Колючая невеста

Дино отпил глоток из чашки, наполненной зеленым чаем, в которой плавал кусочек лимона, и как-то непонимающе уставился на Луссурию. Каваллоне с самого начала заподозрил что-то темное – не зря же его к себе через Бельфегора позвал Лусс; позвал в обход Занзас – он наказал Белу четко, без всяких ширли-мырли, оповестить его, Дино, что Занзас об этом ничего не должна знать. Солнце выглядел несколько озабоченным и взволнованным: его руки не могли найти места, пальцы то вертели кружку, то хватали ложку и размешивали в который раз чай. Несколько минут назад Луссурия озвучил ту проблему, из-за которой ему и пришлось пригласить для дискуссии Дино, решить которую без помощи Дино было бы очень сложно. Однако сам Каваллоне подумал было сначала, что ослышался, так как утверждение, сказанное мужчиной, поразило его и удивило. Зная Занзас, зная ее характер и злопамятность, Каваллоне понять не мог, кто придумал эту ерунду, кто отвечает за то, что его сейчас втягивают в крупномасштабные действия. - Ты не ослышался, - произнес Солнце и выдал вдруг кривую улыбку. – Не надо так смотреть на меня, ведь я не инициатор этого мероприятия. У меня, знаешь ли, свои обязанности и права имеются. Я не виноват, что Девятый захотел сделать именно так, я, как мог, пытался отговорить, но, видимо, оказался не столь искусен или переубедить старика было попросту невозможно, ибо он твердо стоял на этой чертовой идее, которая, верно, может обойтись Варии дорогой ценой. Может, кто-то так завлек его этой идеей, так преподнес ее, преследуя свои, невидимые простому глазу цели, что она и не показалась такой абсурдной и нелепой, какой кажется лично мне. Честно сказать, нас это, по сути, не особо касается, так как на нас висит дело необычайной сложности – заставить Занзас согласиться. – Луссурия вдруг глубоко вздохнул, коснулся рукой лба. Дино понял, что мужчина тянул до последнего, он пытался в одиночку придумать какой-то способ, компромисс, который уладил бы все, не оставив никаких следов, но, раз он, Дино, сидит напротив него, у него ничего не вышло. Эта ситуация выбила Луссурию из колеи, так как он, бывший прекрасным психологом, совершенно терялся, обдумывая какой-либо план действий для свершения замыслов Девятого. – Да, ты можешь сказать, что я могу сам уговорить Занзас, так как я являюсь именно той шестеренкой нашей варийской организации, у которой, помимо прочих плюсов, есть кое-какие познания в сфере лечения душ, то бишь психологии. Однако я не столь оптимистичен, каким кажусь в любой ситуации, так как кидаться с вилкой на стаю голодных волков является самоубийством. У каждого человека есть такие вещи, которые, хоть и со временем уменьшают грызущую боль, все-таки остаются самыми прокаженными, самыми проклинаемыми эпизодами в жизни; иными словами бывают такие мозоли, которые не проходят, которые тщательно скрывают свое существование как и от других, так и от самого человека, но которые обязательно появляются, когда дело заходит о них; появляются не просто так, а с болью, с вопросами, вызывающими мучение, грусть и самоедство. Несомненно, думаю, ты догадался, о какой мозоли Занзас идет речь. Да, это Тсунаеши Савада – Десятый Босс Вонголы. – Луссурия покачал головой, отпил несколько глотков, забыв, видимо, о том, что чай был до сих пор довольно-таки горячим. – По-моему, предлагать Занзас объявить о ее помолвке и ближайшей свадьбе с Дино Каваллоне на дне рождении у Тсунаеши Савады – полное и бесповоротное безумство! Я вижу, что не одному мне так кажется. В этот год Десятая отмечает свой юбилей. По этому поводу съедется много влиятельных мафиози, приедет очень много гостей – так захотел Девятый. В общем, меня она тут же, как я произнесу эти дрянные слова, выставит за дверь, скорее всего и продолжение моей проникновенной речи слушать не захочет; в ее глазах я вмиг стану идиотом, ничего не замечающим и ничего не понимающим, имеющим громоздкую дерзость прийти к ней и говорить такое. Да она эту девчонку и видеть не хочет, знать и слышать не имеет никакого желания, а тут ей предлагают совместить такую серьезную для нее дату с днем рождением той, которую она, верно, не любит и не уважает больше