Колючая невеста

Каваллоне стоял около окна, смотрел на луну, серебряные лучи которой освещали на данный момент землю. Время неумолимо уменьшалось, а он так и не придумал, как он скажет все Занзас. Он избегал ее, практически не выходил из своей комнаты, проводя все свое свободное время в невеселых думах. Казалось, мир стал чуточку темнее и безжалостнее. Он не видел выхода из создавшегося положения, бросаясь от одной двери к другой, пробуя открыть хоть какую-нибудь и терпя в этом деле позорное поражение. Слишком уж ему нужно было действовать тонко, остерегаясь некоторых факторов. Каваллоне теребил макушку, касался подбородка, постукивал пальцами по поверхности, но придумать так ничего и не мог. Как же он ей это скажет? Прямо в лоб? А потом будет с сломанными ребрами лежать в больнице? Дино закрыл глаза, стал мотать головой из стороны в сторону. Плохо, когда ты один на один с таким трудным выбором. Он чихнул, закрыв рот ладонью, и вдруг услышал звук открывающейся двери. Он резко обернулся и увидел Занзас. Взгляд, требующий объяснений, прожег в нем две небольшие дырочки. Каваллоне, однако, не вздрогнул, лишь напрягся всем телом, каждой, казалось, клеточкой своего тела. Она заметила в нем перемены, почувствовала, что дело серьезное, и плавать в неизвестности не захотела. По ее позе, по взгляду и лицу понятно было, зачем она к нему пожаловала и что именно она от него хочет получить. Дино лишь вздохнул, сжал руки в кулаки, но молчал, пытаясь не избегать ее взгляда, пытаясь не опускать взгляд вниз, пытаясь крепиться изо всех сил, зная, что ему предстоит сделать. Она шумно дышала, видимо потому, что спешила. Занзас наклонила голову чуть набок и, не желая стоять около двери, сделала несколько шагов. Каваллоне почувствовал вдруг находящуюся в ней воинственность. - Ты что, за дуру меня держишь, а? – сказала она твердо, глухо и порывисто. – Что ты вздумал от меня скрывать? Али разлюбил вдруг, не понравилось со мной миловаться? Так я не держу, только скажи мне это прямо в лицо громко, смотря при этом мне прямо в глаза. – Он чувствовал раздражение, ощущал гнев, порой кажущийся материальным, давящим и прижимающим к земле все его существо. – Неужели так сложно сказать все, неужели лучше прятаться и ждать от меня первого шага, ждать, пока я сама приду и вытолкаю из тебя слова и словосочетания, а то и предложения. Слышишь меня, Буратино деревянный?! – Она, верно, по ее мнению, долго ожидала того момента, когда он придет, когда разъясниться. Наверно она ожидала его практически сразу после той ночи, ожидала для того, чтобы продолжить на том месте, где они тогда остановились. Все тело ее желало мужской ласки и мужского тела, все ее существо просило близости, визжало и брызгало слюной, требуя возобновление банкета. А этого все не следовало и не следовало – конечно это настораживало настолько, что даже выбивало из колеи. - Я все прекрасно слышу, - произнес он, дивясь мягкости и спокойствию собственного голоса. – Я бы пришел к тебе, только нужно было еще чуть-чуть подождать. – Сам не верил, что говорил, но почему-то произносил все без особой на то трудности. – Ты всегда так торопишься? – Он подошел к ней вплотную, ощущал ее дыхание и недовольство его обтекающим ответом. – Неужто думаешь, что мне разлюбить так легко? Неужто считаешь, что лишиться светлого чувства можно за одну секунду или даже за час, за день? Не кажется ли тебе, что это безмерно глупо. – Она вдруг встрепенулась, глянула на него и схватила его за ворот рубашки. - Отвечай на поставленный вопрос, Каваллоне. – Она знала, что он мог заговорить кого угодно, опутать паутиной слов и заставить забыть о том, с какой целью вообще планировалось его посещение. Она должна знать правду, какой бы горькой та не была. – Юлить ты порой очень любишь, ходить все вокруг да около, постепенно увеличивая круги и отходя от главного. Нет уж, молодец (ударение падает на первый слог), не удастся тебе меня провести. Выкладывай, говорю! – Дино на несколько секунд растерялся, так как готов сказать не был. Слишком уж слова сложные, слишком уж смысл их ужасен и эгоистичен. Чем думает Тимотео?! При возможности Каваллоне