Тайные главы из дневника Нэда Мелоуна

Под утро, ещё в полудрёме, я почувствовал, как кто-то коснулся моего плеча. Я резко вскочил, чтобы схватить ружье, но прямо перед собой увидел лорда Джона. В сером рассветном сумраке он казался видением, таким желанным и невероятным, что я, ещё не соображая, во сне или наяву это происходит, крепко обнял его, окунаясь в терпкий запах пряностей и летнего зноя. То, что он с легкой улыбкой в ответ коснулся моих губ, почти лишило меня рассудка. С чуть ли не звериным рычанием я ответил на его поцелуй с таким жаром и жадностью, что сам удивился.       Лорд Джон отвечал с не меньшей страстью и, когда я почувствовал его губы на своей шее, а его руки — под брючным ремнём, вовсе потерял голову, словно отключившись от происходящего, погружаясь в сказочный сон. Вспоминаются только сводящие с ума стремительные ласки, яркие вспышки наслаждения, неожиданная боль… Я очнулся от того, что впился зубами в руку лорда Рокстона, задушившую мой крик, и только тогда понял, что это не сон, потому что оказался придавлен к земле тяжестью чужого тела, мою шею щекочет прерывистое дыхание, а губы саднит от диких поцелуев-укусов.       Через минуту лорд Рокстон поднялся на ноги, поправляя одежду. Я, избегая смотреть на него и краснея, как трепетная девица, тоже натягивал брюки, с трудом осознавая произошедшее. Масса вопросов о случившемся с товарищами отошла на второй план, но долго раздумывать мне не пришлось. Лорд Рокстон сказал своим обычным тоном:       — Скорее, юноша, скорее, дорога каждая минута, мы и так слишком задержались.       Он метался по лагерю, собирая вещи и попутно давая указания мне, а я механически всё выполнял. В голове была какая-то пустота — происходящее всё ещё казалось нереальным. Может, сон всё ещё не закончился?       Ещё через несколько минут я обнаружил, что мы уже бежим по лесу через какие-то густые заросли, затем лорд Джон скрылся за высокими кустами и потянул меня за собой. Тут я впервые за утро как следует разглядел его и ужаснулся: лицо исцарапано, некоторые раны кровоточат, а всегда аккуратный костюм порван в клочья. Как я мог не заметить этого сразу? Кажется, способность мыслить постепенно возвращалась, и я спросил:       — Что случилось? Где оба профессора? На нас кто-то охотится?       Лорд Джон, убедившись, что опасность нам пока не угрожает, рассказал мне о человекообезьянах, похищении, ужасах плена, повадках диких тварей, индейцах, кровавых жертвах и о своём побеге — всё это я подробно пересказал в путевом дневнике. Лорд Рокстон рассказывал энергично, порывисто, даже слегка насмешливо-бесшабашно и, завершив рассказ и выслушав о моей ночной прогулке, принялся за еду.       Человекообезьяны рыскали по чаще в поисках беглеца, наши ученые товарищи томились в плену, а меня заботило совершенно иное: сегодня утром я перешёл черту, преступил все нравственные законы, поддался пороку, а лорд Джон ведёт себя так, будто ничего особенного не произошло и выказывает мне меньше внимания, чем банке с тушенкой. А главное, я, сидя с ним рядом, слушая его, видя его, был настолько счастлив, что он жив, что сначала даже не заметил, что в его взгляде нет прежней нежности.       Конечно, день, проведённый в плену у человекообразных обезьян, не способствует развитию теплых чувств, тем более, что я видел, насколько он недоволен моим самостоятельным ночным путешествием. Но мой рассказ о встрече с динозавром не вызвал ни его гнева, ни малейшего беспокойства. Может, он на самом деле сожалеет, что пока я был в относительной безопасности, ему пришлось сносить ужасы плена? Обижен на меня? Я уже хотел было спросить об этом, но благоразумно одумался, вспомнив, что наши друзья всё ещё в опасности и, вместо того, чтобы затевать бессмысленную ссору, поинтересовался, как мы будем выручать наших профессоров.        Дальнейшие наши приключения также подробно изложены в путевом дневнике. Мы, вооруженные винтовками, освободили друзей и даже нескольких индейцев, перебрались из лагеря в лесу, где было небезопасно, в убежище среди кустов. Но, когда первые восторги по поводу удачного спасения и благополучного вызволения пленников в моей душе поулеглись, вернулись тягостная горечь обиды и стыд.       