Тайные главы из дневника Нэда Мелоуна

      На следующий день лорд Джон вёл себя как ни в чём не бывало, и я мог бы тешить себя надеждой, что всё произошедшее вечером — лишь нелепый сон, если бы ночью всё-таки сумел заснуть. Но, увы. И мне оставалось тоже только делать вид, что всё в порядке. Ибо как можно начать беседу о таком?       Слава Богу, предаваться размышлениям и терзаниям было некогда: неожиданное появление Челленджера, поспешные сборы и, наконец, начало нашего путешествия, за время которого мы больше ни разу не оставались наедине с лордом Джоном — рядом всегда были наши проводники-туземцы или профессора с постоянными научными спорами и нелепыми обидами друг на друга.       Постепенно то происшествие стало казаться мне не столь существенным: два джентльмена всего лишь перебрали вина; благоразумнее просто забыть. К тому же гораздо логичнее волноваться по поводу предстоящего перехода по джунглям Южной Америки и поездки по Амазонке, на берегах которой засели племена каннибалов, что тоже отчасти вытесняло мысли о лорде Рокстоне и моей реакции на него. Хотя он неизменно продолжал ко мне обращаться «милый мальчик» или «дорогой юноша», что немало смущало, как и порой непонятные отблески в голубых глазах, но я старался не обращать внимания. И надеялся, что он испытывает не меньшую неловкость после того случая.       Во время нелегкого перехода через джунгли мои тревожные мысли вновь сменились горячим восхищением: лорд Джон был просто создан для того, чтобы покорить дикий мир, даже индейцы так уверенно не продвигались среди деревьев и кустарников, как он, а плоды его успешной охоты всегда давали нам свежий запас мяса; его тихий ровный голос легко успокаивал вновь сцепившихся по какому-нибудь пустяку светил науки или подбадривал испуганных лесными духами индейцев. Я был счастлив, что именно он сопровождает нас в этом путешествии.       Пожалуй, если бы всё шло ровно и благополучно, моё безграничное восхищение этим человеком так бы и не перешло недозволенных границ, и по возвращении в Лондон я смог бы назвать себя его другом, посещать его дом, вести милые беседы, чему теперь уже не суждено случиться. Виной тому наше вынужденное заточение на плато, казавшееся безнадёжным положение, лишающее надежды когда-нибудь вернуться к привычной жизни.       В тот первый вечер на плато, когда наши коварные проводники, метис Гомес с товарищем, желая отомстить лорду Рокстону за один из его подвигов — убийство рабовладельца, которому злосчастный Гомес приходился братом, — обрушили мост, связывавший нас с миром, мы долго пытались осознать всю трагедию произошедшего. После скромного ужина профессора, утомлённые за день, легли спать, а я пытался поскорее закончить последнюю, как я тогда считал, запись, чтобы утром с индейцами отправить её в Лондон. Я думал, что лорд Рокстон тоже спит, и даже слегка испугался, когда он тихо подошёл и сел рядом. Несколько минут я продолжал писать, а он не нарушал тишину.       — Вы вините меня в том, что произошло? — неожиданно грустно спросил он.       — Что вы! — Меня поразила сама эта мысль. — Вы застрелили негодяя Гомеса. Он был во всём виноват.       — Но его месть всё равно уже удалась. — Он помолчал. — А если бы я не поехал с вами в экспедицию, то всё бы завершилось благополучно. Из-за меня вы все попали в ловушку.       — Вы считаете себя виноватым в том, что освободили несчастных индейцев от рабства?! — возмутился я. Горечь в его голосе причиняла мне боль, и я готов был защищать этого человека даже от нападок его собственной совести. — Никто не посмеет вас обвинить. Да без вас мы бы уже давно пропали где-нибудь в джунглях! И профессор Саммерли, и Челленджер — всё прекрасно это понимают, а последний, пожалуй, в глубине души только рад такому повороту событий, ведь он попал в свой желанный Затерянный мир.       Но лорд Джон не улыбнулся моей шутке, продолжая смотреть с такой же печалью.       — А вы? У вас же в Лондоне могла сложиться такая блестящая жизнь, карьера, и, кажется, вас ждет невеста... Разве вы не обвиняете меня?       — Я меньше всех склонен вас в чём-либо обвинять, — искренне ответил я, прежде чем сумел понять, что разлука с Глэдис расстраивает меня меньше, чем грусть этого человека.       Несколько секунд мы просто смотрели друг другу в глаза.       — Вы очень великодушны, — с горькой усмешкой тихо проговорил лорд Джон, положив руку мне на плечо.       