хотел лично спросить и все-таки узнать, правильно ли он, Дино, думает в минуты негодования. Отвечать Дино не торопился, так как дорожил тем, что имел сейчас, дорожил отношениями и терять их никак не хотел. Тыльной стороной ладони он провел по ее щеке. Занзас не хотела поддаваться искушению, не хотела бросать этот допрос и оставаться дальше в темной неизвестности, но тело ее так и тянулось к нему, так и желало соприкоснуться с ним, отбрасывая все мешающее – разум. Противилась она, как могла, силам, которые расковывали ее чувства, ее эмоции, ее звериные, страстные желания. Как же сложно это было! Как, оказывается, сложно вести бой внутри себя, являться одновременно атакующей стороной и защищающейся. Она крепилась, пытаясь сохранять все то, с чем пришла, но страсть одолевала ее, любовь смогла разбить все границы, которые посмела ставить, ограничивая ее, Занзас. Каваллоне и ставил на это расчет, зная ее натуру, тянущуюся прежде всего к желаниям плоти, нежели к духовным, выразимся так, желаниям. Его губы коснулись ее губ, его руки притянули ее к себе еще ближе. Горячие поцелуи, обжигающее дыхание – Каваллоне почувствовал, как кружится его голова, как он сам помаленьку забывает о том, что должен сказать. Он обязательно скажет, выкроет момент и скажет. Сейчас он только оттягивает время, пользуясь ее страстями и, прямо говоря, манипулируя ею, ощущая где-то на дне души своей стыд. Он вздрогнул, когда вдруг ощутил, как ее пальчики расстегивает мелкие пуговки на его рубашке, стремясь обнажить его тело. Так хотелось подмять ее под себя, касаться ее обнаженного тела поцелуями, проводить подушечками пальцев по сокровенным местам и слышать ее стоны, которые она пытается в себе подавить, но безрезультатно. Хотелось быть с ней одним телом, одной душой. Быть в ней и ощущать ее сердцебиение, зашкаливающую температуру ее тела. Рубашка с него спала, а вслед за ней отправилась и блузка Занзас. Близость ее тела заставляла забыть обо всем. Если он останется в этой неге еще несколько минут, то погрязнет в ней, не сможет выбраться, и ситуация запутается еще больше. Нужно сказать, не медлить, пока тело еще слушается! Дино хотел оторваться, но не мог. От ее губ, от ее тела, от прикосновений к ее обнаженной, как будто бы раскаленной, коже. Еще секунда, еще одна секунда – нить, связывающая его с разумом, рвалась и не могла справиться с атакой чувств. Каваллоне оттолкнул ее от себя и отвернулся. Нужно уважать ее, нужно быть благоразумней. Все-таки в борьбе между сердцем и мозгами должен главенствовать разум. Он чувствовал на себе ее разъяренный взгляд. Он пытался ее отвлечь – это ему удалось. Почему же он остановился – не понимала Занзас. В ее голову лезли странные мысли, связанные с этой остановкой, которые никак не могли быть правдою. Ей было даже досадно, что она позволила себя окрутить, но было и невероятно приятно чувствовать его так близко, рядом с собой. Ощущать его прикосновения и поцелуи – просто в один прекрасный момент ей стало наплевать на все, лишь бы он был рядом, лишь бы продолжал и дарил ей свои чувства, дарил самого себя – и тело и душу. - Не могу я так! – прошептал он, теребя волосы. – Я должен тебе сказать, должен! После этого ничего между нами не будет. По крайней мере сегодня точно. А если не будет… Мое тело сгорит от желания обладать тобою, Занзас,- говорил он тихо, как будто бы с самим собою. А Занзас и не знала, что выбирать, что лучше выбрать – его или правду. Она была готова отречься от своего желания узнать причины его волнений, от того что бы узнать, что он от нее скрывает, но понимала она, что неправильно это. Она робко коснулась его спины, ощущая почему-то липкую влажность. Он вздрогнул, но не повернулся к ней. - Скажи уже, раз так. Думаешь, мне легко отказывать желанию сблизиться, по-настоящему слиться с тобой и быть под тобой? – Он резко повернулся, приник к ней и сжал ее в своих объятьях. - Времени чертовски мало. Послезавтра все уже должно быть. Я и так тянул, сколько мог, - быстро шептал он ей на ухо. – Больше нельзя мне тянуть, нельзя ждать. - Может, сначала переспим? – предложила она, коснувшись его щеки и царапнув