Колючая невеста

Час начала торжества приближался, неумолимо быстро и неожиданно для главных виновников собрания такого количества людей. Занзас стояла около стены, внутренне бегая то в одну сторону, то в другую. Ей хотелось пристрелить Каваллоне, доделать то, отчего она когда-то отказалась, но в то же время в ней пылало невероятное желание найти его, повиснуть у него на шее и прошептать ему на ухо: «Мой, мой и только мой. Никому не отдам, никому и никогда; ни при каких условиях, слышишь!». Она привыкла отстаивать свои права, драться за свои вещи, территорию и помыслы. Однако он-то не вещь, а человек, причем свободный. Она замотала головой; ее любовь дралась с ненавистью. Оба чувства были сильны, ничто не хотело уступать, поэтому Занзас в мгновении ока одолела головная боль. Он сказал бы все ей в лицо, не стал обманывать и что-то делать за ее спиной. Она понимала, но одновременно и отказывалась понимать. Ненависть к Тсунаеши до того въелась в ее помыслы, что стало частью ее души, частью ее самой. Она не вспоминала об этом, поэтому и не знала, что до сих пор все в ней живо: мысли о позоре, сам позор и презрение к самой себе из-за того проигрыша. Да, это дело давно минувших дней, однако, видимо, ничто, что задевает человека так сильно, не может забываться с легкостью и без особого на то желания. Ей ненавистна была минута, когда ей придется объявлять о своей помолвке с Каваллоне. В этот день, когда родилась ее соперница, в этот день, когда все ее существо находится в далеком от спокойствия состоянии. Ей оставалось лишь сжать руки в кулаки, так как за нее все милостиво решил отец. Побрал бы его уже черт, а! Занзас казалось, что он специально это делает, дабы разозлить ее, показать ей, какая она мерзкая по сравнению с Десятой и какое золото ей, такой грязной, досталось в виде Дино. Она во всем видела лишь подлость, агрессию и ненависть по отношению к себе. Темень окутала ее паутиной зла, нашептывая всякие мерзости. Ей хотелось убить кого-то, расхохотаться и почувствовать в своих руках судьбу кого-то, судьбу всего мира. Никак не желала она быть на шахматной доске всего лишь пешкой; королева – ничего больше. В такую минуту она очень четко осознала, как в ней мало света и как много зла. Но свет есть! – вот что главное. Она увидела Рокудо с Хром, которые о чем-то непринужденно разговаривали. Наметанным глазом Занзас отметила предвкушение, бурлящие в иллюзионисте, и страх, показывающийся уже в глазах иллюзионистки. Босс Варии из всех хранителей Десятой выделяла худо-бедно лишь двоих – Рокудо Мукуро и Хибари Кею. Остальные, по ее мнению, были пустышками, вшивыми семерками, которые ни на что великое не способны. Она закусила губу и вдруг увидела перед собой Каваллоне. Тот мялся и медлил, видимо, подходить первым после того казуса с Савадой не хотел, но он все-таки переступил через собственную гордость и подошел, готовый, если надо, и просить прощения, хоть ни в чем он перед ней не виноват. Он видел боль на ее лице, он чувствовал ее мучения, поэтому решил плюнуть на все и заговорить с ней. Он не знал: вовремя он или нет. Вдруг она вынашивает план мести или решает, куда лучше ей стрелять – между глазами или в сердце. Она странно на него смотрела, как-то отрешенно. Она о чем-то размышляла, ощущая, верно, вокруг себя лишь темноту, слишком мало света. Она производила вид загнанного в угол зверя. Люди имеют свойство вдруг что-то понимать, открывать то, что было закрыто или представало доселе в другой форме. Доходит, ни с того ни с сего, как до утки на седьмые сутки. Он взял ее за руку, прижал ее пальцы к своим губам. Она вздрогнула, улыбнулась, но улыбка ее сразу же померкла, а взгляд опустился