя и никак, никак не сохранить того душевного равновесия, что было перед этим всем. Однако я рад безмерно, если рада и ты. Как-то все говорится ужасно и выглядит, наверно, не лучше, но, пожалуй, я все тебе выскажу, так как потом только по работе и будем общаться. Я ведь сам, конечно, мечтал стать твоим женихом, мечтал быть с тобой и охранять тебя. Да я и так тебя охранять смогу. Но ты как будто бы и без меня не управишься, сама всех перебьешь, я еще и мешаться буду! Ты не думай, я любовь-то эту раньше затыкал и сейчас заткну, но она, сука, бьется внутри и все никак не сдыхает, подлюга поганая. Я же и сражаться нормально не могу, как пронесется что перед глазами, так замираю, как идиот точь в точь. Служить тебе также буду, Занзас, верой и правдой, правдой и только ею родимой. Рассчитывай на меня, зови хоть в три ночи – приду и исполню все, что прикажешь. Знаю, что порываешься сказать, мол, не стоишь ты такого, не стоишь ни заботы, ни любви, что с моей стороны, что и со стороны твоего Каваллоне. Ан нет, должен тебе сказать, стоишь, еще как стоишь, иначе я бы не стал тебя уважать, иначе не отдал бы тебе всю свою душу до самой последней искорки и полыхания. Ты – великая женщина, великая и самая что ни на есть достойная. И Дино Каваллоне тебя достойный, ровня тебе, хоть и не видно этого с первого взгляда, как все равно разного вы пошиба, разного поля ягодки. Ты не думай про эту Тсунаеши, хоть и восхваляют эту девочку, которая смогла тебя победить, не думай. Ты все равно ее лучше, все равно сильнее и прав больше имеешь, и плевать мне, что я не прав. А что проиграла, так это случайность, да и не в этом дело. Я вообще что сказать-то хочу – будь, главное, счастлива, ищи это счастье, а как найдешь, так вцепись и не отпускай, потому что может Апокалипсис какой начаться, страсти-мордасти какие-нибудь случиться и все – себя потом винить будешь, что времени столько на что-то ерундовое убила. А время-то, оно сквозь пальцы течет песком мелким, хоть и не видно это и не ощущается совсем. Ты меня, по сути, должна учить, но нет, позволь своему псу старому словечко последнее сказать, потом не дозволю я себе с тобой говорить. Проникся всем своим счастьем, запомни его надолго. Если в чем сомневаешься, то лучше подожди, пока не разберешься, пока на атомы это все не разберешь, не иди дальше, а то в друг в этих самых атомах и скрыта вся соль. Не должен я так фамильярно к тебе сейчас обращаться, но пойми и прости, слышишь. И не беспокойся обо мне, не нужно этого. Я и не думал, что ты придешь, что ты вообще на это внимание обратишь, но, оказывается, не до конца я тебя изучил за все те годы, которые бок о бок с тобой прослужил на Вонголу. Иди к нему, иди. Что я, не вижу, что слушаешь меня в пол уха, понимая, что я давно уж простил тебя за все, что предвидел это и готов был к этому. Взгляд, верно, не сумел сдержать, так как готов-то, готов, но все равно как-то неожиданно это случилось. Я вроде и постучался, вроде что-то слышал, но взял и обманулся, дабы испить чашу горькую, видимо, поскорее и уже остаться наедине со своей обыденностью. – Леви хотел было что-то еще сказать, но потом вдруг сомкнул уста, замолчал и прервал свой монолог. Занзас и вправду слушала в пол уха. Ей почему-то казалось, что речь она эту уже слышала, что было уже это с ней все. Она наклонила голову и кивнула, мол, спасибо за слова такие, Гроза. Его слова сорвали с ее плеч какой-то тяжкий камень, тяжесть которого она все-таки распробовала, пока искала его. Она ничего не сказала, встала лишь и ушла. Только не к себе в кабинет, не в Каваллоне, а к себе в спальню. Кощунством она посчитала, заниматься совокуплением в тот день, когда такое объяснение вдруг вышло. И сетовала она на себя, и радовалась за себя и отношения свои. Даже Тимотео не являлся и не грозил своим сухим пальчиком. Однако все равно было как-то грустно, неясно даже было, почему грустно. Занзас долго смотрела в потолок, пытаясь найти там разгадку на немой и неизвестный ей, но мучавший ее, вопрос. Потом откуда-то появился Каваллоне, умудрился как-то просечь фишку, поэтому не лез к ней, слова ей не сказал, лишь лег рядом, повернулся и засопел быстро. То ли для нее время убыстрилось, то ли для нее же время стало каким-то старичком, медленным, неповоротливым и ужасно сварливым и упрямым. Она и не спала практически всю эту ночь, все никак не могла заснуть, думая то о словах Леви-А-Тана, то о страсти, поглотившей ее ни с того ни с сего, благодаря которой и произошел такой разговор между ней и Грозой. Как не крути, а нравились ей его поцелуи, нравился он сам, все его существо. Не думала она, не гадала, что любовь подвластна ей. Всегда считала это чувство мерзким и ненужным, только мешающим. Однако это оказалось то чувство, за которое она многое бы отдала, может даже всю свою оставшуюся жизнь.