несильно ногтем. – Мы же оба этого давно хотим. Почему же мы должны мучиться? – Она поднялась на цыпочки и, прикрыв глаза, поцеловала его, не давая и слова сказать. Она прижималась к нему практически нагая, только нижнее белье было на ней, от остального она успела избавиться. Искушение согласиться было невероятно сильным, Каваллоне был готов уже бросить ее на кровать, потом склониться над нею и обо всем забыть, погружаясь в омут страсти и ее внутреннего тепла, источающегося ею же. Посвятить эту ночь похоти и разврату, только ей одной. Когда еще такой случай представиться, ибо будущее – штука изменчивая и непредсказуемая. - Нет, - отстраняясь, сказал он. Это слово тяжко ему далось, он был готов себя пристрелить, но понимал, что так будет правильно. – Это слишком важно, пойми. – Занзас отступила на шаг, фыркнула; черный лифчик опустился на пол. Каваллоне отвернулся. Величайшее искушение, сильнейшее искушение, которое только есть на свете. А она сделала несколько шагов, оказалась перед его глазами. Она отбросила все то, что мешало ей ощущать страсть, свою любовь к нему, сильнейшее желание быть обладаемой. Не могла она отказать себе в этом, не могла, хоть, может быть, и хотела этого. Ее рука провела по ключицам, по груди, касаясь сосков, по животу. Когда конечность стала опускаться еще ниже, Дино поймал руку за запястье и отвел от своего тела. Женщина выдернула свою руку и оставила свои попытки, понимая теперь точно – дело чрезвычайно серьезное. - Ну давай, говори, подлюга, - смиренно сказала она, склоняясь над своей одеждой и что-то выискивая. Каваллоне отвел взгляд, в горле засохло, там как будто бы застрял какой-то комок, мешающий сглатывать и говорить. Она выпрямилась, в руках ее была сигарета. Пока она совершала нужные манипуляции с сигаретой, дабы закурить и пустить дым из ноздрей, Каваллоне вздохнул полной грудью и, собравшись с силами, ощутил в себе резкость и некую воинственность. - Для тебя не секрет, что у нас с тобой будет свадьба. – Занзас чуть улыбнулась, вытаскивая зажженную сигарету изо рта. – Скорее всего ты не в курсе, но послезавтра у Тсунаеши Савады день рождение. – Занзас сразу же передернуло, она сузила глаза и потушила сигарету в стоящей рядом, как по заказу, пепельнице. Заниматься одним из любимых дел она не желала тогда, когда разговор зашел о ее ненавистной сопернице. – Тимотео посчитал нужным объявить о нашей с тобой свадьбе именно на дне рождении у Десятой Вонголы. Будет очень много народу, скажем так, все сивки общества. Девятый задумал совместить два памятных события одной лентой. – Каваллоне видел, как менялось ее лицо, как сжимались ее руки в кулаки, как гнев стал появляться в ней, затопляя все здравые мысли. – Я не понимаю, зачем это делать, зная твое к ней отношение. Я сам негодовал и не понимал такого поворота, однако Девятый почему-то мне не разъяснил свои какие-то причины, которые и побудили его задумать такое. Естественно, Варии придется присутствовать на этом дне рождении. Первый раз за столько лет варийцы все-таки почтут своим присутствием Десятую Вонголу. Вот, собственно, и все. – Он замолк, чувствуя себя каким-то мастером-ломастером. - Ни за что, никогда, - прошипела она сквозь зубы, пытаясь сохранить над собой контроль, самообладание. – Нет, слышишь! Не бывать этому, не бывать! – Занзас грозно глянула в его сторону, мол, будешь перечить, сразу же будешь объявлен предателем. – Что за вздор! Что бы я была на ее дне рождении, что бы я видела ее улыбающуюся рожу и всех ее сподвижников, что бы я взирала на ее тупых и самодовольных хранителей, распускающий свой поганый хвост, что бы я слышала ее ненавистный голос, да никогда я там не появлюсь, никогда! Да пусть этот Девятый хоть ползает передо мной на коленях, умоляет как может да и приплетет весь мир – ни за что! Как он вообще смог подумать о таком! Он хочет испоганить мне свадьбу таким образом? Он совсем с катушек съехал! Он же знает, что я терпеть не могу ее, что я не перевариваю ее, что меня тошнит только от одного ее упоминания, от одного ее тупого имени! – Ее чуть ли не трясло от злости, она была готова взорваться бомбой, дабы не видеть Саваду