3. Принять свои чувства
1 апреля 2012 г., 19:19
Когда я вновь открыл глаза, было уже темно. Я чувствовал себя гораздо лучше, лихорадка прошла. По-видимому, организм успешно справился с ядом. Мысли прояснились, и я пришёл в ужас от того, что наговорил лорду Рокстону. Да будь я хоть трижды прав и трижды обижен — как я мог так говорить с человеком, который проявил участие и хотел помочь мне в минуту слабости?! Тем более с человеком, благодаря которому мы до сих пор живы?..
А его наклонности — это его личное дело, и то, что я не могу справиться со своим телом, — моя вина. Как и то, что я сразу же не прояснил ситуацию, по-видимому, дав надежду, что отвечу взаимностью. Нужно было немедленно извиниться.
Я вскочил на ноги. Мои товарищи мирно спали у потухающего костра. Будет крайне нелепо будить уставшего за день человека, и я, решив, что с извинениями придётся повременить до утра, уже собрался было вернуться в постель, как где-то совсем рядом раздался ужасный рёв и визг, которые вмиг подняли всех на ноги.
Я весь покрылся холодным потом, эти звуки были воистину очень страшными. Шум стих через несколько минут, но мы долго молчали, потрясённые услышанным. Потом лорд Джон подбросил хвороста в костёр. Красноватые отблески огня осветили напряжённые лица моих товарищей и заиграли в листве у нас над головой.
— Что это было? — шёпотом спросил я, голос меня не слушался.
— Утром узнаем, — сказал лорд Джон. — Это где-то совсем близко, не дальше Прогалины Игуанодонтов.
Он старательно не смотрел в мою сторону. И пока профессор Челленджер торжественно читал очередную лекцию о том, что мы только что имели честь слышать, как одно доисторическое чудовище пообедало другим, и как бесценно это для науки, я пытался, собрав мысли в кучу, подобрать слова для своих извинений.
Но тишину вновь нарушил глухой мерный топот. Ещё одно чудовище пробиралось сквозь чащу прямо к нашему лагерю, и вряд ли изгородь стала бы ему преградой. Мы схватились за винтовки. Лорд Джон, вытащив куст из колючей изгороди, сделал нечто вроде амбразуры. Ужасная тварь невероятных размеров всё приближалась, а я вместо страха испытывал только горечь, что, если нам сейчас суждено будет погибнуть, я так и не успею извиниться. Когда тварь собралась прыгать, я взвёл курок.
— Не вздумайте стрелять, юноша! — шепнул лорд Джон. — Разве можно стрелять в такую тихую ночь? Звук отнесёт на несколько миль. Приберегите это напоследок.
— Если оно перемахнёт через изгородь, то мы пропали, — сказал Саммерли с нервным смешком. Я разделял его опасения.
— Перемахнуть мы ему не дадим! — воскликнул лорд Джон с весёлым азартом, его глаза в темноте блестели почти так же ярко, как у чудовища за изгородью. — Но стреляйте только в самом крайнем случае. Может быть, я и так с ним справлюсь. Надо попробовать.
И не успели мы ничего понять, как лорд Джон выхватил из костра горящую ветку и в одно мгновение проскользнул сквозь узкое отверстие в изгороди. Чудовище с грозным рычанием двинулось вперёд. Не колеблясь ни минуты, лорд Джон быстро и легко подбежал к нему и ткнул горящей веткой в самую морду — на секунду мелькнула отвратительная огромная бородавчатая пасть, вся в свежей крови. Я едва не лишился сознания: этот монстр сейчас просто проглотит лорда Джона, разорвёт, растопчет, и мы больше никогда его не увидим. Я не увижу… Я так и не скажу ему правду о том, что он значит для меня. Я закрыл лицо руками, чтобы не видеть страшного конца. Но буквально через минуту раздался его смеющийся голос:
— Я так и думал, что он испугается огня.
Я открыл глаза. Живой, здоровый и чрезвычайно довольный собой, лорд Рокстон швырнул ветку обратно в костер.