всех на свете. Пойдет цепная реакция, и достанется мне еще больше, но уже не от нее, а от ее отца, пусть он проживет еще много счастливых лет! Как же я не люблю находиться в таком подавленном состоянии! – Он стукнул кулаком по столу, Каваллоне даже вздрогнул. Луссурия представлялся ему каким-то генератором счастья, который работал и днем и ночью, не останавливаясь ни на одну секунду, а тут он видит обычного человека, который сгибается к земле под весом проблем и собственных мыслей. Не спрячешь за маской улыбки гримасу грусти, когда внутри тебя все разрывается в клочья. – Если уж говорить ей, то говорить так, что бы она хотя бы выслушала, хотя бы подумала и не стала рубить с плеча! А так, я думаю и полагаю, надеясь, что прав, можешь сделать только ты, другого человека я не знаю. Она никого не станет слушать, даже самого Тимотео. Девятый и так принудил ее найти тебя, а тут еще это… Нет! Не вытерпит она этого, не сможет вынести ущемления эмансипации. Чувствую, будет буря в таком случае. Поэтому действовать должен тот, у которого есть хоть какой-то малюсенький шанс, что Занзас согласиться. Я не знаю, даже и посоветовать что-то не могу, что именно ты будешь ей говорить. Как, в каком порядке и находясь в каком положении. Не знаю, скажу прямо. – Луссурия замолк, ожидая, видимо, ответа Каваллоне. У Дино было право выбора, ведь он, Луссурия, не может ставить его перед фактом, приказывать и тем более указывать, что делать и как быть. Заставлять он его тоже не в праве, может лишь только разъяснить все, умолять, надеяться на доброту человеческую. Они оба это понимали, оба находились в напряжении. - Я могу отказаться? – Луссурия кивнул, потемнев, его плечи бессильно опустились, понимая, что крест с них не уберется, что нужно будет нести его дальше. – Могу, но не буду, так как дело это действительно очень сложное и посильное только, может быть, мне, а то и нет – точно не скажу. Сможем узнать тогда, когда для Занзас все это вскроется. Однако, честно сказать, я не думаю, что то чувство, которое она ко мне испытывает, сможет убедить ее не ругаться со мной; сможет защитить меня и оградить от нависшей опасности быть заживо сжаренным. Но точно мы не знаем, значит можем предполагать, что наши пессимистичные думы могут и не оправдаться. - Теперь и ты будешь находиться в некотором анабиозе. – Луссурия усмехнулся. – Я не сказал тебе еще самого главного, или ты сам догадался, если тебе знакома дата дня появления на свет Савады? – Каваллоне почесал голову, нахмурился и вдруг расхохотался. - Из головы вылетело, представляешь! – Луссурия не совсем понимал причину смеха, но все-таки искренне посмеялся вместе с Дино. – Как я понимаю, времени осталось катастрофически мало, и я должен буду решаться на разговор поскорее, иначе сумбур и анархия вмешаются и разметают все и вся по разным и грязным углам. А не поговорить ли мне с ней сегодня? – Дино на некоторое время посветлел, воспарил духом, но потом мысли какие-то появились у него в голове, он вмиг помрачнел, ссутулился, ощущая, верно, всю тяжесть той ноши, которую Лусс носил уже относительно долгое время. – Как же подобраться к ней, с чего начать и не допустить фатальную ошибку, которая взорвется миной и погребет меня на веки под черной, рыхлой землей?! Она никогда не простит Тсунаеши за эту победу, никогда та не будет в ее глазах выше, никогда Занзас не станет ее уважать, несмотря ни на что, не принимая в расчет никакие аргументы или утверждения. Она скорее застрелится, чем улыбнется Саваде. Ибо, по мнению Занзас непосредственно, именно Десятая навлекла на нее позор, именуемый проигрышем, низким и позорным проигрышем. Нелегко забыть такое, нелегко что-то осознавать, чувствуя себя самой сильной и самой беспощадной. Тогда, помнится, Десятая еще училась в школе и далека была от той Десятой, которую я знаю на данный момент. Тсунаеши тогда толком-то ничего не умела, вернее умела, но тут больше сыграл такой козырь, который называется самоуверенность. Занзас не ожидала такой прыти, не ожидала того, что девчонка посмеет применить на ней то, что когда-то посмел сделать с ней отец. Не ожидала того, что она будет сражаться, что она не будет сдаваться, завидев