Тсунаеши, дабы не слышать о ней больше и не знать о ее существовании. Каваллоне силился что-то сказать, но до конца не понимал – уместны и его слова здесь, может ли он вообще сказать что-то вразумительное, не пошлет ли она его, подумав, что он защищает Десятую. Один лишь намек на то, что он защищает Саваду, то она навек это запомнит и никогда его не простит до конца, интерпретируя это как предательство с ее стороны, как оскорбление и величайшее неуважение. – Так и передай этому чокнувшемуся старикашке мое громкое и твердое нет! Ах… - Каваллоне подошел сзади, прижал ее к себе, касаясь медленно пальчиками ее груди, ее живота. - Пойми, глупая, не стал бы он без причины этого делать. Я долго думал над этим, понял, что должно быть там еще что-то важное – важнее, чем ее день рождение и твое объявление. Он хочет собрать всех вместе под таким предлогом, чтобы никто не догадался о том, что должно быть там на самом деле. – Она не сможет бесновать так и дальше, находясь в его руках, чувствуя его нехитрые манипуляции, связанные с нею. Только так он сможет ее уговорить. У нее не будет полного контроля над собой, страсть заставит наплевать ее на все и вся, она не сможет противиться собственному желанию, и так допекающему ее уже довольно-таки долго. Так оно и будет. Она вздрагивала, чуть приоткрывала губы, но ничего не говорила, лишь накрыла его руку своей. Савада Тсунаеши не встанет между ними, она не сможет разъединить их. Она слишком ничтожна, слишком сахарна и лицемерна. - Твоя взяла, - прошептала она через несколько минут тихо-тихо. – Понял-таки, что не могу я, не могу предаваться гневу иль агрессии тогда, когда в таком положении, когда в голову ничего не лезет, кроме как пошлые картинки и страстные словечки. – Она шумно дышала, говорила медленно. Ее рука водила его руку по ее телу. Каваллоне закрыл глаза, целуя ее правое плечо, шею, прикусывая правую мочку уха. Вдруг ее рука направила его пальцы все ниже. Вот прошел пупок. Медленно-медленно она вела его руку все ниже и ниже, все ниже и ниже, тая рядом с ним, словно мороженное, стоящее на солнце. Занзас вдруг вывернулась из-под его объятий, повернулась к нему и, заметив то, что может лицезреть только верхнюю часть его тела, коснулась пряжки ремня. Вдвоем они быстро управились с этой помехой. И вот они, полностью нагие, стоят напротив друг друга и смотрят друг другу в глаза. У тебя было когда-нибудь такое, - проговорил Дино, - такое невероятное чувство нежности. Нет, не та, которая обычно появляется при виде милой вещи или милой зверюшки, нет! Когда боишься прикоснуться, боишься того, что человек может разлететься на атомы и исчезнуть из твоего поля зрения, оказавшись только сном. Когда боишься собственной силы, иными словами собственной страсти, которая расковала все внутри тебя скованное – невиданную похоть и всевозможные извращения. Когда боишься поддаться всему этому всем своим существом, так как подниматься вверх всегда легче и мягче, чем падать на асфальт, визжа, махая руками и отчаиваясь. – Занзас вдруг прислонила к его губам свои руки; в ее багрового цвета глазах метались какие-то искорки, выдающие с головой охватившее ее возбуждение. - Ты пытаешься описать словами неописуемо – сделать невозможное, - проворковала она, убирая свои пальцы с его губ, касаясь этими пальцами его щеки. – Любовь – слишком высокое чувство, страсть – слишком порывистое, а похоть – неописуема вовсе, так как имеет горстку от того, горстку от другого. Человеку не подвластно высказать все то, что у него на душе. Другие могут, если могут конечно, понять твое состояние только на духовном уровне, на душевном – никак иначе. Хватит же слов, слышишь. Подискутировать можно и потом! – Она потянула его за руку, опустилась сама на кровать и вновь потянула его за собой. Каваллоне смотрел на ее тело, на тонкие, серебряные лучики луны, очерчивающие контуры и изгибы женского тела. Наконец он опустился подле. Его пальчики проводили по ее коже – даже от этих незначительных манипуляций Занзас вздрагивала и получила необычайное удовольствие. Эмоции накаляются и заостряются, чувства проявляют себя во всей красе, открывают много