в пол. Занзас никогда не ощущала в себе нужду заплакать. Она готова была себя презирать, безмерно ругать себя за такую выходку, но почему-то это не подействовало на нее как успокоительное. Он смотрел на нее, не понимал, видимо, что с ней творится и почему она до сих пор не сказала ему ни слова. Она видела в себе тьму, склизкую и уродливую, ненавистную каждому существу и извращенную, в нем видела лишь свет, который ослепляет ее и как-то влияет на нее, заставляя чувствовать себя, первый раз в жизни, чего-то недостойной. Она выбрасывала всегда из головы такие крамольные мысли, считала их какой-то безбожной ересью, но сейчас что-то в ней вдруг крутанулось, она не смогла убежать от правды, не смогла отвернуться и закрыться иллюзиями. Он поделился с ней светом, влил в нее чуть-чуть. Этого чуть-чуть хватило, чтобы темнота уступила внутри нее кое-какое мизерное место свету. Занзас поддалась, так сказать, минутной слабости, держалась, пытаясь не сломаться. Она не перестала ненавидеть Тсунаеши, не могла она это перестать. По крайней мере тут требовалось несколько недель, а то и лет, дабы избавиться от этого ужасного чувства. Она не перестала любить Каваллоне и желать его присутствия рядом с ней, нет; она всего лишь задумалась – прекрасная ли она для него партия. Он для нее – несомненно, а она для него – уже вопрос. Не стоит ли ей выйти за Скуало или за Леви-А-Тана, который будет только рад, и не трогать то, что ей, по сути, чуждо? Сможет ли она задушить его своей темнотой, своей злостью и высокомерием? А он ее вывести к свету, поменять в ней что-то? Это ведь сейчас она открывает для себя новые, доселе неподвластные ей мысли, а что будет потом? Ведь ей придется чем-то жертвовать, дабы измениться к лучшему, придется перестраивать свои устои и принципы. Сможет ли она пройти этот путь? Не отвернуться, не побежать назад? Сможет ли он вытянуть ее из власти ненависти и всевозможной агрессии? Не таясь, не думая о том, что увидят и что скажут про нее другие, она целовал его в лоб, в нос, в губы, в подбородок. Любовь побеждала с небольшим перевесом. Его руки прижимали ее к его телу, как бы с трудом веруя в то, что сейчас происходит. Она вдруг покаялась, раскаялась в своих поступках и образе жизни. Такое бывает? Конечно бывает. Любой человек, желающий для себя лучшей участи и комфорта, если в нем есть воля и желание, сможет измениться, повернуть свое лицо к свету. Кто бы он ни был. Главное-то что – желание это сделать. Каждый человек делает выбор между добром и злом, потом двигается куда-то, может быстро или нескоро пожалеть о своем поступке. От добра свернуть к злу – просто, а вот наоборот – ничуть. Кто-то что-то может посоветовать, но вот главной скрипкой в оркестре все равно будет сам человек. Занзас когда-то пошла по темной дорожке, была довольна долгие годы и только сейчас, в этот неоднозначный день, что-то вдруг для нее прояснилось. Почему именно Тсунаеши смогла победить ее? У нее было то, чего не было у Занзас, что если и появится, то с превеликим трудом. А то и не сможет в ней появиться совсем. - Я люблю тебя. - Услышала вдруг Занзас. Может, он чувствовал в ней какие-то перевороты, революцию, поэтому и подбодрял, помогал, как мог. – Ты, видимо, думаешь, что была совсем потеряна для добра? Была сгустком тьму и бельмом на глазу у всех, кто тебя окружал? – тихо шептал Дино, дабы слышала его лишь она, да и говорил он исключительно для нее. – Тебя боялись, поэтому уважали, но любили – увы! – немногие. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы в тебе не было искры, ты бы не смогла полюбить меня, а я бы не смог полюбить тебя, увидеть в тебе это. Да, я мафиози, на моих руках есть кровь, но я, тем не менее, пытаюсь смотреть на солнце, пытаюсь жить миролюбиво, ни с кем особо не ругаясь и не злясь попусту. – Она смотрела на него, он – на нее; их взгляды как будто бы переплелись, души вновь соприкоснулись. - Откуда ж ты такой взялся, хорошенький весь, а? – с издевкой вдруг произнесла она. Занзас не любила жалости, не любила те моменты, когда ей кто-то помогал и она не могла сама справиться с тем-то или тем-то. Она мотнула головой, хотела было отстраниться, но вдруг уперлась любом в его плечо, пытаясь подавить в себе нелепые и чуждые ей слезы. Ишь чего удумала! - Я-то? – непонимающе переспросил Каваллоне. – Ты не поверишь, но я спустился с облаков на белом единороге специально для того, чтобы найти свою половину. – Да, говорил он фразу, взятую словно из какой-то сказки, но Занзас не стала говорить что-либо по этому поводу. Она подняла голову, вперилась в него странным, потерянным взглядом и с трудом произнесла: - Я верю тебе. – Дино сглотнул, не ожидая таких слов от самой Занзас. Видимо, что-то слишком сильно на нее повлияло, что-то подтолкнуло ее к изменениям, причем немедленным. Он был рад, конечно, но ощущал трудности, которые обязательно встреться им на пути. Не все так просто. Это все кажется простым: взял подумал, прочирикал пару слов, и дело в шляпе! Ан нет. Чтобы изменить душу, повернуть ее всецело, не только какой-то одной частью, к свету, нужно упорно трудиться. Он-то ей поможет стать другой, поможет, чем сможет, что будет в его силах, сделает возможное и невозможное, будет с ней неотлучно. Но выдержит ли она? Не возьмет в ней вверх агрессия? Не пойдет ли она на попятную? Каваллоне был в ней уверен, но однако ж еще и знал, сколько всего накопилось в Занзас, сколько всего она пережила и как трудно будет избавляться от въевшихся привычек. Знала и она, поэтому, скажем так, колючки, скрывающиеся в ней, уже начинали бить тревогу, ощущая опасность. - Прошу внимания! – сказал Девятый, включая микрофон и начиная торжество. *** Хром, смотря на Мукуро, ощущала немыслимое предвкушение, которое в разы увеличилось в нем, когда они вошли в это помещение, в котором и пройдет вся официальная часть собрания. Он и так пребывал в довольно-таки приподнятом настроении – что само по себе было странным. Тогда, когда он кружился с ней в каком-то странном танце, она чувствовала в нем нежность – то, что бывало очень-очень, чрезвычайно редко. Так бывало всегда перед каким-то неприятным известием, неприятностью у кого-то или у самого Рокудо. У нее вдруг появилось какое-то предчувствие, которое заставило ее вцепиться в его руку и держать мужчину при себе, не отпуская его ни на сантиметр. Он смеялся, недоумевал, куда дели еду и когда ее подадут – половина пришла только для того, чтобы поесть изысканный блюда, по мнению иллюзиониста. Он гладил ее по щеке, по животу и не понимал, почему она ни с того ни с сего стала на него так смотреть, словно он через несколько минут возьмет и исчезнет, больше к ней не вернется. - Что с тобой? Ты понимаешь, что тебе нельзя волноваться, нельзя поддаваться какой-то ерунде, которая любит всплывать в мыслях у беременных, - полушутливо-полусерьезно говорил Рокудо, рассматривая выражение ее лица. Хром хмурилась, ее настроение постепенно тускнело, так как беспокойные мысли пробили ее защиту и преуспели в атаке на ее сознание. Что-то случиться, что-то обязательно случится. Она не знала с кем и что именно, но предчувствовала чью-то смерть, скорбь и бессилие. Ноги вдруг пошатнулись и превратились в вату. Ее как будто бы озарило; она широко раскрыла глаза. Сердце забилось чаще, а ее пальцы, ее тело не стало ей подчиняться, сознание потеряло бразды правления. Она