— Вы рисковали жизнью! — воскликнули в голос оба профессора. Я же от пережитого ужаса до сих пор не мог вымолвить ни слова.
— А что мне оставалось делать? Стрелять через ограду не имело смысла, а оно бы наверняка перемахнуло сюда и если бы вдруг не прикончило нас, то пальба привлекла бы кого пострашнее. По-моему, мы легко отделались. Но что это был за зверь?
Я почти не слышал рассуждений профессоров о плотоядных динозаврах и видел перед собой только лорда Рокстона, мне хотелось только одного — подойти и обнять его, прижаться к его плечу и попросить, потребовать, чтобы он поклялся никогда больше так не рисковать собой, а потом поцеловать. И плевать на все устои общества, плевать на английские законы. В тот момент я понял, что этот человек значит для меня очень много, гораздо больше, чем моя собственная дальнейшая судьба, больше, чем когда-либо значила Глэдис.
То ли от пережитого страха и волнения, то ли от возвращавшейся лихорадки меня колотила дрожь, потому что лорд Рокстон, взглянув на меня, не отвёл сразу же глаза, как несколько минут назад, а внимательно и тревожно стал вглядываться в моё лицо. Я неловко улыбнулся.
Оказывается, я и не заметил, что у костра остались стоять мы вдвоём: профессор Челленджер отправился спать, а профессор Саммерли, вооружившись винтовкой, уселся у изгороди с таким видом, будто охранял не иначе как королевский дворец. Похоже, я прослушал, как назначали часовых.
— И когда же моя очередь? — спросил я, с удивлением отметив, что мой голос дрожит.
— Мой мальчик, вы совсем плохи, — с сочувствием проговорил лорд Джон. — Возвращайтесь в постель. Утром посмотрим, что можно для вас сделать.
— Нет, — решительно ответил я, — мне просто нужно…
А что мне нужно? Извиниться? Признаться, что я едва не лишился рассудка, когда он бросился за изгородь? Ударить его? Обнять? Я стоял, растерянно глядя на лорда Рокстона. Как можно выказать словами, насколько горячо я сожалею, что обидел его? Рассказать о том, как он мне дорог на самом деле и я совершенно не знаю, что с этим делать...
— Нэд, что с вами?
Он взял меня за плечи и развернул к костру.
— Боже, да вы плачете!
Я и не заметил, что по щекам текли слёзы. Какой ужас! Так глупо разрыдаться, вместо того чтобы сказать важные слова — ну прямо барышня из дешёвого бульварного романа! Я понимал, что необходимо сейчас же взять себя в руки, ну, или в крайнем случае уйти куда-нибудь в темноту, а лучше провалиться сквозь землю. Но не нашёл ничего лучше, чем по-детски уткнуться в плечо лорду Джону, чтобы хоть так скрыть от него свою позорную слабость.
— Простите, простите меня, если сможете, — бормотал я, глотая слёзы.
Он, успокаивая, ласково гладил меня по спине и по волосам, тихо приговаривая:
— Не надо, мой мальчик, не стоит, все хорошо. Вы были правы относительно меня, и я должен был держать себя в руках. На вас всё ещё действует яд птеродактиля, а завтра вы вновь будете здраво мыслить, отправляйтесь спать.
Лорд Джон легонько оттолкнул меня. Я в отчаянии схватил его за руку и заметил на ладони покрасневший след от ожога — по-видимому, ветку из пламени он выхватил не совсем удачно. Смутно осознавая, что делаю, я поднёс его руку к своим губам и принялся покрывать поцелуями сначала ожог, потом ладонь и запястье. Лорд Джон прерывисто вздохнул, отдернул руку от моих губ.
— Нэд, вы не в себе. Мне не хотелось бы, чтобы завтра вы казнили себя за этот внезапный порыв.