неизвестных доселе аспектов внутри себя. Влажные поцелуи, обжигающее дыхание, нежные прикосновения – все это отзывалось в душе, внутри садкой истомой. Когда они наконец-то соединились, объединились на несколько минут в единый организм, в единую плоть с одним сердцем и душой, Занзас спустила с губ своих стон, полный спектром эмоций, находящихся на данный момент в ней; ее руки сжали, что было силы в них, толстую ткань покрывала. Казалось, они дышали в унисон, сердца их бились, словно одно, только одни легкие работали на них двоих. Казалось, слились они телами, слились они и душой. Соприкоснулись душами и уже навсегда оставили в душе своего напарника что-то, что будет напоминать в будущем об этом – о напарнике, об этой ночи, страстной и полнолунной. Его пальчики касались ее обнаженного тела, стремясь доставить еще больше удовольствия; его поцелуи так и сыпались то в ее губы, то в шею, то на ключицы, то на грудь. Каваллоне никогда не ощущал себя зверем, безнравственным, аморальным и сбрендившим в конец из-за сумасшествия (в данном случае это сумасшествие зовется любовью). Он и не думал, что способен полностью потерять нить, связывающую его с разумом, со здравыми взглядами на вещи, с холодным и расчетливым мышлением. Он полностью отдал себя самого, свою волю обуявшим его эмоциям. Занзас, скорее всего, сделала то же самое, что сделалось без какого-либо участия с ее стороны, можно даже сказать само собою. *** Хром чуть приоткрыла рот, когда, открыв дверь, она увидала М.М.. Розоволосая девушка презрительно глянула на нее и, оттолкнув, прошла внутрь квартиры. Хром сжала правую руку в кулак, но потом все же разжала. М.М не любила ее, да и она, честно сказать, платила ей тем же. Девушка пыталась что-то сказать, но почему-то язык не поворачивался и всячески противился данному приказанию. Хром не любила конфликты, не любила испытывать гнев и раздражение, агрессию и неуважение по отношению к какому-нибудь человеку. Она считала эти чувства низкими, слишком темными для того, чтобы иметь их в своей чистой душе. Однако один вид М.М поднимал у нее внутри какую-то бурю, так и подмывающую ее ударить или уколоть словом, забраться под кожу и задеть за живое, дабы спесь поубавилось и самоуверенность понизилась вдвое. - Где Рокудо? – спросила девушка, даже не оглянувшись. Ее тон был приказным, Хром не хотела отвечать, но если не ответит сейчас, то ей придется ответить потом. - Скоро придет. Ты можешь подождать на лестничной площадке! – Хром не могла справиться с эмоциями, сковывающими ее душу. Глубочайшая ненависть проснулась в ней, что-то очень скользкое распаляло эту ненависть и преумножало чуть ли не в разы. В течение нескольких секунд настроение темноволосой кардинально поменялось. Она редко ощущала в себе какие-то предпосылки к желанию убивать, наслаждаться убийством и насыщенным цветом крови. - Ты уж позволь мне самой решать: дожидаться мне или нет, где дожидаться и с кем, - ровно ответила розоволосая. – Даже не интересуешься, зачем я вновь появилась на пороге этого гостеприимного дома? Вдруг он замену тебе нашел в виде меня, покажет он тебе на меня и выкинет тебя и твоего щенка у тебя в животике на улицу. – Поддавшись какому-то чуждому ей порыву, Хром схватила с маленького столика небольшую декоративную вазу и занесла над головой соперницы. Она действительно желала ее ударить, сделать так, дабы из ее поганого рта больше слова не вылетело. Желательно никогда, но достаточно и нескольких часов. Бывает же такое, что человека не любишь, что и человек, как будто бы подначивая, издевается и выказывает каждым своим жестом и движением свое глубочайшее призрение. Взаимная нелюбовь, скажем так. Однако Хром не смела думать, что такая нелюбовь застилает взор белесой пеленой и заставляет совершать такие поступки, которые бы и не свершились никогда данным человеком, будь он в своем обычном или даже воинственном состоянии. К ее удивлению удар не встретил сопротивление. Вдруг тело, стоящее перед глазами Хром, рассеялось, словно дымка, сотканная из тумана. Темноволосая лишь подивилась быстроте действий М.