как будто бы со стороны наблюдала за тем, как ее губы касаются его щек, губ, подбородка, даже лба; как ее руки цепляются за него, пытаясь приковать к себе, как сердце бьется все быстрее и быстрее, словно в истерике. Он, минут через пять, мягко отстранил ее. - Мне нужно отойти. Вскоре я буду всегда только с тобой, рядом с тобой, я даже успею надоесть тебе изрядно! Только отпусти меня сейчас. Ты же знаешь, я и так тянул долго, я должен подготовиться к тому, что задумал. – Он освободился от ее рук, пальцы у Хром не разжимались, словно обледенели. Она мотала головой и всем своим видом показывала, что она против, что она не разрешает, она не хочет, чтобы он делал это. Однако Рокудо лишь усмехнулся. – Ты никогда не блистала смелостью, храбрость в тебе искрилась очень редко, но во мне она является частью меня, поэтому прошу простить и не кидаться в меня тарелками или окружающими вещами. – Он коснулся большим пальцем ее нижней губы. – Береги ребенка – не волнуйся. Ты же знаешь, меня не так-то легко подловить и схватить. Ничего со мной не случиться, ничего страшного не случиться. Я склоню зло к мизеру, я смогу! – сказав это, Рокудо повернулся и пошел куда-то в сторону. Он вдруг остановился на несколько секунд, тряхнул головой, обернулся последний раз, – Хром показалось, что его глаза стали одного цвета – фиолетового, – и пошел дальше. Твердым шагом, погружаясь в толпу. Хром кинулась было за ним, но потом остановилась, чувствуя, как внутри нее что-то происходит. Ребенок желал видеть свет, ребенок желал покинуть утробу матери. Хром пошатнулась и ощутила его силу, пронзающую ее, разрывающую ее на мелкие кусочки как и морально, так, казалось, и физически. Ребенок стремился выбраться из оков ее тела, стремился к жизни. Почему же сейчас, так неожиданно? Девушка увидела недалеко от себя Хибари, тот уже заметил, что с ней что-то происходит. Он подошел к ней, когда их взгляды встретились. - Кея, помоги мне, - прошептала она, чувствуя, как его сильные руки подхватывают ее. – Ребенок… Он хочет появиться на свет! – скороговоркой проговорила она, ощущая его дыхание. – Я знаю, он рвется, он решил, он жаждет, он… помоги же мне, рожать сейчас буду, - прошипела она так, чтобы никто, кроме Хибари, ее не услышал. Если он ей не поможет, то никто не поможет. А он поможет, как кажется ей, не бросит хрупкую девушку в беде. И действительно, без всяких лишних и ненужных вопрос, Кея вел ее к выходу. Именно сейчас все пошли к выступу, который являлся сценой, Девятый решил начать торжество и говорил что-то, но Хром не вслушивалась в слова, голос старика, усиленный микрофоном и динамиками, звенел в голове, мешая. Как только она подошли к дверям, он подхватил ее на руки. Хром практически ничего уже не слышала, глаза ее были закрыты, ощущала она лишь его сердцебиение, его дыхание, его смурные мысли. Ребенок выпивал из нее силы, прибавляя к своим, и так довольно-таки огромным. Он стремился наружу, не интересуясь ничем. Ей хотелось кричать, хотелось впиваться ногтями в что-нибудь и чувствовать чью-то поддержку. Ей хотелось забыться, хотелось сконцентрироваться только на своей боли, на ее уменьшение. Но вместе с болью на нее давило и предчувствие, которое с каждой минутой становилось все больше и больше. Хибари положил ее на какой-то диван, куда-то позвонил и сжал ее руку. Она подавляла в себе крики, лишь сжала его руку, поданную ей, пытаясь справиться с навалившемся, но не могла. Она становилась слабее с каждой секундой, а ее ребенок с каждой секундой становился сильнее. Ей казалось, что в ее утробе сидит какое-то существо, уже полноценное и взрослое. Сидит что-то злое и невероятно сильное. Знала, что это какой-то