Колючая невеста

Она улыбалась и светилась счастьем, наполнявшим, казалось, ее до краев, словно начищенный медный таз, повернутый донышком к солнцу, Тсунаеши Савада источала лучи света, лучи непроизвольной и искренней радости, обуявшей ее и всецело захватившей над ней власть. Она не могла скрывать чувств, не могла нацепить на лицо какую-нибудь смиренную и донельзя серьезную маску. Кавалоне редко видел ее такой, такой открытой и действительно радостной, всей душой и телом, всем своим существом она повернулась к солнцу, полностью забыв о факторе, именование которого зло и негатив. В какой-то комнатке они стояли напротив друг друга и наблюдали за каждым жестом собеседника, по крайней мере так делал Дино. Нельзя соврать, говоря, что между ними была сердечная, близкая дружба, коя, верно, редко когда бывает между женщиной и мужчиной. Савада не могла замереть на месте, она то наклоняла голову на один бок, то на другой; то она касалась рукой прядей волос, то собственных щек, чувствуя нежную кожу. - Тебя можно поздравить? – произнес Каваллоне, пожимая ее правую руку. – Да, чувствую, не один раз, не два даже! Этот день останется для тебя памятным на долгие годы, так как уж слишком урожаен он, слишком много событий, очень монолитных и веских, переносящий твою жизнь в совершенно другое русло, ответвление реки-жизни, происходят в данный промежуток времени. – Девушка слушала его в пол-уха, витая больше в облаках, находясь около седьмого неба. Однако она кивнула и в ответ пожала руку Дино, также горячо и сильно. – Ты прости, что я узнал все до поры до времени, я не хотел подслушивать развернутые поздравления Девятого, но так уж вышло. – Каваллоне развел руками и пожал плечиками, мол, случайности такие случайности, что и сладу с ними нет. Савада лишь рассеянно махнула рукой. Она находилась в самом настоящем водовороте собственных эмоций, которые влили в нее какую-то особенную тягу и любовь к жизни. Дино так хотелось еще что-то сказать, еще как-то поздравить, но он знал, что любые слова будут немного не уместными, все слова не смогут передать ту гамму чувств, ту искреннюю радость, которую он испытывает, глядя Тсунаеши. Каждое как будто бы красивое слово кажется кощунством в данном случае. Какие слова, когда внутри поет душа, и другие души отзываются ей с неким рвением в ответ. Ей хотелось петь, хотелось танцевать, хотелось прыгать на одной ноге и смотреть на солнце, на людей, даже на грозу и дождь, превращающий землю в грязь. Ничто ее не окрыляло так, как делала это любовь. Ни день рождения, ни то, что она станет полноправным и законным руководителем Вонголы, нет. Это вообще казалось ей сущими пустяками. Главное, что стояло в центре всего, - это была немыслимая и неописуемая любовь. Каваллоне не знал деталей, не знал, как так получилось и случилось, что он, пронюхав о романе этого человека и Десятой, искренне удивился такому повороту событий, не ожидая такого известия вообще. Конечно, в бочке с медом существовала и ложка дегтя. Его радость мигом отравило подлое чувство сомнения. Он знал ее избранника, имел душевный разговор с ним, думал даже, что выучил этого мужчину и узнал о его характере все подноготную. Не стоит ли за этим браком и любовью расчетливый папаша, русский мафиози, гоняющийся за почетом и властью? Он попытался выбросить из головы крамольные мысли, но где-то в глубине его души темный червячок так и пускал в его душу желание сказать все Тсунаеши, предупредить, таким образом разрушая ее счастливое настроение. - Ты не представляешь, этот русский такой забавный, такой галантный и невероятный. Он идеальный! – быстро выпалила Тсунаеши, закрывая глаза и томно вздыхая. Каваллоне не мог уж радоваться так же, как радовался несколько минут назад. Червячок, точивший его изнутри и тревожащий его, добился своего – Дино мигом променял искреннюю радость на беспокойство. Почему так? А потому, что до Каваллоне только пять минут назад дошло, что Константин Аркадьевич есть Константин Ржевский, которому было поручено некоторое время назад охмурить Босса Варии и жениться на ней. Каваллоне вспомнил их разговор, буквально каждое слово Константина, тогда он находился в