Лорд Джон обращал на меня внимания ничуть не больше, чем на прибившихся к нам индейцев, или даже меньше — может быть, он уже получил от меня всё, что хотел, и новым объектом его постыдных желаний стал кто-нибудь из этих мальчишек-дикарей? Я пытался подавить в себе внезапно проснувшуюся ревность, взять себя в руки, перестать рассуждать, как обесчещенная девица из средневекового дамского романа, признать и свою вину в том отвратительно-постыдном событии. И убедить себя, что больше повторять этого не стоит, и только к лучшему, если интерес лорда Рокстона ослаб, потому что мне самому не справиться с противоречивыми чувствами.       Чтобы немного развеяться, я собрался пройтись до ручья, а заодно и поторопить индейца, посланного за водой. Может, поэтому я был так невнимателен и подвергся нападению той обезьяны и едва не лишился жизни — то ли из-за едва ли не свернутой шеи, то ли от удушения. Конечно, благодарить за спасение следовало лорда Джона.       Очнувшись я увидел, что лежу на траве в нашем убежище, и мой спаситель заботливо склонился надо мной. Мозг, лишённый на время кислорода, всё ещё плохо соображал, поэтому мне невыносимо хотелось поцеловать лорда Джона — я уже было потянулся к нему, но он легонько толкнул меня на подушку из травы, чтобы положить на лоб мокрый компресс. Только тут я увидел, что рядом стоят, сочувственно уставившись, оба профессора. Я едва вновь не лишился чувств — на это раз от того, какую глупость хотел совершить. Ещё больше отрезвил беспечно-насмешливый голос лорда Рокстона:       — Ну, дорогой мой, на сей раз вы были на волосок от смерти. Когда я бросился на ваш крик и увидел, что этот зверь откручивает вам голову и вы уже подняли все четыре лапки кверху, у меня, прежде всего, мелькнула мысль: «Нашего полку убыло!». Я даже промахнулся впопыхах, но всё-таки обезьяна бросила вас и сразу же удрала.       Я понял, что значу для него не больше любого другого. Конечно, как охотник, он не мог не стрельнуть в зверя, напавшего на человека, и поэтому неудивительно, что отмахнулся от моих сбивчивых благодарностей.       В дальнейшем мы решили, что благоразумнее всего будет пойти в индейское селение на скалах у озера. И вечером того же дня были столь радостно приняты маленькими краснокожими человечками, что даже пообещали вступить на следующий день в их войну с человекообезьянами.       Вечером на берегу озера я дописывал свой дневник и был даже рад, что толпа индейцев, а в большей степени — профессора не дают нам с лордом Рокстоном остаться наедине. Я сам старался держаться ближе к нашим учёным друзьям отчасти из-за неловкости после всего произошедшего, а отчасти — из-за соблазна всё повторить. Я старался не смотреть на лорда Джона и не думать о нём, старался сосредоточиться на завтрашнем бое или красотах озера и его обитателях. Лорд Рокстон несколько раз неоднозначно взглянул на меня, но я упорно игнорировал все его попытки завести разговор и даже спать улёгся меньше чем в шаге от профессора Челленджера. Слава Богу, столь насыщенный день подарил ночь без сновидений.       Я подробно описывал в моём дневнике дальнейшие события: отчаянный бой с человекообезьянами окончился полной победой индейцев. Человек завоевал своё главенство на плато, и мы теперь были в относительной безопасности, поэтому вернулись в лагерь, чтобы собрать оставшиеся вещи, дать указания нашему верному проводнику Самбо, который ждал на той стороне пропасти, а затем перебраться к озеру — в пещеры к нашим новым друзьям.       Та последняя ночь в старом лагере навсегда запечатлелась в памяти — она окончательно переломила мою жизнь.       Я, как и весь день до этого, старался не разговаривать с лордом Рокстоном и не смотреть на него, вытравливая все воспоминания и чувства.       Я долго сидел у костра, размышляя под уже привычные слуху научные споры наших профессоров. Лорд Джон ушёл спать раньше, и я должен был бы радоваться, что нет никаких угроз усугубить мой порок, но ничего не мог поделать с нелепой обидой на его равнодушие.       