Я почувствовал, что у меня пересохли губы, и нервно облизнул их — взгляд лорда Рокстона проследил это движение. У меня замерло сердце, словно в сладостном предвкушении, а он второй рукой коснулся моей щеки, проведя большим пальцем по губам. Как ни странно, его ладонь была мягкой, хотя слегка пахла порохом. Я совсем растерялся: всё было так неправильно, что я не знал, как реагировать.       — Я вновь испугаю вас, если попытаюсь сейчас поцеловать, — услышал я мягкий бархатистый голос у самого уха. — Но если нам суждено остаться здесь, на этом Богом забытом плато, то я ещё смогу это сделать, когда вы будете готовы, и постараюсь, чтобы вы не слишком горевали по поводу разлуки с невестой, мой милый мальчик.       Он так же бесшумно поднялся и ушёл к своему лежаку.       Я сидел как громом пораженный, мысли путались, сердце билось чрезвычайно быстро. Если в тот раз всё можно было списать на вино, то что сейчас? Нервное перенапряжение? Да лорд Рокстон спокойнее нас всех вместе взятых! И что значат его слова? О Боже, и почему, почему мне так отчаянно хотелось, чтобы он поцеловал меня?..       Но в эту ночь, несмотря на раздирающие меня сомнения и тревоги по поводу нашего заточения, поведения лорда Рокстона, неопределенного будущего, я, вымотавшись за день, всё-таки заснул.       Мне снились странные, тревожные сны: предатель Гомес, сталкивающий мост вместе с идущим по нему лордом Джоном, мои бесплодные попытки спасти его; вот я бегу, а мост всё дальше и дальше; затем змея со Змеиных болот, которые мы проходили днём, шипела мне в ухо: «Мой ма-льч-шшч-к», и пыталась забраться сквозь штанину под брюки… И, наконец, Глэдис, такая же, как в нашу последнюю встречу, я делаю ей предложение, а она смеется и говорит: «Я выйду замуж только за знаменитого человека. Но почему бы вам не пожениться с лордом Рокстоном?». Я пытаюсь ей объяснить, что это невозможно, что я люблю её, а она смеётся и говорит: «Поженитесь, иначе я тебя укушу», — и действительно кусает за ногу.       Я проснулся, когда солнце совсем взошло и мои товарищи уже встали. У меня саднило ногу, на ней красовалась кроваво-красная виноградина, которую оба профессора признали каким-то чрезвычайно редким клещом. Я чуть было не предложил назвать его Глэдис, но вовремя одумался, решив, что имя моей невесты стоит увековечить чем-то более величественным.       Весь день я не смел даже мысленно возвращаться ко вчерашнему разговору, а удивительный животный мир плато отвлекал как нельзя лучше. Мы перенесли лагерь вниз, как могли его укрепили, подсчитали запасы и начали экспедицию в глубь леса, знакомясь с удивительными и опасными животными.       Мне некогда было горевать по поводу неожиданного заточения в этом диком, полном опасностей мире, а уж тем более искать смысл в странных словах и поступках лорда Джона. К тому же он вновь вёл себя как ни в чём не бывало, и я почти поверил, что события, вызвавшие мой тревожный сон, наяву не происходили, а тоже были частью нелепых ночных видений от пережитого волнения. Просто не укладывалось в голове, что подобное поведение может быть присуще столь благородному джентльмену, который за весь день даже ни разу не обратился ко мне в привычной фамильярно-покровительственной манере, называя лишь по фамилии.       Это мое отношение к нему нельзя было назвать однозначно дружеским, хоть я всячески пытался не допускать подобных мыслей, я не мог понять, чем восхищался больше — непревзойденным мастерством охотника, чей опыт был для нас сейчас неоценим, смелым, решительным человеком, возглавившим наш маленький лагерь, или его крепкой худощавой фигурой, азартным блеском глаз и прекрасным мужественным лицом. И ладно бы просто восхищался — мне иногда неодолимо хотелось коснуться его, вновь ощутить тот случайный поцелуй и крепкие объятия. Но даже под страхом смертной казни я ни за что бы не признался в подобных недостойных желаниях. И мне просто дурно делалось от мысли, что наши уважаемые профессора догадаются, о чём я размышляю.       Я старался держаться в отдалении от лорда Рокстона и делать вид, что ничего не происходит, и меня не бросает в жар от одного мимолётного взгляда. Поэтому я сосредоточился на опасностях похода и всё внимание отдал наблюдению за удивительными животными и растениями — впрочем, это было не так уж и сложно. Особенно когда мы вышли к болоту, заселённому пугающе-отвратительными существами, которых наши профессора радостно представили как птеродактилей.       