подавленном и разбитом состоянии, он порывался уйти от отца и поставить его на место. Да, конечно есть доля вероятности того, что Ржевский действительно любит Саваду, и свадьба эта плод светлого чувства, а не пункт масштабной махинации влиятельно русского мафиози, вырастившего смазливого и бесхребетного сына. Дино схватил вновь ее за руку и сжал ее так сильно, как только мог. Его радость поугасла, беспокойство и неизвестность тушили в нем ровный огонь спокойствия. Он сумел накрутить себя всего за минутки три и уже начал разрываться между правдой и нежеланием разрушать счастливый вид Тсунаеши. Он сжимал ее руку и молчал, она лишь качала головой и улыбалась, не смея и не желая подозревать что-то серьезное в таком довольно-таки странном поступке. Каваллоне все-таки опустил ее руку, понимая, что не сможет разбить ее сердце своими жесткими словами, которые могут непроизвольно вырваться из его уст. Может, он сейчас неправильно делает, но не попрешь против собственного аргумента, который кричит и доказывает с пеной у рта то, что все, в чем сейчас так сильно уверен Дино, лишь догадки, построенные на прошлом. Савада вдруг обняла его, прижала к себе сильно-сильно, сколько было сил в тонких ручках. - Спасибо за все, спасибо! Я рада, так рада, что не замечаю ничего вокруг, погрязла в мечтах, - бормотала она ему на ухо. – Никогда, никогда со мной такого не случалось, меня словно приворожил кто! Но я-то знаю, что это невозможно, что это реальное чувство, поглотившее меня с головой и сделавшее меня своей верной и пожизненной рабыней. Слышишь, как стучит мое сердце? Только ты поймешь меня, такой же пресловутый романтик, как и я. – Он почувствовал, как она улыбается и закрывает глаза, сжимая его в своих объятиях и выговаривая ему все, что кипело внутри нее и рвалось на свободу. – Я слышала, что вы с Занзас сошлись. Я удивилась сначала, а потом захлопала в ладоши, ведь Занзас познала это чувство, ведь она смогла полюбить и стать не только любимой, но и любящей. Значит, не зверь она, не каменная леди. Я рада, рада, рада! Знаешь, во мне как будто бы что-то рождается, и кажется мне, что вся прошлая моя жизнь совершенная ерунда и не видела я ничего такого, чем можно было гордиться и благодарить жизнь. Он появился в моей жизни, и вмиг пронзила стрела Амура мое сердце! Я рада, бесконечна рада. За себя, за тебя, за вас и за нас – за всех! – Она говорила быстро-быстро, порой проглатывая слова, но Дино понимал ее и так, сжимая ее хрупкое тело, ощущая в голове своей невеселые думы, которые почему-то стали чрезмерно сильными в два счета. – Я надеюсь, Занзас оставит соперничество между нами, я хочу этого, ведь это такой знаменательный день, объединивший столько всего, что голова кругом идет, что я и думать ни о чем не могу, как о нем, как о любви своей, ведь никогда, слышишь, никогда со мной такого не было. Я никогда так не радовалась, никогда не была столько искренней, ведь никогда не радуешься так сильно, как собственному счастью. Каким бы ты ни был, да! Мне как будто бы снова пятнадцать, меня ничто не связывает, и я снова вольна над собой в самой полной мере! Это плохо, что я так отдалась этой любви, но я рада, рада, рада! Ты чувствуешь? Чувствуешь, как кипит во мне все, как я готова с ума сойти, лишь бы не лишаться того, что имею сейчас - того многогранного счастья, которое питает меня, которое делает из меня нового человека. Я и не знаю – плохо ли это. Нет, не должно быть плохо, нет! Любовь слишком высока, чтобы пятнать свою репутацию всякими низкими вещами, да! Я уверена! Дино, ты слышишь, как стучится мое сердце, как я повторяю вновь и вновь внутри себя, что я непомерно рада. Ты мой друг, ты мой хороший друг, поэтому я тебе это все и говорю. Мы столько не виделись из-за дел, столько я не видела твоих добрых глаз и не следила за твоими неуклюжими шагами, ах! Ты пропустил все, пропустил все мои метания. Однако я справилась, слышишь! Я все сделала правильно и согласилась, отдавая свою руку и сердце Константину. Мне ровным счетом на все плевать, хоть я и знаю, что это неправильно, что я должна думать о Вонголе! Но как тут думать о делах, когда внутри во всю бушуют чувства, и