ее одним лишь взглядом и устрашившись ее одной тени. Естественно, Занзас будет помнить об этом, даже в самые счастливые минуты своей жизни, где-то в глубине души, она будет помнить о том позоре, который оставил неизгладимый след в ее, казалось бы, чёрствой душе. Действительно безумно и глупо предлагать ей такое. Не знаешь, а сама Савада согласилась? - Почему-то мне кажется, что она косвенно или прямо причастна к этому. Ты же знаешь ее, видел и слышал речи ее. Понятно, отчего Занзас еще пуще может ее ненавидеть – тут уже включаются обычные терки между двумя женщинами, занимающими высокие положения. Тсунаеши практически все любят, все благоговеют, все в рот ее смотрят и бегут поддерживать, защищать от всех превратностей судьбы, стремятся жизнью своей пожертвовать, лишь бы она не замарала свои прекрасные ручки багровой кровью. Вокруг Савады столько сподвижников и обожателей, что и сосчитать, и упомнить, и запомнить всех сложно. А что имеет она, Занзас? Сравнительно меньше, если не сказать пятую долю того, что есть у ее заклятой соперницы. У Занзас есть несколько преданных людей, но у Тсунаеши их больше. Но у нее и больше противников – так должно быть. Однако кто знает, где таится благодать и нирвана. Они совершенно разные, противоположные по сути своей натуры. И да, наша Босс находится на темной стороне, если брать пример с черным и белым. Есть утверждение, которое заявляет, что противоположности притягиваются, но я могу заявить со своей стороны, что бывают исключения, причем довольно-таки часто, ведь у людей, у которых нет ничего общего, у которых разные взгляды на ту или иную вещь, в скором времени заканчиваются дежурные темы, и их общение плавно перетекает в молчание. Так, что-то я немного отвлекся. Девятый прямо не сказал, что она согласна, но, думаю, Тсунаеши не отказала, потому что ее, верно, спросили первую, так как она не так относится к Занзас, как сама Занзас к ней. – Луссурия кашлянул и на этом свой ответ закончил. - Кажется, у меня осталась неделя, может даже меньше? – Луссурия, немного подумав прежде, кивнул. – Царский подарок! *** Хром грустно глядела на Рокудо, поглаживая медленно свой живот. Ей нельзя волноваться, однако она все равно волнуется, хоть и понимает, что не за себя, а за других людей, а своя, скажем так, шкура должна быть к телу ближе. Она искренне желала тихой жизни с ним и с ребенком, который вскоре должен появиться на свет, она хотела, что бы того же желал и Мукуро, но тот, хоть и говорил то, что она желала, совсем не выполнял ее замыслов – он так и хотел куда-то пойти, что-то сделать и усмехнуться кому-нибудь в лицо. Рокудо лез чуть ли не в самое пекло, лишь бы ковырнуть кого-нибудь железкой, состоящей из иллюзии, лишь бы доказать всем и вся, что он-де выдающийся и неповторимый чародей, каких свет еще никогда не видывал. Он лез не в свои дела, думая, что имеет право. Он ничуть не желал отдыха, казалось Хром. Он, верно, любил, когда вокруг него вертятся какие-либо события, когда он является важным звеном, от которого зависит очень многое в жизни нескольких людей. - Не надо, слышишь, - тихо проговорила Хром, зная, что он ее не послушает, что он и внимания особо-то и не уделит ее словам – как будто бы они – пустой звук, жужжание бесполезной мухи. Трудно сказать, почему она все еще не ушла от него. Любила или просто привязалась настолько, что прикипела, как говорится, и телом и душой? Она и сама ответа не знала, да и узнавать не хотела. Куда ей идти, кому она нужна-то, кроме него? А нужна ему? Если не выгоняет, то нужна. С недавних пор девушку все чаще стали посещать определенные мысли, мешающие ей жить так же, как и раньше. Когда ее тихая страсть усмирилась, розовые очки наконец-то стали спадать, то многое открылось ей. Многое стало стоять на грани, появилось огромное количество спорных утверждений. - Чего ты так боишься? – ровным голосом, даже немного слащавым, проговорил Мукуро. – Я всего лишь проявлю небольшое участие в жизни варийского Босса. Мои действия помогут ей познать правдивость своих чувств, помогут понять раз и навсегда, что есть что. Я ничего не делаю во вред, Хром, ты же знаешь. – Он надел чистую рубашку, поправил