сумасшедший бред, но все равно страшилась, все равно боролась и слабела, бросая слишком много сил на борьбу с болью, с причиной боли. Он давил на нее морально, все ее мысли лопались, как мыльные пузыри, они метались и были больше с какой-то темнотой и страхом перед какими-то потусторонними силами. - В больницу я позвонил, сами доедем быстрее. – Донеслось откуда-то издалека; что-то звякнуло. – А вот и ключики от машины поднесли. – Он вновь подхватил ее на руки. – Наше Dank* Сасагаве. – Хром уже практически отключилась. Перед глазами кружили какие-то мелкие точки, погруженные в черноту. Она пыталась черпать силы у Хибари, но это удалось ей лишь частично. Она теряла сознание. Все звуки смешались в какой-то неразличимый звук. Наверно она все-таки что-то крикнула, она ощутила, как ее прижали к себе покрепче и быстрее понесли куда-то. Она ощущала лишь силу держащего ее Кеи, а больше – ничего. Ей было холодно. *** Когда до начала торжества оставалось минут десять-пятнадцать, Девятый подозвал к себе Ржевского и, похлопав его по плечу, спросил: - Хочешь сюрприз? – Ржевский удивленно глянул на старика, тот усмехнулся. Десятой с ним рядом не было, так как она морально готовилась к тому, что произойдет. Ведь ее не только поздравят с днем рождения, но и официально коронуют, но и расскажут еще и об ее помолвке. Недаром собралось очень много народу. – Вижу, что не очень, но сюрприз пожелал прилететь и отменить все свои дела ради горячо любимого сына. – Ржевский сразу заподозрил неладное и, обернувшись, увидел позади себя отца. – Не буду вам мешать, - сказал хитрый Девятый и удалился. – Я повремени с началом несколько минут, надеюсь, вам хватит. Я знаю, что, скорее всего, рано, но я не могу подстраиваться под вас. Константин не любил своего отца, он ненавидел его за то, каким именно вырастил его он. Аркадий Петрович Ржевский был человеком, у которого была сама что ни на есть типичнейшая наружность. Он не высок, но и не низок, не худ, но и не толст. Не было никакой черты лица, ничего, за что бы смог зацепиться взгляд. Не было чего-то, что отличало бы его от других – ни родинки, ни длинного носа, ни разноцветных глаз, ни перекошенного рта, ни шрама. Поэтому, верно, мало кто мог с первого раза запомнить его и уже не рыскать взглядом, при следующей встрече, не вспоминать, кто же именно из этих людей Аркадий Петрович. Константин скривился и подошел к отцу. Тот рассматривал его с какой-то нелепой и ненужной, по мнению Кона, настойчивостью. Словно пытался он понять, отбился он, сын его, от рук или нет, будет ли он и дальше плясать под его дудку или в него попали семена эмансипации. Кон, может быть, и желал бы всем сердцем избавиться от отца, от зависимости, похожей на какой-то наркотик, к отцу и к его приказам, но не мог. Как только доходило до дела, Кон тушевался и с ненавистью к себе делал то, что хотел от него отец: ехал, говорил нужные слова, дружил с нужными людьми и проносил кое-какие вещи в разные города. - О, вижу по твоему лицу, что ты очень рад меня видеть, - проговорил неторопливо Аркадий Петрович и отвел взгляд от лица Константина. – Да, тебе не за что меня любить и лелеять, ведь я прям-таки выпер тебя на помост женихов и заставил найти юбку, с которой ты и последуешь под венец. У тебя был даже выбор: либо Савада Тсунаеши – с сегодняшнего дня законная Десятая Вонгола, либо Занзас – законная, хоть и не биологическая, дочь Девятого. Честно сказать, я так и знал, что ты выберешь именно Тсунаеши. Еще бы! Занзас не та штучка, которую можно обвести вокруг пальца… - Занзас не провести, - вдруг прервал Аркадия Петровича Константин. – Да и дело-то в том, что я совсем ей не подхожу. Мы птицы