М.. Как же она успела так быстро подсунуть вместо себя фантом? Или она, Хром, настолько поддалась своим эмоциям, что силы ее и умения притупились настолько, что не смогли заметить и приметить очевидного? - Неожиданно, очень неожиданно. Думаешь, рассказать ли мне это Мукуро? – елейным голоском, как будто бы разговаривая с маленькой малышкой, произнесла розоволосая. – Нападать со спины – как благородно! Однако тебе это прощается из-за того, что ты сейчас несколько не в той форме, в которой можно и нужно выяснять отношения. Я же не зверь все-таки, а иногда так хочется им быть. – Этот голос девушка слышала позади себя. Обернувшись, она увидела стоящую девушку, в руках у которой была какая-то мелкая, ничем не примечательная штучка. – Ты ведь знаешь, что, если в ребенке не окажется нужных Рокудо талантов, он убьет его? – будничным тоном добавила розоволосая. – Он не потерпит, что бы его плоть и кровь была слаба, была жалким подобием его самого. А к девочке он будет придирчивее. – Хром замерла, желая не верить собственным ушам. М.М. может говорить как и правду, так и не правду. А что, если правда? Хром вздрогнула, она не слышала собственного дыхания. - Ты ведь знаешь, что когда-то Мукуро специализировался по своему полу, а не по противоположному? – М.М. блефовала, говорила, что вздумается, говорила полный вздор ради того, чтобы посмотреть во гневе на эту девчонку, чтобы задеть ее и предоставить семена сомнения, который потом будут ее мучить и грызть изнутри. - Замолчи! – твердо и громко, как могла, сказала темноволосая. Розоволосая лишь ухмыльнулась и коснулась рукой своих волос, недавно высушенных феном. - А что это мне замолчать? Правда глаза колит, да, Докуро? Или думаешь: права я или нет? Не знаешь, где правду искать, да? А вдруг не несу я бред, вдруг он действительно тебя разлюбил и жаждет от тебя получить только дитя, которое может скрывать в себе внушительную силу. С чего мне врать? Однако я могу тупо тебя задирать. Вдруг действительно он желает отделиться от тебя, стать свободным и независимым, не таскать везде с собою балласт в виде беременной девчонке, сказать уж честно, и так бесполезной в бою. – Хром резко повернулась всем корпусом и за счет поворота метнула в М.М. вещь, которую она все еще сжимала в руках и которой хотела недавно проломить голову гостье. Розоволосая снова увернулась, на этот раз не применяя никаких иллюзорных фишек; тем более теперь-то Хром была начеку да и показывать один и тот же номер дважды не есть эстетично. Хром прижала правую руку к груди и вскрикнула так, что было похоже на предсмертный птичий крик. Кинутая ею вещь попала в Мукуро, который, верно, не ожидая такого приема, решил возвратиться в родные пенаты. Он не успел отклониться, и вещь врезалась в его левое плечо. Он нахмурился; небольшая ваза, после атаки на Рокудо, упала на пол и разбилась на несколько кусочков. М.М. не знала, какое лицо ей примерить, она то улыбалась, то мигом становилась серьезней, то как-то по-глупому взирала на бывшые когда-то единым кусочки. Иллюзионист вошел, закрыв за собой дверь. В правой руке была зажата ручка от черного чемодана. Хром закрыла лицо руками, видя реакцию Рокудо. Кому-нибудь точно попадет! Никто не смеет просто так атаковать его, пусть хоть и случайно. - Вы что здесь устроили, курицы? – Как он не пытался сделать свой голос таким, каким был он всегда, ничего у него не выходило. Было явно слышно его раздражение и недовольство. Мукуро не предвидел это, не смел даже предвидеть, так как не считал М.М. такой идиоткой, а Хром – такой ревнивой. – С тобой, - его палец устремился в сторону М.М., - мы, помнится, решили встретиться в кафе. Какого собачьего интеллигента ты делаешь у меня дома? Ты поругаться с ней решила, да? А потом мой ребенок родится идиотом – этого захотела?! – Рокудо положил свой чемодан на пол, снял верхнюю одежду. – У вас обострение какой-то, что ли? Хром, чего спряталась от меня, а? Думаешь, я тебя так не смогу заметить, увидеть и не скажу тебе ничего ласкового, да? – Темноволосая отняла ладони от лица и устремила свой взор на пол. Ей стало стыдно за свою легкомысленность. Обычно она никогда не идет на поводу у собственных эмоций, но тут что-то щелкнуло в ней, что-то не стерпело и стало инициатором того действия. Уж слишком слова розоволосой были оскорбительны и невыносимы. - Я подумала, что, если мы встретимся сегодня, будет только лучше, - сказала М.