ворот. – Я просто хочу доделать все до конца и организовать приток бесконечного счастья, если так возможно в принципе. - Ты хочешь все разрушить, все растоптать! Погубить собственную же работу! – Хром резко встала, закусила губу и опустила взгляд. – Зачем это нужно? Неужели ты затаил какую-то обиду в сторону Занзас? Что ты ожидал тогда от нее услышать? Благодарность? Ты в своем уме! Да любой бы убил тебя, узнай то, что узнала она. Никто не потерпит постороннего вмешательства в его жизнь. Я никогда тебе слова поперек не говорила, не спорила ни в чем и преклонялась пред любым твоим решением, но подобное заставляет меня открыть рот и сказать тебе все, что я думаю! - Знаю, знаю, моя милая Хром, что ты очень робка и хрупка, гуманна и жалостлива, слишком чувствительна и напрочь лишенная какой-либо эмансипации. Конечно тебя задела эта ситуация, в твоих глазах я антагонист. Позволь мне самому решать, что мне делать. Я сам себе голова, сам себе путеводитель. Я могу тебя выслушать – не больше. Я затаил обиду? Я не ослышался? Нет, нет, моя милая Хром, злопамятность не присуща мне. Только иногда и в самых банальных ситуациях. Я не упрекаю тебя в том, что ты не захотела со мной ехать на то мероприятие, на котором я и хочу провернуть свою маленькую операцию, но тем не менее смею предложить еще раз. Я не вмешиваюсь, лишь скрепляю все клеем. Все же разрешится, там неглупые люди будут собраны, не переживай, будь добра. И знаешь, что я хочу сказать тебе? А то, что я перестану с тобой делитЬся своими планами, в последнее время ты настроена оппозиционно. Все же ты супруга моя, мать моего будущего ребенка, я не могу не доверять тебе, однако ты всячески отталкиваешь мои благие намерения своими вздорными обвинениями. Неужели ты думаешь, что я могу вот так взять и захотеть сломать чью-то судьбу? Мне это надо? Я могу предвидеть кое-что, поэтому могу и это кое-что поменять, если мне того действительно захочется. Не нужно на меня так смотреть. – Мукуро подошел поближе, коснулся своей рукой ее подбородка, поднял подбородок и стал вглядываться в ее лицо. – Ты не знаешь, когда наступил тот переломный момент в наших отношениях? – В его голосе Хром не слышала грусть, слышала лишь легкую досаду, чем-то смахивающую на обиду. – Все же раньше было по-другому, ты другая, а я, кажется, такой же, как и сейчас. Мы же нуждались в друг друге, любили друг друга, а что сейчас? Ты, думаю, сама знаешь ответ на этот вопрос. Если еще что-то есть, то это не то, что было раньше. И не тянешься ты, Хром, уже своими губами к моим, просто холодно смотришь, ибо не согласна с моим решением. Внутри тебя наш ребенок, плод былых чувств. – Хром не хотела верить словам Мукуро, но понимала, что все, что он только что сказал, чистая и неимоверная правда. Она выросла, вернее стала взрослее и опытнее. В ее глазах Мукуро вскоре поменялся, в последнее время поменялся в худшую сторону. Когда-то пылкая любовь, пылающая чрезвычайно ярко в ее сердце, несколько видоизменилась. Может быть даже, совсем исчезла. – Я читаю в твоем взгляде вызов; уйти порываешься. Не позволю, - сказал он, вдруг улыбнувшись. Его большой палец руки, держащей все еще ее подбородок, погладил ее щеку. – Если я не сделаю это, если не разыграю, не организую бурю раньше, то она все равно случится, но размеры ее и последствия будут колоссальными, необычайно огромными по сравнению с теми, которые учудит буря моего производства. Не веришь мне, милая Хром? – Его губы вдруг оказались совсем рядом, девушка чувствовала его дыхание и биение сердца. Что-то внутри все-таки екнуло. – Не веришь, я знаю, - шептал он. – Думаешь, я злодей, нуждающийся в зрителях, любящий воротить поганой палкой кучу не касающихся меня моментов? Все-таки мы с тобой, несмотря ни на что, в некотором роде совершенно чужие. Глупенькая ты. Когда мы с тобой в первый раз увиделись, тебе же было совсем-совсем немного, а сейчас ты расцвела, ребенка ждешь. Ты замечаешь то, что не заметила бы ни за какие коврижки раньше, однако и дум в твоей голове больше, и больше всяких новых определений, которые, может быть, ты все еще не до конца понимаешь, пробивается затюканная независимость и некая уверенность в