думы не выходят за амурные грани! – Она наконец замолчала, истратив свой пыл. Каваллоне мог лишь похлопывать ее по плечу, убеждаясь все больше и больше в том, что скорее всего Тсунаеши провели, обманули, обдурили и воспользовались ее сентиментальностью, ее нежным и восприимчивым сердцем. Любовь ее чиста, как слеза, как роса, появляющаяся каждый день на каждой божьей травинке, а вот Ржевский… Он не был в нем уверен, поэтому и не мог радоваться так, как радовалась она. Тсунаеши оторвалась от него, увидев вдруг глаза цвета крови, взгляд, в котором виднелись убийства, насилие и величайшее желание доминировать, уничтожая всех, кто выглядел хоть капельку слабее. Дино обернулся и мысленно проклял себя за подобное легкомыслие. На них смотрела Занзас, не скрывая своего презрения и недовольства. Она только что появилась, не слышала ничего из их разговора, ибо, если бы она слышала, она не так смотрела бы и была бы, верно, совершенно по-другому настроена. Тсунаеши отпрянула и закрыла лицо руками, чувствуя, как дрожит все ее тело под напором этого чуждого и противоположного ее мировоззрению взгляда. Ее радость не угасала, просто появился беспардонный страх, связанный с тем, что у нее не отсутствовало чувство самосохранения. Она выбежала из комнаты, Занзас, хоть и двинулась ее напряженная рука в ее сторону, все-таки не стала ее останавливать. Тсунаеши побежала искать своего любимого, побежала в сторону его объятий, побежала выкидывать из головы такую ситуацию, нагоняющую страх и выгоняющую радость. Не хотела она лишаться и частицы обуявших ее чувств, поэтому не нужно ее судить. Она бросила на произвол судьбы Каваллоне, потом сто раз сожалея, сто раз проклиная чувства, выбившие ее из колеи и надевшие на ее глаза какие-то очки, которые искривляли реальность и показывали ей все под другим углом. Занзас прожигала его взглядом. Он чувствовал ее обиду, ее разочарование в нем, но в свое оправдание почему-то говорить ничего не стал. Если она доверяет ему, верит в его любовь, то не должна подумать, что между ним и Савадой что-то есть. Он знал ее характер, знал вспыльчивость и ревность, но в мыслях почему-то завертелся тот факт, что Занзас никогда не стала бы так вести себя, как сегодня ведет себя Савада. Он никогда не услышит от нее таких слов, не услышит даже слова любви, ибо не такая она, что бы с всякой челядью, пусть и любимой сердцем, раскланиваться. Она никогда не будет так светиться от счастья, она не будет светиться от счастья в принципе. Да и счастье испытывается ею совсем по-другому. Душа ее извращенная, темная и странная, тяжелая и с острыми и грубо отесанными углами. Он понял, чему еще завидовала Занзас, что еще задевало ее за живое, находясь в Тсунаеши – невинность и свет, чистота и яркость души ее. Да, он любил ее все так же пламенно, но параллель эта, проведенная им минуту назад между Занзас и Савадой, давила на него, вогнала в его грудь осиновый кол, выявляя его заблуждение насчет того, что Занзас отнюдь не хорошая, она – отрицательный персонаж в пьесе под названием жизнь. - Что, на глупеньких потянуло? – глухо поинтересовалась она, вглядываясь в его лицо и, может быть, проклиная себя за доверчивость. Каваллоне молчал, убежденный в том, что доверие и уверенность в друг друге должны помочь Занзас понять все правильно. Он никогда не любил Тсунаеши как женщину, любил как Босса, как друга, но не как женщину, с которой можно завести шуры-муры. Занзас была ослеплена своей ревностью, поэтому, может быть и понимая то, что любит он ее, что он не мог обмануть ее, она не могла справиться с злостью, обвившей ее сердце кольцами, словно змей какой обвивает ветку. Женщина шумно дышала, ей хотелось ударить его, хотелось размазать по стенке и отомстить за униженное собственное достоинство, но, благо, ее что-то останавливало. Что, она не знала, но понимала, как глубо идти против этого что-то. Каваллоне все молчал, надеясь на ее благоразумие. Варийка отвернулась и пошла куда-то, оставив Дино в одиночестве. *** - Ты приготовился, ты помнишь все, что мы с тобой обговаривали? – Фран сжимала в руках его ладонь, взволнованная и взбудораженная. День икс пришел как-то быстро, она