Из-за несвоевременных восторгов профессора Челленджера эти твари нас едва не убили, когда он так бездумно обнаружил наше убежище, и чудовища начали нас преследовать, а я дважды получил неслабые удары тяжёлым клювом по голове и по шее.       Моего преследователя застрелил лорд Рокстон, а когда я обернулся, то увидел в его глазах бешеную ярость, и где-то в уголке сознания мелькнула мысль, что он так зол, потому что этот ящер напал на меня. Впрочем, от человека, которого клюнули в затылок, не стоило ждать здравых рассуждений; наверняка то был просто охотничий азарт, схожий с чувством хищника, настигающего свою добычу, отсюда и ярость — так рассудил я минуту спустя.       Но, когда мы скрылись в лесу от преследователей, я всё-таки счёл своим долгом выразить благодарность. Когда лорд Рокстон прервал высокопарные речи профессора Челленджера о том, какую пользу науке принесло наше опасное путешествие, решительно заявив, что его нелепая выходка едва не стоила нам жизни, я как можно теплее проговорил:       — Мы бы не сидели сейчас у ручья, если бы не ваш выстрел.       — Будем надеяться, что моя пальба делу не повредит и не привлечёт никого покрупнее, — ответил лорд Джон и беспокойно взглянул на меня. — Вы сильно ранены?       И, не дожидаясь ответа, быстро обмакнув свой платок в ручье, он приложил его к моей кровоточащей ране, затем молча перевязал, словно не замечая, как я покраснел, оттого что он вновь стоит так близко, а его пальцы находятся на моей шее; оттого что профессор Саммерли занимается своим ранением самостоятельно, а также оттого, что мою неловкость могут наблюдать все. Но лорд Джон, закрепив повязку, невозмутимо продолжил:       — Предлагаю побыстрее двинуться к лагерю, в нашей аптечке должны быть карболки. Кто этих гадин знает — может быть, их укусы ядовиты?..       Вечером, когда я отошёл немного в сторону от костра, чтобы не слышать очередного горячего научного спора и сделать записи, передо мной выросла фигура лорда Джона. Он начал разговор с нейтрального вопроса о почве у болота, где гнездились птеродактили. А потом спросил:       — Как ваша шея?       — Немного побаливает, — ответил я. — Могло быть и хуже.       — Скажите мне, какого черта вы вообще полезли к этому ящеру? — с неожиданным раздражением спросил лорд Джон.       — Он едва не напал на профессора Челленджера. Это же было очевидно, ведь не успей я толкнуть старика, он стал бы жертвой своего обожаемого открытия.       — И вы, глупый мальчишка, решили, что пусть лучше сожрут вас?!       Я растерялся и даже оскорбился:       — А что, я должен был позволить профессору погибнуть?       — Я застрелил бы эту тварь куда раньше, и никто бы не пострадал, — спокойно проговорил лорд Рокстон и неожиданно улыбнулся. — Впрочем, в вашем возрасте свойственно проявлять бессмысленный героизм. Если нам удастся вернуться домой, непременно козырните этим перед лондонской публикой, вы ведь хотели популярности и признания.       Я разозлился, но не нашёл, что на это ответить, к тому же не остыла ещё прежняя обида.       — Послушайте, а зачем там, у ручья, вы взялись перевязывать мою рану? — сердито пробормотал я.       — Нужно было оставить вас истекать кровью? — Он смотрел с откровенным весельем.       — Я бы прекрасно справился сам, а что теперь могут подумать профессор Саммерли и профессор Челленджер?       — Что более опытный товарищ оказал вам любезную услугу, а вы вместо благодарности чем-то недовольны, — продолжал улыбаться лорд Джон. — К тому же они были настолько заняты, один — своими радостями от встречи с чудовищами, а второй — перевязыванием собственной раны, что о вас им думать было некогда. А что такого постыдного вы имели в виду? — прищурился он в усмешке.       — Вы… Ваше поведение по отношению ко мне… — Я растерялся и не знал, как высказать свои терзания, чтобы наконец прояснить ситуацию. — Я чувствую себя какой-то глупой барышней…       Я вовремя остановился, чтобы не добавить «влюбленной». И покраснел — мои слова и так прозвучали очень двусмысленно.       