Профессора отправились спать, а я, вызвавшись быть первым часовым, всё ещё сидел, глядя на пламя, пытаясь отогнать навязчивые мысли о том, что отблески костра напоминают такие знакомые тёмно-золотые волосы.       — Вам не кажется, что мы всё-таки должны поговорить? — услышал я мягкий бархатистый голос у себя за спиной.       Я боялся смотреть ему в глаза, потому что тогда убедить себя в том, что я чувствую что-то преступное и отвратительное, скорее всего, не получится. А лорд Джон тем временем подошёл и сел рядом.       — Я думал, наши уважаемые светила науки никогда не отправятся спать. Нам многое нужно обсудить, мой мальчик.       — Что ещё обсуждать? — как можно холоднее и равнодушнее проговорил я. — Благоразумнее забыть тот инцидент. И вы, и я были в напряжении, взбудоражены произошедшими событиями и плохо могли контролировать свои тела…       — Вы предпочитаете представить всё в таком свете? — тихо спросил он.         — Конечно. — Меня захлестнуло отчаяние; слова, которые я старательно сдерживал, рвались наружу. — А вы? Что вы ещё от меня хотите? Позвольте мне хотя бы делать вид, что я всё ещё остаюсь джентльменом, вернее, хотя бы мужчиной, даже после того… После того, что вы сделали… К чему это? Если вам понадобится ещё нечто подобное до нашего возвращения в Лондон, я думаю, наши краснокожие друзья будут рады исполнить любую вашу прихоть, ведь после сегодняшней битвы вы для них бог…       Я вскочил на ноги, намереваясь уйти куда угодно: в лес, к озеру, на болота к птеродактилям, динозаврам, опасностям, гибели — ко всему, что способно будет отвлечь меня от этой невыносимой горечи и жгучего стыда. Но лорд Джон схватил меня за плечи и решительно развернул к себе.       — Я отвратителен вам? — спросил он, всматриваясь мне в лицо.       — Я себе отвратителен. Оставьте меня. — Я попытался вырваться, но он не ослаблял хватки и даже не отводил глаз.       — Мой мальчик, мне очень жаль, что в прошлый раз всё произошло так стремительно и неожиданно. Я был так рад видеть вас живым и невредимым, а вы были так настойчивы... Я просто не смог сдержаться, я ведь не железный. К тому же со всех сторон нас подстерегали опасности. Я понимаю ваши чувства, но при других обстоятельствах…       Он, улыбаясь, провел руками по моим плечам, одну руку отпустил на талию, второй коснулся щеки и потянулся поцеловать меня. В крови уже заиграло возбуждение, тело готово было ответить на ласки, но я резко отпрянул, вырвавшись из объятий, пытаясь в этот раз не терять рассудка.       — О Боже, чего вы добиваетесь? — почти закричал я, отходя на несколько шагов. — Чтобы я признался, что такой же содомит, как и вы? То, что я не смог побороть позывов своего тела, — это всего лишь потому, что я давно не был с женщиной. А вы? Да я для вас просто удобен! Ведь оба профессора слишком стары, а лондонские бордели далеко. Вы использовали меня однажды и решили, что не прочь повторить ещё? А у меня, между прочим, есть невеста…       Я никогда не умел сначала думать, прежде чем говорить. К тому же был зол, что опять присутствие лорда Рокстона разбивает вдребезги всю ту стену, которой я пытался отгородить свои чувства. Лорд Джон менялся в лице — казалось, что он меня сейчас ударит. Я отступил ещё на шаг. Но он быстро взял себя в руки, глубоко вздохнул и вполне спокойно прервал мою пламенную речь:       — Что ж… Пожалуй, не стоит так кричать, иначе разбудите профессоров, ведь вы бы не хотели, чтобы у нас были свидетели. Или это теперь ваш план — разоблачить мои пороки? Предать их порицанию какой-никакой общественности? Не волнуйтесь, я вам больше не буду докучать. А чтобы тело вас больше так предательски не подводило, намекните нашим краснокожим друзьям, что вам нужна женщина. Я думаю, они почтут за честь помочь вам — после сегодняшней битвы вы для них также герой.        