и не успела морально подготовиться. Почему-то ей казалось, что все будет проще и легче, но нет – странные сомнения поселились в ее мыслях. Бельфегор ухмылялся и хохотал над ней, потерявшей вдруг весь свой задор. Зеленоволосая почему-то вдруг усомнилась в правильности своих взглядов. - Что за ерунду ты у меня все время сейчас спрашиваешь? – брезгливо ответил Принц. – Я не дурак, я все выучил уже тогда, когда мы утвердили план действий – в общем, все будет хорошо, не нужно тут панику сеять! Мы вырвем из рук Мукуро контроль над ситуацией и восстановим справедливость. Это же ты была инициатором этого все, это же ты увидела его действия и решила защитить будущее, обрубив беспокойные лапки этого прощелыги иллюзиониста! Что же ты теперь как будто бы сомневаешься, замечая в своих же словах какую-то неправдоподобность. Что за муха тебя укусила? – Он попытался коснуться свободной рукой ее щеки, но не смог – Фран вдруг отпрянула и отвернулась к своему окну. Они ехали в машине, буквально минут через десять прибудут на место. - Я видела сон, как будто бы вещий сон, ты понимаешь это? – Бельфегор усмехнулся, но без особого энтузиазма. Если Фран так всполошилось, то дело, может быть, поворотилось ей другим лицом, заставляя сомневаться в правильности ее убеждений. – Там было… было… Нет! Я не понимаю, слышишь, не понимаю, должны ли мы вмешиваться. Мне вдруг показалось, что Мукуро должен вмешаться для того, чтобы все было так, как надо; что это запланировано судьбой, что это игры судьбы, неподвластные уразумению кого-либо. Но я не уверена. Или это мы должны помешать, таким образом избегая перемены будущего. Это запланированная перемена, Мукуро должен это сделать, и мы не обязаны его останавливать, но… Я не уверена. Или мы все-таки можем ему помешать, сбить его и оставить все так, как есть. – Она обхватила голову руками и зажмурила глаза. – Не понимаю, не понимаю! Я запуталась совсем, совсем, совсем! Бел, послушай, я не могу отказаться от собственной затеи, но, если ты скажешь, убежденный в том, что мы должны быть наблюдателями, я откажусь от этого и пальцем не пошевелю, уверяю! Я сама не смогу, а если с тобой, то смогу. Я больше доверяю своему разуму, нежели подсознанию своему, то бишь сну. Ах!.. – Она была готова заплакать, разрываясь, искренне не понимая, что именно от нее требуется, что именно требует от нее судьба. - На меня решила переложить тяжесть выбора, да? – насмешливо произнес Принц Потрошитель. – Умно! Знаешь же, что отказаться я не смогу, так как это несколько подмочит мою идеальную репутацию. Я – гений, я обязан разрешать ситуации такого характера, щелкать их, как Щелкунчик орешки, разбивая свои зубы и показывая свои умения. – Он замолчал, размышляя, ведь сейчас от него реально зависит многое, очень многое. Ему требовалось время, чтобы все продумать; оно у него было, но не так много, сколько хотелось бы. – Я помогу тебе, если ты мне кое-что скажешь. Скажешь мне правду, ответишь на мой вопрос, говоря исключительно правду. Тогда я скажу тебе, что думаю, и, так уж и быть, возложу на свои плечи право выбора в такой серьезной ситуации. – Фран замерла, пытаясь понять, что именно от нее хочет парень и не заманивает ли он ее в хитро расставленную мышеловку. - Ну, что ты хочешь от меня узнать? – произнесла она, глядя на него. Он улыбнулся и наконец-таки коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Сердце ее стало биться быстрее, а в голове появились определенные мысли, наталкивающие на то, что именно Принц жаждет узнать, о чем он хочет пронюхать и в чем убедиться. - Ты любишь меня? – в лоб спросил он, таким образом заставляя Фран растеряться и дезориентироваться. Правда ему не понравится – она это понимала. – Говори правду, только ее и ничего другого, ведь я смогу просечь: врешь ты или нет. – Фран закусила губу, глядела куда-то в сторону. - Я обратилась к тебе не потому, что к тебе что-то чувствую. Мне просто показалось, что только ты сможешь помочь мне, сможешь сделать так, как я хочу. Что только вместе мы сможем остановить бурю. – Фран вздохнула, ей было сложно говорить. – Мне по сердцу другие люди. Ты никогда не догадаешься, кто именно мне