разного полета, и я не должен ломать ей жизнь. Хотя кто еще кому что сломает… Неважно! – Кон разгорячился и сжал руки в кулаки, наблюдая на лице отца некоторое довольство. - Получается, железная, огненная штучка понравилась тебе больше, но пошел ты за той, которая олицетворяет собой перо от Жар-птицы, не так ли? – Отец мужчины как-то похабно ухмыльнулся, Ржевский вдруг возжелал плюнуть ему в лицо. - Что за странные сравнения! Зачем я вообще должен за кого-то выходить и кого-нибудь в любом случае обманывать? Да, знаю, союз объединит наши семьи и даст тебе статус первого российского мафиози, который все-таки решил выбиться за переделы Руси-матушки и наладить хоть какой-нибудь зримый контакт с иностранной мафией. Но тебе надо, не мне! - Хватит скатываться к истерике. – Глава влиятельной русской мафиозной семьи поморщился. – Ты мне все больше и больше напоминаешь свою покойную матушку. Она так же любила устраивать мне такие разносы, все время не хотела признавать моего над ней превосходства. Вела себя глупо и даже смешно. Ты – мой сын, все, что у тебя есть, - мое. Если бы не я, где бы ты был? Ты бы сдох, не дожив и до двадцати. Некоторые люди предрасположены к тому, чтобы ими помыкали, сами-то они не могут собой властвовать. Так вот и ты, ненавидишь меня, но пресмыкаешься. Хочешь плюнуть мне в лицо, но не плюешь. - Замолчи! Замолчи, я сказал! – прошипел Кон, его начинает бить дрожь. - Я все правильно говорю, не нужно обижаться. – Спокойствие голоса отца бесило Ржевского. – Я зачем с тобой встретиться-то хотел, не думай, что я ругаться с тобой хочу и видеть твой жесткий взгляд, нет. Не провали дело, осталось совсем чуть-чуть! Десятая станет законной Десятой Вонголой. А ты, объявив себя ее женихом, автоматически сделаешься не последним человеком в Вонголе. Ты сам станешь чуть ли не Десятым. Ты сможешь помыкать ею так же, как и я тобой. Вместе мы сможем подавить Тсунаеши и сделать ее хранителей бесправными. Русская мафия не любит союзы, она любит доминировать! - Так вот что тебе нужно – доминирование, не союз! Ты хочешь посмотреть на быт самой сильной иностранной семьи и сделать соответствующие выводы, а потом руками Савады все испоганить, ну или сделать так, чтобы к тебе приплыла вся возможная выгода от этого союза, моей свадьбы с ней. – Аркадий Петрович, немного подумав, кивнул. – Так же не честно! Ты подлый, хитрый лис, который хорошо меняет лица! - Стоп! – Аркадий Петрович вдруг схватил за рукав рубашки сына и потянул его к себе так, чтобы Кон был к нему поближе. – Я не все еще сказал. Мой штатный иллюзионист сказал мне, что тебе следует остерегаться темноволосого, длинноволосого человека с разноцветными глазами. Он может вмешаться в наш план, может разрушить все. Еще имеет роль какая-то девчонка, но мой иллюзионист не знает, кто она и что она. То она видится ему темноволосой, то розоволосой. Больше он выведать ничего не мог. Да, с иллюзионистами в России напряг. Силы-то, силушки богатырской хоть качай и переправляй куда – избыток, мордоворотов у нас злых и сильных – куча; а вот иллюзионистов – раз, два и все, конец спектакля. Я и так своего переманил у Бейбарсовых** и плачу ему немыслимые деньги, так что прислушайся к этому совету. Мешай этому иллюзионисту или иллюзионистке, мешай всем, кто покажется тебе странным, не дай себя утопить, понял! Если они все пронюхают, если они помещают мне, то будет неприятно, будет бо-бо, иными словами. Придется выдумывать что-то новое, а у меня, помимо этой канители, есть и другие дела. Не подведи меня, ведь не зря ты все-таки мой сын, а не чей-нибудь. Оправдай мой поступок, когда я не отправил тебя с матерью, а оставил подле себя! - А что будет, если