собственных умозаключениях. – Он поцеловал ее в щечку и вдруг отступил на шаг. Хром сжала руки в кулаки, она напряженно размышляла, пытаясь найти двойное дно в его словах. Правду ли он ей говорит? Может, да, а может – нет. - Там будут все хранители Тсунаеши? – спросила вдруг Хром. Мукуро нахмурился – однако всего лишь на несколько секунд – Хром так и не могла потом понять, почудилась ли ей или была правдивой эта хмурость. - Интересуешься Хибари Кеей? Не знаю, может быть и все. – Его голос стал чуть жёстче. – Думаешь, не знаю о твоих к нему похождениях? Известно мне это, известно. – Хром зарделась, посильнее сжала руки в кулаки. - Раз известно, то почему закрываешь на это глаза, почему я об этом узнаю только сейчас? Или тебе совершенно плевать, с кем я нахожусь, где я обитаю и с кем имею честь говорить? Ты все время отлучаешься куда-то, все время что-то затеваешь и играешь в какие-то бесконечные игры с огнем, - начала она как будто бы оправдываться. – А он, как я, совсем один, совсем-совсем один. Я ему что-то расскажу, он выслушает, если не прогоняет – значит не против этого. - Хибари Кея никого не любит, никого не уважает, кроме разве что своего Босса, слышишь. Услышь меня, Хром. А обо мне он, верно, желает слышать в самую что ни на есть последнюю очередь. Мы же, мягко сказать, не ладим, как он тебя-то на порог пускает? Я узнал об этом сразу же, не был бы я иллюзионистом, если бы не просек сразу, откуда ноги растут у некоторых факторов. Я давно тебе хотел выказать свое недовольство по этому поводу, но все как-то откладывал, ибо, я же видел, тебе нравились эти встречи строго по четвергам и субботам. - Почему же пускал к нему? Может, люблю я его, поэтому и цепляюсь к тебе по любому поводу, поэтому с тобой везде и не соглашаюсь! – Хром вдруг вспыхнула и топнула ножкой. С ней такой эмоциональный взрыв случился первый раз в жизни. Тихая и скромная Хром привыкла сдерживать в себе все проживаемые ею эмоции, однако время идет, и развитие ее не стоит на месте. - Если бы любила, то так, глядя мне в глаза, стоя прямо передо мной, быв все еще моей супругой, не сказала бы. Меня ты любишь, меня, хоть и не так крепко, как раньше. А он, - он махнул рукой, - так, замена на некоторое время. Я, провернув уже известную тебе операцию, хочу залечь на дно, пожить так, как хочешь ты, тихо и как будто бы на закате лет. Тем более ребенок вскоре появиться, я должен быть рядом в момент его рождения, должен с первым его вздохом и криком понять, будет ли что в нем, унаследует ли он весь спектр моих способностей или пойдет в тебя, имея лишь что-то, что нужно кропотливо и долго развивать. – Он ни с того ни с сего подхватил ее руки. – Не осуждай меня, ведь всего ты не знаешь, хотя думаешь, что знаешь все от А и до Я. Думать и знать наверняка – разные вещи. - Вот ты как заговорил, - тихо произнесла девушка. – Скажи же мне правду, как жене своей, которую, может, ты все еще любишь хотя бы немножко. – Мукуро посуровел, находясь в некотором размышлении. – Почему я должна метаться от версии к версии, путаясь и настраивая себя против тебя. Отпусти же, сжимаешь сильно! – крикнула она, выдергивая свои руки из рук Рокудо. Тот лишь хмыкнул. - Не могу, милая Хром, не могу. Да если бы и мог, все равно бы ничего не рассказал, так как, прости меня, не твое это дело, не твое совершенно. Это я такой взял и захотел подергать за ниточки, а тебе это не нужно. Насчет Хибари Кеи скажу вот что – запрещать я тебе не вправе, но, если пойдешь, не говори ему о нашем разговоре сегодняшнем, ибо он в этом деле вообще третьесортный человек. - Тебе волнует не то, что я буду у него, а то, буду ли я говорить ему что-нибудь? – Хром не понимала, почему вдруг внутри нее появилась какая-то агрессия, которая посещала ее очень редко. – То есть тебе все равно, да? - Что ты, что ты. – Рокудо усмехнулся, касаясь рукой ее плеча. – Я просто придерживаюсь того, что ревность не должна присутствовать в отношениях, что должно процветать доверие. Ревность – это медленнодействующий яд, который потихоньку разъедает все и вся. Кея слишком серьезен и чужд, чтобы заиметь кого-то в любовницы. Мне вообще кажется, что ему это не нужно: отношения, поцелуи, секс. Представь, такие бывают! Он – одиночка, всегда был ею и будет до последнего своего вздоха. *** Фран вдруг вздрогнула всем телом и, распахнув глаза, резко села в постели. Она ощущала пот у себя на лбу, чувствовала, как одна капелька пота потихоньку ползла по ее правому виску. Девушка замотала головой, закрыла лицо руками, пытаясь несколько уменьшить возникшее внутри нее беспокойство. Сердце ее часто билось, а в голове со скоростью света метались мысли, объединенные одной темой. Иллюзионистка опустила руки, сжала одеяло, что было силы в тонких ручках. Нужно было что-то делать, что-то предпринимать, иначе все пойдет по сценарию, содержание которого никому не известно. Никому и ничему на всем белом свете. Она не может просто так наблюдать за тем, как коверкается задуманное судьбой будущее. Да, оно грядет неприятным и жестким по отношению к многим людям, но это не дает право вмешиваться и пытаться что-то изменить, подмять под себя, ощущая себя властелином. Нельзя, запрещено! Фран быстро оделась, хватая те вещи, которые первыми попадали в поле ее зрения. Не слишком заботясь об опрятности, она надевала на себя вещи, напряженно соображая и размышляя – к кому бы пойти, кому бы довериться и кто сможет ей чем-нибудь помочь, кого можно посвятить в эту проблему, возникшую уже довольно-таки давно, к которой она, к сожалению, не относилась до сего времени серьезно, предпочитая даже забывать о ее существовании. Она вдруг замерла, смотря в одну ничем не примечательную точку. Ее рука застыла в воздухе, и сердце как будто остановилось. К кому бы она могла пойти, кроме него? Она искренне преклоняется перед его умом и некоторыми чертами характера, хотя так же, можно сказать, ревностно не любит и недостатки в нем. Однако это единственный человек, который был в каком-то смысле близок в этом замке, в окружении расчетливых и сильных физически людей. Фран вдруг быстро выбежала из своей комнаты, совершенно забыв выключить свет, побежала по коридору в сторону его комнаты, не заботясь о том, что делает она это, скорее всего, довольно-таки громко. Она ощущала себя единственной, кто знает о надвигающемся хаосе, единственной, кто сможет предугадать и предупредить роковые ошибки некоторых влиятельных людей. Она обязана вмешаться, обязана. Ведь если можно некоторым, то почему ей, да еще и в благих целях, нельзя? Она остановилась около двери, вдруг резко стала стучать в дверь. Фран стучала до тех пор, пока ей не открыли. Лицо Принца Потрошителя было сонным, поэтому спокойным и равнодушным. Его наготу скрывал шелковый халат, наверняка стоящий бешеную кучу денег. Фран на несколько секунд застыла, не ожидавшая такого быстро отклика на ее действия, поверженная его молчанием. Всегда, когда разговор завязывался между ними, инициатором этого был Бельфегор, в большинстве случаев. А смеет ли она обращаться к нему, смеет ли тревожить? Ее слова могут показаться полным бредом, выдуманным сходящей с ума иллюзионисткой. - Что нужно? – наконец проговорил он, оставляя на этот момент свою обычную манеру выговаривать слова. – Тебе вдруг захотелось посмотреть на настоящего принца? Я не против, но можно отложить смотрины хотя бы еще часов на пять? - Нам нужно поговорить! – произнесла Фран. – Это очень важно и очень срочно, иначе я бы не стала делать визит в ночное время. – Она вошла, когда Бел повернулся и проследовал внутрь, интерпретируя это как приглашение. Вдруг включился свет, на некоторое время Фран как будто бы ослепла. Она села в кресло и зажмурилась, касаясь своего лба подушечками пальцев. - Я слушаю. – Его голос стал таким же, как и всегда. Он стоял недалеко от нее, смотрел в окно и держал в руках стакан с водой. Когда он успел налить туда что-то, похожее, очевидно, на что-то спиртное? Девушка с запозданием заметила, что застегнула пуговки на блузке не так, как нужно было. Верху осталась пуговка, внизу осталась петелька. Они на противоположных концах и до друг друга им не дотянуться. Фран закусила губу, моля Бога, чтобы Бел не думал придавать ее неряшливому виду какое-либо значение. Она просто торопилась, так торопилась, что аж не думала о таких мелочах, как правильность застегивания