нравится. Никогда и никто не узнает этой тайны, которую я собираюсь унести с собой в могилу. Я люблю того, с кем не общаюсь, с кем и парой слов не перекидываюсь, на кого не смотрю и не обращаю внимания. Я знаю, что любовь моя не имеет взаимности, поэтому молчу и не булькаю. Ты доволен?! – Фран отвернулась и пыталась подавить рвущиеся наружу слезы. Она действительно любила, но любила не того; любила того, кто никогда не ответит ей взаимностью, так как платит ей той же монетой – не замечает ее, не разговаривает с ней. Но если она делает это умышленно, то он – искренне и невзначай. - Понятно, - тем же голосом произнес он. – Я желал услышать нечто другое, но твоя честность мне все же подкупила и я тебе помогу. Не думай там себе чего – тебя я не люблю! – Фран, посмотрев на него украдкой, лишь хмыкнула, но поверить все же поверила. – Надо было узнать, дабы не травмировать невзначай нежное девичье сердце. Все вы, бабы, любить себя терзать, а заодно и нас, представителей противоположного пола, ибо что за интерес-то одной мучиться! Признаю, понял твой жест неправильно, надумал себе лишнего, прошу за это… пряники. - Бельфегор прочистил горло и начал говорить уже по существу: - Я думаю, что решить: вмешиваться нам или нет, - должен случай. Я не знаю доподлинно, что тебя побудило начать всю эту бучу и что именно явилось тебе, дабы посеять внутри тебя смуту. Это решение должно быть спонтанным, основанным уже на увиденном. Мы же точно не знаем, что именно будет делать Мукуро, можем лишь предполагать, надеясь, что среди наших гипотез есть то, что именуется правдой. Поэтому я предлагаю пустить все на самотек и плыть по течению. Предлагаю, если что, кивнуть друг другу и пуститься уже во все тяжкие! Если кто-то из нас изволит помешать – помешаем, если нам двоим покажется вдруг, что нужно стоять и не пикать, то сделаем так, может быть, потом себя будем безбожно проклинать, но я уверен, что предугадать, что делать мы будем, нельзя. Решим то, будем сомневаться и, в конечном счете, поступим либо наоборот, либо сделаем то, что задумали, но хлипко, некачественно и без особого рвения, что, конечно, не есть хорошо, так как план наш требует ювелирной точности и самоотдачи. Вот что я думаю. – Фран рассеянно кивнула, пытаясь понять смысл слов. Невольно она задумалась о другом и прослушала практически все. Однако она кивнула и согласилась с таким планом действий. Сама она настолько запуталась, что не могла понять, что делать. Разнообразные аргументы тянули ее в разные стороны, вызывая лишь головную боль. Странный сон ослабил ее пыл и заставил подумать, так подумать и запутаться, что самой ей сделалась как-то страшно. Куда она лезет, а? Если Мукуро такой камикадзе, то пусть им будет, ради Бога! Но не нужно тянуться за такими и, прикрываясь справедливостью, лезть в такие дела, где сгинуть – раз плюнуть, как два пальца в розетку сунуть. Что, ей больше всех надо, что ли? - Не глупо ли и легкомысленно отдавать все в руки случая и импровизации, а? – вдруг надменно произнесла девушка. – Это не безобидная ситуация! Это сложная, трудная и непрошибаемая ситуация, понимаешь! Я соглашусь с тобой, но спокойствия мне твое решение не прибавило. - Глупо и легкомысленно, да, но попробуй я тебе что-то предложить, то ты, скорее всего, оспорила бы мое решение и поступила бы по-другому, несмотря на то обещание, которым ты недавно меня снабдила. Я не иллюзионист, каким бы я ни был, но птица я отличная от тебя и совершенно другого полета. Мне не дано полностью осознать то, что двигало тобой и заставляло проявлять беспокойство, смотря на действия и трепыхания Рокудо Мукуро. Каким бы я умным не был, но решать в данном случае нужно никак не мне, а всецело тебе. Я высечен из другого камня и не мне понимать магию, понимать иллюзии, не мне страшиться действий Мукуро, измены будущего. Это вещи, созданные другими созданиями, отличными от меня людьми. Кто я такой? Я Принц, воин, сильный воин и к тому же умный, как сто Леви-А-Танов. Но даже я, имея необычный склад ума и кое-какие способности, ничего не понимаю иллюзии, в магии, в искривлении пространства. Ты в этом супе плаваешь с детства, у тебя прозорливый на