М., как будто бы находясь в приподнятом настроении. – Дело действительно серьезное и нужно как следует подготовиться к этому. - От тебя не требовалось функции думать. Все уже продумано, сценарий написан. Знал бы, что так будет, попросил бы все сделать Хром. Меня останавливало сделать это предложение ей то, что ей довольно-таки скоро рожать, нагрузки должны быть минимальными. Однако кандидатур больше нет, поэтому я и позвонил тебе. – М.М. сохранила на лице тот же вид, но по взгляду было видно, что ответ Мукуро ей категорически не понравился. Она все вертела в руках какую-то вещицу. - Я все сделаю, - твердо произнесла она. - Иди на кухню, я сейчас приду, расскажу тебе все, что тебе надобно знать. – Когда М.М. ушла, Мукуро обратился к Хром. – Что за глупости ты вытворяешь, поведай мне, моя милая Хром? – На кухне что-то упало, но Рокудо не обратил на это внимание. – Это создание нужно мне только для того, чтобы провернуть кое-что втихомолку. К сожалению, мне понадобилось в некоторой очень важной детальке помощь постороннего. Тебе не стоило так вести себя, идти на поводу у вздорных и не имеющих ни капли правды в себе слов. – Хром молчала, разглядывая своего супруга. – Если бы было что-то подобное, то ты бы знала, не так ли? Али не доверяешь мне, имеешь какие-либо основания мне не верить, отрицать во мне любовь к справедливости? - Нет, нет, нет, - проговорила она заплетающимся языком. Она схватила его за рукав и сжала ткань, не понимая даже, зачем она это делает. – Она такое говорила, такое, понимаешь? – шептала она, желая, что бы М.М. не услышала и звука ее слов. – Она смела говорить такое, смела что-то подобное предполагать и сочинять, мерзавка! – Мукуро схватил Хром за плечи. - Я разделяю твое негодование, но мне нужно поговорить с ней, разъяснить ей все и отправить отсюда восвояси. Ты можешь уйти куда-нибудь, дабы не слышать ее и не видеть больше. – Хром ощущала его желание отправить ее куда-то, дабы она не слышала разговоров. Ей хотелось воспротивиться его предложению, но за такой короткий срок не смогла придумать что-то вразумительное. Если он захотел ее отослать из дома на некоторое время, то отошлет – тут не отвертеться, если, конечно, не придумать что-нибудь действительно весомое. Вдруг Хром ощутила удушье, сжимающее ей горло. - Я уйду, хорошо. – Она вдруг с вызовом изменилась в лице. – К нему пойду. Если он дома, то поговорю с ним. – Считала ли она эти слова своеобразной местью или действительно ни с того ни с сего захотела проведать Хибари Кею – загадка. Мукуро лишь махнул рукой, мол, делай, что хочешь. Он ушел, оставив ее в одиночестве и закрыв дверь, ведущую на кухню. Хром закусила губу, несколько довольная собою. Она не стала медлить, тут же вышла из квартиры и пошла через небольшую аллею в сторону дома Кеи. Она не считала сложившиеся между ними отношения дружбой, не понимала даже, откуда взялась эта привычка – ходить к бывшему главе дисциплинарного комитета и говорить ему что-то. Порой Хибари разговаривал с ней, правда только на философские темы, касающиеся вопросов бытия, касающиеся тех вопросов, которые хоть один раз в жизни, но задавал сам себе каждый, живущий на планете Земля, человек. О себе он не рассказывал ни под каким предлогом. Хром порой спрашивала его, почему он ее пустил и пускает в свою обитель, в ответ лишь получая пожимание плечами. Может, таким образом он поддерживал связь с миром. Хотя ответ можно узнать только и только от самого Кеи, предполагать что-то – чуть ли не кощунство по отношению к нему. *** Она сидела напротив него, сжимая в руках чашку, в которой плескался горячий чай. Хибари вертел в руках небольшой карандаш; на нем была белая майка, которая в некотором роде обнажала его тело. Хром молчала, почему-то не спеша что-либо говорить. Кея не требовал от нее ничего, лишь иногда поглядывал в ее сторону, сразу же отводя взгляд. Хром отпивала чай мелкими глотками, пытаясь вытребовать у себя объяснение