блузки! Времени осталось катастрофически мало, все решится буквально на днях. Почему же она слишком поздно уделила этому моменту внимание, а? Что же ей мешало заняться этим раньше? Да, да, скорее всего это было недоверие. Она знала Рокудо Мукуро, но не думала, что он решился напрочь отрицать все обещанное им когда-то. Она его знала, но не думала, что он когда-нибудь пойдет на это. Ведь это преступление, всю тяжесть которого могут понять только иллюзионисты, превышающие средний уровень. - Ты же знаешь, что вскоре день рождения у Савады Тсунаеши? Знаешь, может быть, еще и то, что именно в этот день Девятый хочет объявить всем о том, что Занзас и Дино Каваллоне желают вместе создать новую ячейку общества, иными словами семью. – Если Бел не знал и удивился, услышав новую для себя информацию, то виду не подал, его лицо ничуть не поменялось. Фран опустила взгляд, ощущая внутри себя какой-то страх – она не знала, как начать и как подступиться к нему. Она ощущала на себе его взгляд, взгляд его глаз, закрытых от мира светлой челкой. – На этом мероприятии должно кое-что произойти. Что-то не совсем приятное, я чувствую это, хотя и не знаю, что это конкретно. И это кое-что должно произойти, каким бы оно ни было, как бы это отвратительно для кого-либо ни было. Дело-то в том, что Рокудо Мукуро – иллюзионист, который чему-то когда-то меня учил, – решил поменять будущее, изменить будущее. Он решил вмешаться в определенный ход событий и видоизменить последствия, которые должны были быть после этого мероприятия, после дня рождения Десятой Вонголы. В историю нельзя вмешиваться, нельзя будоражить время. Все уже задумано, все продумано, - шептала Фран, как будто бы находясь в каком-то исступлении. – Мы можем неосознанно менять, совершая эксцентричные поступки, менять собственную жизнь, но осознанно – нет, это воспрещается всеми законами. Под «мы» я имею в виду иллюзионистов, которые могут видеть будущее, которые могут предугадывать кое-какие жизненные выпады. Получая этот дар, иллюзионист в прошлой своей жизни обещает, что не станет вмешиваться в хронологию. Это сложно объяснить, но важность-то не в этом. – Фран вдруг резко встала, сжала руки в кулаки и ощутила в себе некоторую воинственность, которая изгнала большую долю страха, охватывающую ее. - Что ты от меня-то хочешь, женщина, ши-ши-ши, - проговорил он. Даже сейчас Фран увидала у него на голове диадему, маленькую и все же сверкающую. – Может, тебе нужно выговориться, но почему тогда я? Я не нанимался в психологи, хотя некоторые познания у меня все-таки имеются, - отметил он с некоторым самодовольством и самоуверенностью. - Я прошу лишь помочь мне, хоть как-то, хоть чем-нибудь. Одной мне не поймать Рокудо, не сбить с него спесь и не спасти исконный ход будущего. Я это понимаю и осознаю. Ведь я всего лишь, как ты выразился, женщина, не уделяющая порой некоторым вещам, деталям должного внимания. Нужен другой взгляд, другая точка зрения и неподверженный еще этому делу ум. Одна голова хорошо, а две все-таки лучше. – Вдруг Бел сделал шаг по направлению к ней, внутри все вдруг затихло и застыло, казалось, в немом танце. - Ты могла пойти к любому с такой странной просьбой, но пошла именно ко мне. Я могу этот шаг с твоей стороны неправильно рассмотреть. – Он лукаво улыбнулся. – Помочь-то помогу, ибо не пристало Принцу отказывать слабой девушке, - Фран фыркнула, но промолчала, так как не считала себя слабой, а считала своим недостатком то, что порой расслаблялась не к месту, тогда, когда нужно быть начеку, - не пристало отказываться от возможности поучаствовать в спасении мира, ши-ши-ши. Кажется, ты уж и забыла, что я мошенник и преглупый, вонючий енотишко. – Фран закусила губу, недавняя ссора совсем вылетела из головы под давлением происходящего в ее голове. – Это всего лишь слова, сказанные импульсивно и импровизированно, поэтому-то я просто намекаю на этот счет, а не указываю с полным и серьезным намереньем добиться каких-либо извинений. Ты прямо-таки совсем уверена в том, что говоришь? Мукуро действительно захотел что-то сделать, предпринять то, что не укладывается в твоей голове и противоречит твоим взглядам на дела, касающиеся будущего? - Я – иллюзионист! – гордо проговорила Фран. – Я не могу в таких делах ошибаться. Тебе не понять, не понять, что это очень серьезно, хоть и выглядит, можно сказать, даже курьезно. Он учил меня когда-то, недолго, но научил многому. Понимаешь, чтобы один иллюзионист перенял что-то от другого, нужна связь, связывающая их и соединяющая, помогающая найти контакт и близость, через которую можно объяснить необъяснимое. Управлять иллюзиями – искусство. Нельзя рассказать человеку, скажем, теорию и захотеть, что бы он нечто определенное из области теории исполнил на практике. Во всяком случае не всегда и не везде. Иллюзионистов, как ты, может быть, знаешь, немного. По сравнению с теми, кто предпочитает доверить свою жизнь мечу, зонтикам или ножичкам, а то и огню, кто не имеет никакого таланта для того, чтобы смочь когда-нибудь стать хоть бы и хлипким, но иллюзионистом. Поэтому есть четкая иерархия, есть даже верхи, которые четко следят за квалификацией того или иного чародея и за соблюдением свода некоторых правил. Я не должна этого говорить, однако требует ситуация, и я думаю, что ты не расскажешь обо всем этом. Но не приметну случаем настоятельно посоветовать этого не делать, ведь я то могу рассказать кому-то доверенному, а вот если этот доверенный посмеет рот свой открыть, то его больше не станет. Я ясно изъясняюсь? Я уверена в этом, если бы была не уверена, то наверно бы не пришла, не? Среди ночи-то. – Фран испытывала необычайную легкость, высказавшись и выгрузив хотя бы немного того, что ее мучало и грызло по ночам. Все-таки иллюзионистов можно назвать особой расой людей, так как они как и похожи между собой, так и различны во всех отношениях. - Хорошо, хорошо. – Бельфегор поднял руки. – Я сдаюсь. Ты действительно сейчас не пускала слов на ветер, и оснований тебе не верить у меня нет. Что же ты собираешься делать, чтобы оставить в неприкосновенности сценарий, по твоим словам, давно кем-то написанный? – Он позволил себе усмехнуться, что почему-то Фран н понравилось, так как ничего в данной проблеме не было смешного, хоть и выглядело странно и неясно. - Ты не понимаешь! Нельзя вмешиваться в ход истории, нельзя ни в коем разе, ибо это может потом отразиться на наших потомках, так как люди, даже такие люди-иллюзионисты как сам Рокудо Мукуро, не должны проявлять в таких вопросах самодеятельность. Время, прошлое, настоящее и будущее – это такие тонкие материи, которые нельзя осквернять, к которым можно прикасаться лишь таким образом, как коже прикасается перышко – мягко, практически неощутимо. Мукуро собирается осквернить эти материи, выказывая своими действиями несогласие с уготованными жизненными поворотами. Я не понимаю, чем он думает, как решился-то на такое и главное – из-за чего? Ему-то какая выгода в этот серпентарий лезть?! Он же вообще там чуть ли не второсортное лицо. Его те события, которые должны произойти, по сути, и не коснутся во всем. Тогда зачем, зачем? Зачем он лезет и меняет. Я понимаю, если бы это прямо касалось, тогда можно было найти оправдания, но… - Все, стоп. – Бельфегор чуть наклонил голову набок. – Ты говоришь слишком много, слишком быстро и порой не совсем разборчиво. Успокойся, ведь я с тобой. А если с тобой сам Принц, то и бояться нечего, нечего и переживать, нужно просто довериться мне. Монархи не обманывают. – Фран лишь хмыкнула и вновь опустилась в кресло, которое было еще теплым, которое все еще сохраняло тепло ее тела. – Я все понял, если у меня появятся вопросы, то я их, следовательно, задам, не нужно вешать на меня обилие информации, пока не представляющей для меня особой ценности. – Фран позволила себе мысленно улыбнуться. Союзник – вот что важно в таком серьезном деле, тем более сильный союзник, который, в случае чего, может подставить свое плечо, прикрыть, посоветовать что-либо дельное, хоть и приправляющий все это своими шутками-мишутками и самолюбием, бьющим ключом изо всех щелей. - Времени осталось до дня, скажем так, икс всего ничего – четыре дня. Хоть я и знаю, что Занзас еще не знает о том, где именно ей придется объявлять о свадьбе, однако скоро узнает. Нужно что-то думать, Бельфегор. Мы объединимся и защитим справедливость.