Но я, почувствовав неожиданный прилив смелости, не дал ему закончить, приникнув губами к его губам. И вновь пряный вкус поцелуя с запахом табака, и перед глазами словно полетели разноцветные бабочки, я положил руки на затылок лорду Джону, притягивая его к себе, чтобы он опять не начал свои вразумления. Но он, кажется, уже и не думал об этом, обнимая меня и углубляя поцелуй. Все мысли пропали, я чувствовал легкость и блаженство, словно это самое естественное в моей жизни — целовать мужчину посреди диких джунглей, полных ужасов и опасностей.
Когда лорд Джон прервал поцелуй, я протестующее всхлипнул и потянулся к нему вновь. Но он, улыбаясь, шепнул:
— В любой момент профессор Саммерли может обернуться. И если не спит Челленджер, нас прекрасно освещает костер. Или вас больше ничего не беспокоит?
Это меня немного отрезвило, и я проговорил:
— Моя лежанка в стороне от остальных…
В отблесках костра я увидел, какое удивление появилось на лице лорда Рокстона, и покраснел, понимая, на что только что намекнул, поэтому поспешил добавить:
— Мне нужно поговорить с вами.
Когда мы присели на мою постель, меня охватило крайнее смущение, я вновь не мог решиться ничего произнести. Ночь была достаточно лунной, а небо — чистым, я прекрасно видел его лицо, глаза, продолжающие внимательно меня изучать. Я отвел взгляд и молча сидел, стараясь унять бешеное сердцебиение.
— Вы слишком взволнованы и даже напуганы, мой милый? — Лорд Джон сам начал разговор. — Я понимаю, что вы чувствуете. Вы вините меня и себя в том, что с вами происходит. Но поверьте: в природе человека испытывать влечение не только к особям противоположного пола. На востоке нет ничего зазорного в том, чтобы даже прилюдно мужчина целовал красивого мальчика, это у нас в сверхцивилизованной стране самые прекрасные естественные человеческие чувства подавляет закон и порицает общество.
Обычаи разных стран и английские законы меня сейчас интересовали меньше всего, поэтому я прервал эту речь:
— Я едва не умер, когда увидел, что вы бросились к тому чудовищу. Зачем вы это сделали?
— Это был единственный способ спасти нас, — обескураженно ответил лорд Джон.
— Вы чудом остались живы, а ещё обвиняли меня в бессмысленном героизме, — сердито проговорил я.
— Милый Нэд, у меня как раз не было выхода: минута раздумий могла стоить жизни всем нам. Это дикий мир, и в нём свои правила. К тому же, — неожиданно улыбнулся он, — в тот момент я ведь был уверен, что моя гибель, наоборот, вас порадует.
— Не смейте так говорить! — с жаром воскликнул я. — Я был в бреду, не совсем понимал, что высказываю всё вслух.
— Оттого что вы так думаете, мне не легче.
— Я так и не думаю, то есть думал, но не теперь… — Я вновь запутался в словах. — Мне очень больно оттого, что я вас мог обидеть.
— Вы более чем красноречиво извинились. — С улыбкой лорд Джон дотронулся до своих слегка припухших губ.
Я почувствовал, как краска прилила к щекам. Вновь затянулось молчание, в тишине было слышно как бьётся не только моё сердце, но и мерно стучит сердце лорда Рокстона. Я не знал, может быть, мне нужно сказать или сделать ещё что-нибудь, но признание в любви будет выглядеть слишком нелепо. У меня не было особого опыта даже в обращении с девушками, помимо светских бесед, судьбоносного объяснения с Глэдис, пары посещений дома терпимости и интрижки со служанкой мистера Мак-Эрдла, но в последних случаях я просто действовал по обстоятельствам, в которые меня ставили сами эти девицы. А как вести себя с мужчиной, я и вовсе не имел понятия.
Вообще то, что я оказался в такой ситуации с мужчиной, было дико само по себе. Что должно последовать за поцелуем? Вероятно, нечто большее, чем то, что я представил себе в гостинице после первого злополучного вечера. Но тогда я чувствовал возбуждение, а сейчас только страх — почти такой же, как при встрече с чудовищными тварями этого мира. Лорд Рокстон, казалось, понимал, что я чувствую: он провёл ладонью по моим волосам и, нежно поцеловав в лоб, проговорил:
— День был очень насыщенным, вы устали, ещё неизвестно, что предстоит завтра, отложим нашу беседу. Вам необходимо выспаться, а мне — сменить профессора Саммерли на посту.