такие вещи глаз, ты учишься в этой стезе большему и большему всю свою непродолжительную жизнь. Я к тому все виду, что ты сама должна решать, как бы ни было. Я человек, в данном случае, подневольный, я человек, у которого руки двигаются по наводке человека, стоящего сверху. Ты меня втянула, ты в этой ситуации главнее, поэтому я могу тебе только что-то посоветовать, но не решать за тебя, но не быть главнее тебя, так как дурак не может управлять государством. – Он замолчал и коснулся своих волос, придавая лицу своему задумчивость. Фран, закусив губу, понимала, что прав он, что не нужно ей выпрашивать план действий у кого-либо. Ей нужно быть центром всего, потому что она все заварила и ей за все отвечать. Она не понимала, нужно и вмешиваться. То ей казалось, что Мукуро только вредит, то ей чудилось, что судьба специально надоумила этого человека так повернуть дела многих людей. Она разрывалась между двумя версиями, теряя голову и становясь дерганной. Фран вздохнула и вцепилась вдруг в руку Бела, тот вздрогнул, улыбнулся и хотел было что-то сказать, но осекся – его прервала Фран. Она говорила медленно, глаза ее были широко распахнуты, а ногти ее впивались в его кожу так, как будто бы хотели пронзить его руку и доставить боль; она как будто бы не дышала, голова ее чуть наклонилась на бок, взгляд стал стеклянным, безучастным. - Я вижу смерть, вижу смерть и в то же время рождение. Плата за жизнь – смерть, плата за любовь – страдания, плата за махинации – смерть, плата за обман – смерть, плата за измену – одиночество! Я вижу смерть и рождение, я вижу падение, случайной падение, которое перечеркнет все, которое убьет и раздавит морально! Я вижу страдания, вижу смерть и рождение, я вижу падение. Я вижу, вижу. Все искажается, это не сможет поменяться, сможет перенестись на других людей. Но эти действия не исчезнут, они обязательно будут, обязательно пронзят ядом сердца людей. И погибнет невиновный, и встанет за вместо него одиночество. Никогда не простят, никогда не сойдутся, даже после смерти, даже на краю смерти. Зло победит, победит! – Она вдруг еще сильнее сжала руку Принца; Бел подавил крик боли, он вслушивался и пытался запомнить каждое ее слово. – Слишком много зла, слишком много! Даже сильный не устоит, даже чистый измарается в грязи, даже зверь усомниться в себе. Но будет поздно, поздно! Зло свершит свои дела! – выпалив это, Фран потеряла сознание; ее рука перестала сжимать руку Бельфегора. Он странно глядел на нее, все глядел и понимал, что ничем хорошим сегодняшний день не кончится. *** Хром была удивлена его поведением, Рокудо казался оживленным, невероятном уверенным в себе и сильным. Он чувствовал серьезную, сложную роль на своих плечах, возложенную им на себя самостоятельно, он чувствовал в себе силы, почему-то его дух воспрял, ощущая что-то ему нравившееся. Он кружил в небольшой комнатке с Хром, обнимая ее за талию. Кружил в каком-то странном танце, представляющим собой смесь вальса и танго. Он был воодушевлен, даже, можно сказать, счастлив. Рокудо сам не понимал, откуда такой пыл и задор, откуда такая страсть. Это походило на последний жизни глоток, на последние удары его чёрствого сердца, на последние минуты жизни, приносящие ему такую неслыханную радость. Какое-то предвкушение заявилось в его душу. Он не предчувствовал ничего плохого, он вдруг ощутил в себе, нашел в себе любовь к жизни, любовь к супруге, которую он и не чаял застать в себе в таких колоссальных размерах. Он бы готов носить ее на руках, готов был улететь с ней на Луну, если бы она попросила его об этом. Он бы готов наплевать на все ради нее, но она лишь молчала и загадочно улыбалась, чувствуя, верно, внутри себя то же самое, что и он. Наверно, все появилось в нем оттого, что он ощутил вдруг движение своего ребенка, ощутил в нем небывалую силу, которая в будущем снесет не одну злополучную головку. Он ощутил в нем силу, превышающую его силу, он вдруг понял, что не было бы этой силы в ребенка, если бы не любовь Хром к нему, пламенная и сильная, если бы не он, ответивший ей все-таки взаимностью, хоть и не с таким пылом, каким следовало бы платить за такое к себе чувство. Что, верно, затмило