Но лорд Рокстон улыбнулся ещё шире и похлопал меня по колену:       — Я ничуть не сомневаюсь в вашей мужественности, милый мальчик. Меня именно это в вас и привлекает…       Я, словно рыба, выброшенная на берег, несколько раз открыл и закрыл рот, будто онемев, а он неторопливо зашагал назад к костру, где всё ещё раздавались голоса наших учёных спорщиков. ***       На следующее утро у меня ужасно болело всё тело, бил озноб, кружилась голова, словно при сильной простуде. Укусы птеродактилей оказались всё-таки ядовитыми, потому что такие же симптомы были и у Саммерли, и у Челленджера. Весь день мы провели в лагере, стараясь по мере сил помогать лорду Джону, который занимался укреплением колючей изгороди. Он вновь называл меня только по фамилии и делал вид, что вечерами не ведёт со мной странных разговоров. А я, по-видимому, из-за болезни не мог как следует даже мысли свои контролировать и по несколько минут не мог отвести взгляд от его губ, практически наяву ощущая колючие поцелуи на своей шее вокруг пульсирующей раны. Я словно спал на ходу, мучась странными видениями его обнаженного тела, или, глядя на его сильные руки, перетаскивающие ветки для изгороди, думал, каково это, когда он этими руками прижмёт меня к себе. Я чувствовал возбуждение, и меня трясло, я весь горел от жара и от стыда и на все вопросы отвечал невпопад. Поэтому, когда я высказал предположение, что за нами кто-то внимательно следит сверху, товарищи решили, что у меня начался бред, и отправили отдохнуть.       Я ушёл к своему лежаку, но, конечно, в таком состоянии уснуть не смог. Лежал, тяжело дыша и, стиснув зубы, пытался силой воли подавить возбуждение. Боже, что было в яде этих тварей?.. Почему мои сокровенные мысли, которые я всё это время старался подавить, неожиданно вышли наружу и сводили с ума? Я желал мужчину. Я был в него влюблён. Это, кажется, содомия — страшный, порицаемый обществом грех мужеложства.       В силу профессии я был знаком с некоторыми историями, что будоражили Лондон: о том, что некоторые джентльмены предпочитают вместо женской любви делить свою постель с другими джентльменами — или, вернее, не с джентльменами, ибо какой джентльмен на это согласится? Просто с юношами из других слоёв общества, которые получают за эти услуги плату. Вполне естественно, что склонности к столь богомерзкому занятию тщательно скрывают, а за приверженность к подобному даже можно попасть в тюрьму, не считая того, что от тебя отвернутся все знакомые.       Неужели лорд Рокстон принадлежит к числу таких джентльменов? Раньше меня мало интересовала эта тема, я не придавал ей значения. А сейчас, в состоянии полузабытья, в жаре лихорадки, я размышлял о том, существуют ли в Лондоне дома терпимости, где свои услуги предлагают юноши, а не девушки, или их находят как-то иначе? И почему иногда мужчин тянет к другим мужчинам, а конкретно меня — к лорду Рокстону? Значит ли это, что я тоже такой же извращенец? А он? Тянет ли его ко мне также? Может быть, в Лондоне он посещал подобные заведения, а здесь пытается склонить меня к этому?.. Я даже не могу подобрать слов… Последнее предположение казалось вероятнее! Он явно не чувствовал смущения и раскаяния, а его разговоры, намеки…       О Боже, как в тот миг я его ненавидел за то, что со мной происходило! За то, что меня терзало, за то, что я почти не вспоминал Глэдис. Я был на грани забытия и почти засыпал, когда почувствовал, что кто-то вытирает холодным полотенцем моё лицо, убирает волосы со лба.       — Матушка, — глупо улыбаясь, пробормотал я, совершенно забыв, где нахожусь и что со мной.       — Жаль вас разочаровывать, но позаботиться о вас придётся мне, — услышал я мягкий бархатистый голос и приоткрыл глаза.       Лорд Рокстон сидел рядом и с состраданием смотрел на меня, ласково улыбаясь.       — Как вы, Нэд?       В лучах полуденного солнца его волосы и усы казались золотыми, а глаза — бездонными, как прозрачные голубые озёра, у меня сильнее забилось сердце и запульсировало в брюках. Я стиснул зубы и выдохнул:       — Я ненавижу вас! Вы! Вы… Вы отвратительны мне со своими наклонностями… Будь мы в Лондоне, я был бы счастлив посмотреть, как вас посадят в тюрьму…       Я хотел выплеснуть всю злобу, весь мой страх от происходящего со мной, обвинить его в своих постыдных желаниях. И продолжал, продолжал говорить что-то такое же мерзкое и обидное, захлёбывался своими словами и натягивал одеяло до горла, чтобы он не заметил мой позор, не смел торжествовать.       Его глаза потемнели, замерцали стальным блеском, брови насупились, на лбу проступили морщины, но он промолчал, быстро встал и отошёл от меня. А я, словно шар, из которого выпустили воздух, обессиленно откинулся на подушки и заснул.