У меня не осталось сил что-либо возражать, и я молча улегся, глядя на удаляющуюся фигуру моего… возлюбленного? Кажется, так я должен был теперь его называть?
***
На следующий день мы вновь совершили вылазку в целях изучения нашего плато, обнаружили несчастного игуанодонта, павшего жертвой, по мнению наших профессоров, саблезубого тигра; полюбовались красотами этого удивительного мира, о чём я подробно написал в путевом дневнике. Я старался не смотреть на лорда Джона, но теперь по другим причинам. Приняв своё к нему чувство и рассчитывая на взаимность, моя душа ликовала, едва я только бросал на него взгляд, и, хотя сомнения и уколы совести всё ещё терзали меня, я не мог сдерживать радостной улыбки. А он тепло улыбался мне в ответ, отчего было тяжело сосредоточиться не только на созерцании необычайной флоры и фауны этого мира, но и даже на простой ходьбе или беседе.
Вечером в лагере впервые был поднят вопрос возвращения и возможности найти выход отсюда. Разумом я прекрасно понимал, что возвращение в Лондон должно стать нашей главной задачей, но там любым отношениям с лордом Рокстоном придёт конец. Я не посмею подчиниться своим чувствам, не посмею видеть его и, опасаясь, что кто-нибудь догадается о моих неподобающих джентльмену мыслях, буду избегать любых встреч.
Мне стало грустно и страшно, поэтому я решительно поддерживал профессора Челленджера, выступавшего против доводов Саммерли о скорейшем возвращении. Лорд Рокстон, смею надеяться, руководствовался теми же соображениями, когда высказался первым:
— Я считаю просто позором возвращаться в Лондон, не ознакомившись как следует с этой страной.
Мимолетно ему улыбнувшись, я тоже заявил, что не посмею явиться в редакцию без полного материала об этом мире, и, пожалуй, чересчур радостно добавил, что спуститься с плато мы всё равно не сможем, несмотря на все споры и при всём нашем желании.
А когда наш разговор зашёл о том, как лучше изучить этот мир, на меня снизошло вдохновение. Недаром говорят, что любовь иногда способствует рождению гениальных идей. Я предложил осмотреть плато и составить его карту с вершины ветвистого старого дерева, под которым мы сидели, вызвавшись взобраться на него.
Моя идея была принята с восторгом. Я был счастлив видеть восхищение лорда Рокстона и даже зарделся от его похвалы. Проблема возникла, когда он стал помогать мне добраться до нижней ветки: оттого что он находился так близко и практически обнимал меня, мое тело отказывалось слушаться, я чувствовал слабость в руках и коленях, всё никак не мог ухватиться за нижний сук, и, если бы не вмешательство Челленджера, который, обладая поистине невероятной силой, буквально подкинул меня вверх, я бы выглядел чрезвычайно глупо. На прикосновения профессора такой реакции не последовало, и мне удалось ухватиться за ветку.
Мое приключение можно назвать весьма благополучным и успешным: я сделал наброски местности, полюбовался удивительными красотами страны Мепл-Уайта, а моей встрече с человекообразной обезьяной мы, к сожалению, сразу не придали большого значения — профессора ограничились спором о разновидности данного примата, а лорд Джон лишь побеспокоился, не причинен ли мне вред. Весь вечер мы рисовали карту по моим наброскам, затем наши ученые вновь завели спор, на этот раз на тему того, как назвать озеро в центре плато, но их прервал лорд Джон, с улыбкой глядя на меня:
— Милый юноша, окрестить озеро должны вы. Вы первый его увидели, перечить вам никто не станет. И мне кажется, что «озеро Мелоун» замечательно звучит.