они узнают о том, что русские хотят доминировать? - Да ничего такого. – Аркадий Петрович отстранился. – Тебя казнят, грубо говоря, за то, что был шпионом. Я попытаюсь как-нибудь выйти из этой ситуации, попытаюсь найти лазейку и сохранить миролюбивые отношения, хоть и натянутые. Если ничего не выйдет, то закроюсь в России, подниму против иностранцев бунт, как Гитлер против других рас, и попытаюсь по-другому подобраться к Вонголе. Она слишком сильна. А помимо нее есть еще многие достойные семьи. Понимаешь, я просто хочу, чтобы Россия, русский народ и русская мафия никогда, слышишь, никогда не пресмыкались и не лебезили перед иностранцами. В общем, нас не должны подавить и лишить территории, прорваться сквозь нашу защиту и своими загребущими ручками тянуться к нашей силе, к нашей земле, понял меня? Мы должны подавить их, мы должны раздавить их или хотя бы основательно попортить кровь, потоптаться на чем-то им принадлежащим и внести смуту, грязь, поднять, может быть, даже бунт! – Аркадий Петрович показался Ржевскому сумасшедшим. – Если не мы, то они нас. - С чего ты взял?! Они не идут на нас уже которое столетие! Почему когда-то им захочется отобрать кусок у России. С чего бы? Не лезли, не лезли и вот полезли? Где логика?! Да они не ездят даже к нам, ибо мы не пускаем, практически ничего не знают о нас, потому что каждый из нас их не любит и мало кто скажет что-то о нас. Они сами остерегаются нас и предпочитают делать вид, что нас нет. Они не лезут к нам, то почему мы вдруг полезли к ним. Сами. Первые. А? Тебе не кажется, что мы сами нарываемся? - Если не мы, то они сами сделают этот первый шаг! – раздраженно ответил глава влиятельной русской мафиозной семьи. – Когда-нибудь этот момент настанет. Пусть мы будем первыми, пусть! Ты что, не патриот? Ты что, честно хочешь, чтобы эти товарищи потом камня на камне не оставили от твоей Родины? Они могут. У них много чего есть. Правда, и у нас свои секреты для них припасены, но все равно… Нужно ослабить их, обезволить, внести смуту, иначе мы рискуем остаться в проигравших. - Ты думаешь, что, если бы нам нужно было сражаться с иностранной мафией, мы бы скорее всего проиграли? Кто из нас еще не патриот! - О, причем здесь патриоты, а? Я просто трезво смотрю на вещи, мой тупоголовый сын! Все же лежит на поверхности, просто взгляд свой нужно не разбазаривать на пустяки, понял меня? В кого же ты такой уродился?! Хотя я знаю – в мать. Такая же была, трусливая. До нее вечно все долго доходило. - Но ты же все-таки любил ее, иначе меня бы не было! – Ржевский ощутил вдруг внутри себя необычайную силу. Все, что касается матери, для каждого человека, для практически каждого человека, ибо есть исключения, - свято. – Ты женился на ней и жил с ней. Это же не просто так? Или это опять ценный союз с какой-то семьей? – проговорил севшим голосом Константин. - Я не любил ее. Ни одного дня не проходило, чтобы я не разозлился на нее. Меня заставил отец так же, как и я тебя сейчас. Только там детали другие, но суть-то та же. Не надо так на меня смотреть, тебе далеко не десять лет – ты уже взрослый, чтобы понять, что в мире полным-полно несправедливости и жестокости. Но! Мы совсем отвлеклись от главного. Я не думаю, что мы бы проиграли. Я знаю! – жестко произнес Аркадий Петрович. – У них есть хорошие иллюзионисты, у нас – нет, как ты прекрасно знаешь. У нас больше работает грубая сила, чем мозги, а у иностранцев грубая сила встречается реже, больше ум и хитрость. Да, у нас есть хорошие воины, но у иностранцев их больше. Не намного, но больше. У нас мало сильных семей, больше слабых, которые трясутся над своей автономией, как курица над своими яицами. Тьфу! Иностранные