все и вся внутри него, что и побудило в нем столько пламенных и светлых чувств, хотя вскоре ему предстояло сложное дело, отнюдь не веселое, то было предчувствие скорого рождения, скорого появления на свет его плоти и крови, небывалой силы, великого человека, то бишь его сына, за которого он убил бы всех младенцев на планете, лишь бы его сын жил, творил и был известен всем мафиози. Он предвкушал его крик, его лицо и мелкие-мелкие ручки-ножки. Он видел себя в роли отца, который с самых первых недель воспитывает в сыне твердый и непоколебимый характер. - Что это с тобой? – тихо спросила вдруг Хром, позабыв даже о том, что ее муж вскоре собирался устроить, можно сказать, целый переворот. – Ты раньше никогда не танцевал, даже на нашей свадьбе ты сидел и с каким-то хмырем о чем-то разговаривал. Ты не простудился, а? – Мукуро лишь ухмыльнулся, но ответить не соизволил. Хром однако и не требовала особо ответа, она наслаждалась, упиваясь данными минутами и отпечатывая эти минуты к себе в память, дабы помнить их всегда. Слишком велико было волшебное чувство, обуявшее ее вновь. Она и забыла, как приятны прикосновения, как приятна такая близость, как приятны редкие поцелуи, которые, казалось, длятся часами. Он вдруг остановился, встал на колени и прижался к животу лицом, ощущая всем своим существом свое собственное дитя. Захватило его это с головой, не мог он несколько минут ни о чем думать, как о сыне своем, как о приемнике своем, как о плоде их любви, которая и не понять, что увяла ли она совсем. Он чувствовал, как она осторожно касается его волос, как гладит их, как улыбается и мерцают в ее глазах искорки. Она тоже чувствует это, чувствует движение у себя внутри, скорое появление на свет ребенка. Рокудо буквально потерял голову от чувств, вдруг посмевших захватить власть над ним. Он настолько отвык от силы высоких чувств, что и противиться не посмел, что дела отодвинулись, что ничего у него внутри не осталось, кроме эмоций, рвущихся наружу и стремившихся донести их через душевные движения. Он всегда двигал чувствами, но редко когда они им. Так они и стояли, наслаждаясь неожиданным счастьем. *** Константин Ржевский отсиживался в ванной, закрывшись в ней и проклиная себя так, как он только мог придумать. Ему было необычайно стыдно за свои поступки, он ощущал себя прокаженным лицемером, но поделать с этим ничего не мог, не мог ничего изменить и поменять, понимая, что не способен он это сделать. Как только он почувствует минуту, в которую нужно действовать, то он мгновенно отступит, каким бы сильным не было бы его желание стать, наконец, эмансипированным. Он чувствовал симпатию к Десятой Вонголе, но не любил ее и искренне не понимал, почему она полюбила его так искренне, что сердце его кровью обливалось, что сидел он все время как будто бы на иголках и не было ему спокойствия и душевного равновесия. Он не понимал, как его маски привлекли Саваду и показались ей реальностью. Как она не могла заметить в нем фальшь! Или он так вжился в искусство перемены масок, что делал это так качественно, что все и думали, что он ничуть не лукавит и искренен, как никто на свете. Отец не даст ему отступить от помолвки, потом от свадьбы. Он очень был рад, что так случилось, нахваливал его, Кона, так нахвалил, что он и позабыл, что решил ненавидеть отца и делать ему все назло. Его руками отец мечтал добраться до чуждой и непонятной пока ему мафии, ничего так не скрепляет семьи, как союз детей, союз будущих представителей. Он чувствовал себя подлецом, сволочью последней, змеей подколодной! Он понимал, не сможет он пойти против отца, не сможет противостоять ему, так как напрочь лишен независимости. Он ощущал себя падалью, стервятником, бросающимся на поверженных и ощущавшим себя победителем. Ему оставалось лишь проклинать себя, пытаться найти в чем-то хорошее и плыть по течению. Он боялся отца, боялся и пресмыкался над ним. И никто не замечают в нем подлую, склизкую душонку, от которой он и рад бы отказаться, но почему-то тогда, когда наступал решающий момент, мигом шел на попятную. Что бы он не говорил, он сорвется. Услышав стук, он пошел открывать дверь, нацепив улыбку.