Профессора с ним согласились. Но слишком нескромно и тщеславно было бы назвать своим именем озеро. Поэтому я на минуту задумался и вспомнил, что некогда хотел увековечить Глэдис, и пусть я, возможно, никогда её не увижу и предам мою любовь таким постыдным образом, но она будет вспоминать обо мне с теплотой, когда увидит эту карту, если мы не вернемся. О том, что это может случиться лет через сто, я в тот миг не думал. И, краснея, произнес:
— Пусть оно зовётся озером Глэдис.
И тут же пожалел об этом, когда заметил, как помрачнел лорд Джон.
— А вам не кажется, что «Центральное» даст более ясное понятие о его местоположении? — спросил Саммерли.
Почему эта светлая мысль не пришла мне в голову? Но отступать было уже поздно, и я повторил:
— Нет, пусть будет — озеро Глэдис.
Челленджер с шутливой укоризной покачал головой.
— Ах, молодость, молодость! — сказал он. — Ну что же, Глэдис так Глэдис!
Радовало меня теперь одно: наши уважаемые профессора не заподозрят меня в том, что мысли мои сейчас, как, впрочем, и последние несколько дней, далеки от девушки, в честь которой я называю озеро.
Вечером того же дня я совершил свою сумасшедшую ночную прогулку по лесу. На этот безрассудный шаг меня толкнула не только гордость от того, что я оказался столь полезен, уверенность в своих силах или адреналин, все ещё будоражащий кровь, но и внезапная холодность и отчужденность лорда Рокстона.
Я не мог понять истинной причины — неужели его так задело то, что я назвал озеро в честь Глэдис? Но не мог же он ожидать, что я присвою водоему его имя? Я хотел было, когда улягутся профессора, поговорить с ним — на что, между прочим, надеялся весь день — но он улегся у костра, завернувшись в своё южноамериканское одеяло-пончо буквально в двух шагах от занявшего пост первого часового профессора Саммерли.
Я чувствовал себя обиженным и долго лежал без сна, пока идея в одиночку прогуляться до озера не вытеснила все остальные мысли. О том, насколько безумным и захватывающим было моё приключение, я подробно описал в своём путевом дневнике; добавлю лишь, что в те минуты, когда было особенно страшно, я вспоминал лорда Рокстона, отчаянно выскочившего на монстра только лишь с горящей веткой. Разве я мог оказаться недостойным его? Трусливым? Если уж решился идти, то отступать назад я не имел права.
Я рассчитывал вернуться как раз тогда, когда лорд Джон сменит на посту часового профессора Саммерли и предвкушал триумфальное возвращение: мне наконец-то удастся доказать, что я никакой не несмышленый мальчишка и могу быть таким же смелым, как и мой идеал. Я предвкушал увидеть удивление или даже возмущение моим безрассудством, мысленно проговаривая про себя слова, которые обязательно отвечу.
Моим планам сбыться было не суждено: сначала едва удалось спастись от плотоядного динозавра, затем, вернувшись в лагерь только под утро, к своему вящему ужасу я обнаружил, что на него было совершено нападение, а все мои товарищи исчезли, только возле потухшего костра краснеет на траве большая лужа крови. Я был потрясён, и на какое-то время потерял способность соображать. Мои отчаянные попытки выяснить, что же произошло, и найти какие-нибудь следы не увенчались успехом. Я чувствовал себя беспомощным ребёнком и проклинал свою глупую тягу к приключениям. Меня сводили с ума страшные мысли: а вдруг я больше никогда не увижу своих друзей? Мне хотелось рвать на себе волосы и биться головой о землю в припадке отчаяния. А от предположений об участи лорда Рокстона и вовсе сердце сжималось в невыносимой печали. Я отправил последние, как я думал, записи с индейцем-проводником и собрался ждать известий в лагере.
Я думал, что не смогу заснуть после всего пережитого и от страха неизвестности, поэтому просто уселся у костра, завернувшись в клетчатое пончо лорда Джона, от которого исходил легкий запах каких-то восточных пряностей, восточных же благовоний и табака, который курил лорд Рокстон. И я на мгновение вновь словно ощутил его объятия. Сумасшедший день всё-таки сказывался, и я вскоре крепко уснул.