сильные семьи любят присоединять какую-либо слабую семью к себе, делая ее сильнее и становясь сильнее за счет нее. У нас же такое считается, мягко сказать, некрасивым. Я пытаюсь работать над этим, но пока мои подвиги измеряются в миллиметрах. - А нас не подслушивают? – спросил Кон, услышав какой-то скрип. - Нет. Я расставил своих людей около этого помещения, да и Эссирх – мой штатный иллюзионист – нас контролирует. Эссирх – производное от Эдуарда. Свое имя ему не нравится, вот и коверкает его, как только душа его захочет. Так что, сын, помни, что я тебе сказал и знай, даже если я тобой управлею как марионеткой, это все делается в интересах нашей Родины, в интересах России и русской мафии. То есть не для меня ты стараешься, а для русского народа. Мы должны доминировать, мы должны быть выше их, тупых калек! Да-да, знаю, мои рассуждения слишком категоричны, но я и не говорю, что я реально так думаю. Так, для красного словца. - Я все понял. – Слова отца его убедили; Аркадий Петрович говорил так убедительно, что Константин всецело доверился ему, что Кон решительно принял сторону своего отца, не видя в его словах лжи. Он видел то принебрежение со стороны многих, нелюбовь в сторону русских, поэтому и воспринял речь отца, как, собственно, отец и планировал, всей душой и сердцем. - А теперь пойдем к ним. Девятый, скорее всего, уже начал. *** - Что тут делает М.М.? – вдруг спросила у Бельфегора Фран, словно он непрепенно должен знать ответ. – Насколько я помню, она давно отправилась восвояси, не выдержав присутствия Хром рядом с Рокудо. Тот не хотел от нее избавляться; как не пыталась М.М., но ей не удалось остаться в том же положении, что было до Хром Докуро. О, я помню ее, она до жути жадна и капризни, брезглива – истинная белоручка! Она же знает, что Мукуро ее никогда не воспринимал всерьез, пользовался лишь ее силами и глазами – все! - Я вообще первый раз о ней слышу, - медленно ответил Принц. – Я не интересуюсь всякой шушерой. - Она когда-то пребывала рядом с Рокудо Мукуро. Если я не ошибаюсь, он ей сильно нравился, она бредила им и делала все, что он просил. Но силы ее были заурядны и мелки, поэтому она ненадолго задержалась около него. Мне доводилось быть некоторое время с ней наедине. Не могу сказать, что это были полезные и ценные для меня минутки. Она не любила меня, я платила ей той же монетой. Вообще, я тоже не интересуюсь шестерками. – М.М., словно почувствовав, что говорят о ней, встнепенулась, огляделась и вдруг куда-то сорвалась. - Что она здесь забыла? – спросил Бел. – Согласен, ее появление здесь выглядет странным. Ее вряд ли пригласил Девятый, значит, доступ к этому мероприятию ей обеспечил Мукуро. Однако они давно не действуют в одной связке. Ты ничего не перепутала? - Ты издеваешься? – Фран вспыхнула и толкнула несильно Принца кулаком в плечо. – Как я могу что-то перепутать? Вернее перепутать то, что затрагивает мою жизнь! Рокудо мой первый учитель, поэтому я следила за событиями в его жизни. Он мне дал азы, без которых мой дар мог позже и не так сильно развиться. М.М. давно не появлялась рядом с ним, хоть, верно, и хотела быть рядом. Ей мешала Хром, которую она была не в силах вытолкнуть из жизни иллюзиониста. Хром, несмотря на внешность и довольно-таки мягкий характер, оказалась морально сильнее, хотя была изначально слабее М.М.. Уж потом Мукуро передал ей часть своей силы, развил в ней ее талант и сделал из нее хорошего иллюзиониста. Неравного себе конечно, но годящегося, как говорится, в подметки. В общем, неплохого довольно-таки. - Надо быть внимательней. Пыльную и старую марионетку редко берут снова в руки. Только в самой крайней необходимости и нужды.