этому решению – зачем она все-таки пришла к нему. Опять жаловаться? А не надоел ли ему ее треп, ограничивающийся в основном темами о Рокудо Мукуро – заклятом враге его. Может, он не выгоняет ее лишь потому, что она в положении? Кто будет связываться с беременными. Однако этой связи, скажем так, которая имеется между ними уже довольно-таки много месяцев. Значит ответ не в этом. - Долго ты собираешься молчать, - сказал он, как будто бы не спрашивая и не интересуясь ее ответом. Девушка замерла, в горе как будто бы оказался какой-то комок, мешающий говорить. – Я к тому, что сидеть и молчать можно и у себя дома. - М.М. пожаловала, - выдавила из себя темноволосая. – Она жестокая и непомерно жадная, я не хочу находиться с ней рядом. - У твоего благоверного какие-то дела с этой девицей? – Хибари почему-то бы совсем не удивлен. – Зачем он привел ее в дом, ведь он знает, что вы не испытываете к друг другу никакой любви? - Она сама пришла. – Хром отчего-то чувствовала себя некомфортно, ей было неудобно, хотелось уйти. Однако она чувствовала то, что, если уйдет, то практически тут же заявится обратно. - Не получилось меня подключить, так он подключил ее. А ведь она стояла последней в составленном им списке, - задумчиво проговорил мужчина. – Это что-то наталкивает, не правда ли? - Тебя подключить? – пробормотала девушка и уронила чайную ложку на пол. - Разве ты не знаешь? – Хибари ухмыльнулся. – Он посмел недавно прийти ко мне с предложением, от которого я как будто бы не смогу отказаться. Как он убедился, такие предложения не гарантия, ибо я отказался, ничуть не жалея об этом. Он мог подумать, что я стану ему помогать, даже если на кон ставиться нечто привлекательное? Это упущение и жесточайший прокол с его стороны. Я не позволил ему уйти без боя, не позволил бы, если бы он не исчез вдруг, обдав меня запахом гнилья. Как только понял, что зря потерял время, телепортировался. Мне, верно, никогда не понять, что тебя держит рядом с ним. Неужто любовь? Это скользкое существо нельзя любить, ведь все его существо соткано из улыбочек, ухмылок, иллюзий, самолюбия, лицемерия – в общем, в нем нет ничего хорошего. - Не судите, не судимы будете, - пробормотала Хром, потрясенная таким известием. Если Рокудо действительно хотел получить помощь от Хибари, то дело, в которое он влезал, было невероятно серьезным и опасным. – Что держит меня около него? – Она замолчала на несколько минут. – Скорее всего благодарность, - она глядела прямо в глаза Хибари Кее, - благодарность, основа которой любовь, сильная подростковая любовь. Он, как принц из какого-то далекого государства, вдруг появился в моей жизни в самый, скажем так, пиковый момент. Если бы не он, то меня бы уже как несколько лет не было в живых. Если бы не он, то что бы я делала, для кого жила и к чему стремилась? Он дал мне все, взамен лишь требуя повиновение. Да и то только сначала. Ты думаешь о нем слишком предвзято, и мнение твое не объективно, и никто не будет считать правильным. ТЫ видишь его только с одной стороны, а я – со всех. - Ты все равно не заставишь меня проявить к нему хоть какое-то уважение. Никогда этого не будет, не должно быть этого. Я его ненавижу так, как ненавидит Тсунаеши Саваду Занзас – небезызвестный варийский Босс. – Хром вздрогнула и отодвинула вдруг от себя чашку с недопитым чаем. - Я и не заставляю. Занзас ненавидит Тсунаеши только из-за того, что она проиграла ей, что на ней теперь висит позор побежденной. А главное кем – этой девчонкой! - Еще и из-за того, что она заняла ее место, что у нее куча воздыхателей и почитателей, что у нее тупые идиоты-хранители – причин нескончаемое множество, но главную ты озвучила. Никогда Занзас не простит ей это, не простит. Никогда между ними не будет мира, как и между мной и Рокудо Мукуро. - Похожие ситуации. Как же я раньше это не замечала? Ведь все чуть ли не идентично! Но мы отвлеклись. ТЫ знаешь, что именно и как хочет сделать Мукуро? - Знаю отдельные моменты, но тебе не скажу. – Хибари посмотрел в окно и наклонил голову чуть в сторону. – Ты все равно ничего не сможешь сделать. Не в моих правилах выдавать чужие секреты, даже его.