Он развернулся и отошёл от костра, а я провожал его взглядом, с ужасом осознавая, что только что опять наговорил. Он действительно ведь больше никогда даже намёком не выкажет расположения ко мне — да и осталось ли это расположение? Что стоят сомнения, разрывающие душу, когда мне тяжело дышать, если его нет рядом? Когда лишь от его поцелуя так разгорается моя кровь? Что значит какая-то индийская женщина, да и даже Глэдис, если моё тело требует прикосновений лорда Джона, а моё сердце тянется к нему? И зачем я пытаюсь обмануть и себя, и его? Если не суждено возвратиться в Лондон, вновь войти в великосветский салон, где нужно придерживаться принятых обществом законов... Зачем цепляться за высокую мораль? Что ещё в этом диком первобытном мире, кроме моей собственной глупости, может помешать мне быть счастливым? Когда для счастья нужно только догнать человека, которого я только что вновь обидел. Даже если я всего лишь удобная кандидатура для удовлетворения его желаний, я могу быть с ним, могу сделать счастливым его — и от этого буду счастлив сам.       И, приняв решение, я в два шага обогнал его, взял в ладони его лицо, сбивчиво проговорив:       — Простите меня, я идиот.       И приник к его губам. Лорд Джон не ответил. Отстранил меня и проговорил печально:       — Юноша, ваши перепады настроения меня пугают. Вы опять пытаетесь сделать то, в чём обвиняете меня. Это мне, пожалуй, нужно искать от вас защиты.       Он отодвинул меня с дороги и пошёл дальше. Но я был не намерен так легко сдаваться — вновь обогнал его и вновь попытался поцеловать.       — Лорд Джон, даже если вы будете кричать и разбудите профессора Челленджера и профессора Саммерли, я признаюсь им, что содомит и мужеложец, но найду способ получить от вас прощение… И не только…       Он был настолько поражён, что даже открыл рот, чем я не преминул воспользоваться. Я никогда в жизни не чувствовал себя столь безрассудно смелым, как в тот миг, когда, прижавшись всем телом к моему возлюбленному, взялся за ремень его брюк. Но дальше я сделать ничего не успел, потому что оказался на земле с руками над головой и грозно нависавшим надо мной лордом Рокстоном. Сначала мне показалось, что он, наконец, настолько разозлён, что решил меня побить. Но в потемневших глазах не было гнева, а хриплый голос выдавал, что я добился результата.       — Кричать, мой мальчик, будете вы! И только попробуйте потом сказать мне ещё хоть слово о своей невесте или что это я склоняю вас к страшному греху!..       И он поцеловал меня. Я всегда сходил с ума от его поцелуев, которые заставляли забыть обо всем вокруг, словно с чужим дыханием внутрь попадала стайка бабочек и принималась летать, щекоча изнутри, даря мучительное наслаждение. А когда его губы спустились ниже, на шею, когда язык принялся вырисовывать замысловатые фигуры на моей груди, я из последних сил сдерживал стоны, стиснув зубы.       — Когда я думал о вас, всегда предполагал, что мы начнём с этого, — хрипло пробормотал лорд Джон, стягивая с меня брюки.       Я плохо соображал, о чём он, но когда его губы скользнули по животу и сомкнулись вокруг… О Боже! Думать и чувствовать одновременно оказалось совершенно невозможно. Поэтому сознание отключилось окончательно, и, когда я испытал наивысшее блаженство в моей жизни, сдержать крик не удалось. И, по-видимому, чересчур громкий, потому что в нескольких шагах от нас раздались голоса разбуженных профессоров:       — Что случилось? Обезьяны?       — Где вы, Мелоун? Вы живы?       Я медленно приходил в себя, осознавая, что я жив, но лежу без брюк и в расстёгнутой рубашке, не в силах сообразить, что ответить профессору Саммерли. А лорд Рокстон коварно улыбнулся мне и, облизнув губы, поднялся на ноги:       — Всё в порядке. Мелоун всего лишь кричит во сне, я уже сменил его на посту. Возвращайтесь спать. Профессор Челленджер, я разбужу вас через пару часов.       — Он точно в порядке? — услышал я обеспокоенный голос Саммерли. — Меня напугал его крик… Я подумал, что его утащил динозавр.       — Завтра и спросим, что ему снилось, — заявил лорд Рокстон. И мне отчаянно хотелось в этот момент ударить его, но всё ещё не было сил шевельнуться.       Когда профессора вновь вернулись к своим снам, он склонился надо мной и прошептал:       — Я же сказал, что вы закричите…       И вновь облизнулся. Меня словно пронзило током, когда я осознал, что произошло, и что именно слизнул со своих губ лорд Джон. Я почувствовал, что мои щёки заливает краска.       — Зачем вы это сделали? — с трудом справляясь с голосом, шепнул я.       — Я думал, вам понравилось. — Продолжая улыбаться, он лёг рядом в траву.       Я совсем растерялся.       — Да… Но разве мужчины такое делают?        — Если это доставляет удовольствие, почему нет?       Он нежно коснулся моего лица. И вновь поцеловал, легко касаясь губ, щек. Я снова терялся в ощущениях.       — Кстати, мой дорогой мальчик, — чередуя поцелуи, проговорил лорд Рокстон. — Вы и не догадываетесь, что я чувствовал, когда вы отправились в ту ночную прогулку, а я, не имея представления о вашей судьбе, вынужден был находиться в плену у обезьян. Молчите. — И он запечатал мне рот поцелуем, когда я хотел возразить, что вряд ли было бы лучше торчать в плену вместе. — А когда, два дня находясь рядом, я каждую секунду вынужден был себя сдерживать, чтобы не наброситься на вас, забыв об опасностях и уважении к чувствам наших профессоров, мне даже приходилось не смотреть в вашу сторону…       Внутри меня летало уже не две и не три стайки бабочек, а как минимум десять, и от этого в груди было так тепло, так хорошо и мучительно приятно. А он продолжал эту пытку: слова, выдыхаемые прямо в ухо, и легкие поцелуи.       — А вчера из-за вас крайне пострадало мое самолюбие. Я едва ли не впервые промахнулся, стреляя в эту чёртову обезьяну.       Я даже не нашёлся, что ответить на это нелепое обвинение. Лорд Джон медленно продолжал целовать шею, отчего по телу словно проходил электрический разряд.       — У меня в жизни так не дрожали руки, как в те моменты, когда приходится волноваться за вас. Вам не кажется, что вы мне за всё это что-нибудь должны?       — Вы хотите, что бы я так же?.. — с испугом спросил я, жутко смутившись и вместе с тем понимая, насколько глупо смущаться при данных обстоятельствах.       — Я не смею требовать настолько больших жертв, — усмехнулся лорд Джон. — И вновь так вероломно посягать на вашу мужественность — и что там ещё? Достоинство джентльмена?       Я смутился ещё больше, понимая нелепость его утверждения после всего, что он уже со мной сделал, но законы морали и нравственности казались теперь сущим пустяком по сравнению с тем, какое наслаждение дарили его губы и руки, какую радость я испытывал, имея возможность прижимать к себе этого человека.       — Я прошу только, чтобы вы признали, что вам нравится то, что происходит, и не изводили ни себя, ни меня дурацкими разговорами…       — Да, — прошептал я в его полуоткрытые губы. — Черт возьми, да…       А так как больше словами я ничего не мог выразить, я приподнялся, отстраняясь от его поцелуев, уложил лорда Джона на траву и теперь сам склонился над ним. На мне оставалась только болтавшаяся на одном плече рубашка, а он всё ещё был полностью одет. Я принялся исправлять эту несправедливость, покрывая поцелуями оголившееся тело, а лорд Джон сквозь зубы шумно, тяжело дышал, стискивая мои плечи. Я и забыл, что он так и не получил своей разрядки, заботясь о моём удовольствии, и это обстоятельство повлияло крайне возбуждающе, когда, коснувшись его бедер, я даже сквозь ткань брюк почувствовал жар и легкую пульсацию. Но вместе с тем я вновь растерялся, я не мог пересилить себя и коснуться чужого, идентичного моему органа, рассудок медленно напоминал, что эта страсть абсолютно противоестественна.       Но лорд Рокстон был уже слишком возбужден, чтобы дожидаться, пока я договорюсь со своей совестью. В одно мгновение я оказался прижат к земле его уже обнажённым телом, все возможные протесты были пресечены хищным поцелуем, затем я недоуменно ощутил, что, помимо языков, в нашем поцелуе участвуют ещё и пальцы. Сначала я не придал этому значения, сосредоточившись на твёрдости, упиравшейся в моё бедро, и ощущая, что отвечаю лорду Джону тем же. Но когда те самые пальцы, оставляя мокрый след на теле, спустились к ягодицам, ко мне пришло понимание зачем, но от этого я только сильнее возбудился и, кажется, сам как можно шире раздвинул колени, потому что последнее, что я помню, прежде чем вновь с головой погрузиться в пучину блаженства, — усмешка лорда Джона. Его едва сдерживаемый стон и мой крик, который, на этот раз, скорее всего, разбудил бы не только профессоров, но и индейцев на той стороне озера, были задушены поцелуем…