Любовь такая разная

Я бы принесла ему жертву… …себя. Ни больше, ни меньше. Он удивился, очаровательно вскинул брови, тряхнул малиновыми волосами. Долго смотрел на нее, но потом решился: взял ее трепещущее сердце в свои руки. Зачарованно смотрел на него, потом вернул обратно. Он знал, что сломает, разрушит, поранит. Рано или поздно. Она молчала. Ночь пряталась в ее глазах, пела грустные песни в обнимку со своею подругой тоской, укрываясь занавесом коротких темных волос. Она отдала ему всё, он не принял. Её небо крошится мелкой пылью, разлетается на осколки, царапает ей лицо. Методично и чётко высекают бледно-голубые осколки рисунки на бледной коже. Ей не больно. Ну, почти, может, только самую-самую малость. Жаль, что она не сможет вернуть сердце в грудную клетку. Он смотрит. Внимательно, с неподдельным интересом. Ей страшно: его взгляд, стальной, дикий, проникает куда-то внутрь, раздвигает её ребра, заглядывает туда, куда она ещё никого не пускала. Слишком ново, слишком интимно. Она краснеет и выбегает из класса. Он даже не смотрит ей вслед. Всё равно сломал, пусть и случайно. Коленку щиплет, нелепо смотрится зелёное пятно на покрасневшей коже. Она споткнулась прямо перед ним, неловко покачнулась, упала. Он улыбнулся ей - словно глупой малышке, помог подняться. Она даже не поблагодарила его – слишком жестоко он поступил с ней – просто убежала, закрылась в медпункте и долго рыдала, укрытая золотисто-малиновым покрывалом предзакатного солнечного света. Малиновый – это, наверно, цвет её детства. Малиновый – это цвет волос того, кому, наверное, никогда не суждено стать её героем. Медпункт убаюкивал их своей стерильной пустотой. Она грустно улыбалась, он тоже молчал, только его молчание давило на хрупкие плечи снежинки: вот-вот начнут трескаться тонкие кости. Тишина, в которой громовыми раскатами раздавалось мерное жужжание вентилятора, разрывала сознание девушки, сжимала виски, готова была с минуты на минуту проломить ей череп. Она ненавидела малиновый цвет в тот момент, потому что её щёки полыхали таким же ярко-малиновыми пятнами, словно его непослушные волосы, собранные в высокий хвост. Она мерно покачивалась на высоком табурете, старательно отводя взгляд куда-то в сторону, упорно делая вид, что не замечает его, его горящего взгляда, что просто отрешённо смотрит в распахнутое настежь окно, следит взглядом за пушистыми краями нежно-розовых облаков. Тревожные мысли тонкими тугими нитями оплетали её сознание: она чувствовала, что этот дурной сон будет длиться слишком долго, наверное, целую вечность. И если ей всё-таки удастся проснуться… Малиновые пряди легко щекотали её кожу. Он умеет быть нежным, когда рядом находится та единственная, сияние чьих глаз затмевает холодное серебро луны, чьи волосы темнее февральской ночи и чья очаровательная головка – колыбель идей и глупых мыслей, холст, перечёркнутый тонкой морщинкой на высоком лбу. Он хотел бы сказать ей что-то важное, но слова застряли в глотке, не давая даже вздохнуть, цепляясь за обмякший язык, и это бесило его, выводя из себя. Он чувствовал, что даже сейчас, когда они так близко, она бродит мыслями где-то очень далеко, должно быть, взявшись за руки со своим мандариновым другом. Какая ирония. Золотое солнце догорало в нежно-розовом сиянии. Они всё также молчали, лишь слышалось их тихое дыхание. Страшно, смешно, стыдно. Она громко рассмеялась, и её звонкий смех мгновенно наполнил собой помещение, тысячу раз отразился от белых стен, прошелся короткими ноготками по его шее, заставив того вздрогнуть. Она была странной. Глаза блестели, щёки горели малиновым огнём, на губах играла лёгкая улыбка. Что-то внутри него с треском сломалось – в тот момент она была до боли похожа на своего друга, рыжего полудурка, похитившего её хрупкое сердце. Он через силу улыбнулся, думая, что ей будет немного легче смеяться вместе с ним. Не угадал. Она опять молчала. Рыжее солнце уткнулось носом в линию горизонта, повисело немного на небосклоне, провожая взглядом чудесный пейзаж полусонного города. Рухнуло вниз, куда-то за широкие спины многоквартирных домов, забрало с собой малиновые пятна ванильных облаков. Он вздрогнул, почувствовав её ладошки на своих плечах, не посмел обернуться. Она что-то шептала ему, словно пела колыбельную, словно раскрывала самую важную тайну. Кажется, он слушал её тихий лепет целую вечность, жадно вбирая в себя звук её голоса, нежные нотки, когда, говоря какую-то бессмыслицу, она тепло улыбалась – вспоминала не своего друга, думала о малиновых закатах, которые так здорово наблюдать, сидя на крыше дома. Целую вечность она променяла на огненно-ослепительное солнце, которое не светит – горит, обжигает её кожу, сушит слёзы. Не выдержав этого сладко-ужасающего безумия, он обернулся: она протягивала к нему руки – то ли просила о чём-то, то ли желая отдать что-то хрупкое, очень нужное, очень важное. Она молчала, только глухо, едва слышно билось что-то в её ладонях. Он не верил, ей хотелось закричать. Ему придётся простить её – в хрупких ладошках она преподносит ему лишь осколок малиново-хрустального неба. Трогающая до глубины души улыбка, слезы на глазах. “Прости, сердце разбилось”.