Тайные главы из дневника Нэда Мелоуна

      Та ночь была нашей первой, но далеко не единственной. И даже не самой лучшей. Ведь с каждым разом я чувствовал себя всё смелее и раскованнее, уже не задумывался о морали и общественном мнении, всецело отдаваясь чувствам, даря и получая взамен необыкновенные ощущения. И, хотя в моей памяти осталось каждое мгновение, каждый час, проведенный с лордом Рокстоном, выше моих сил вновь бередить эти сладостные воспоминания…       Три недели, проведённые на загадочном, далёком от цивилизованного мира плато, были самыми счастливыми в моей жизни. Дни, полные удивительных открытий и приключений, невероятные по красоте места, чудесные летние вечера — всё, о чём я писал в путевом дневнике, было, бесспорно, прекрасно, но ничто не могло сравниться с теми лунными ночами, когда, отбросив все запреты и мысли, я погружался в пучину своих чувств. Днём мы с лордом Джоном редко оставались наедине, а шокировать профессоров было бы чересчур грубо. Если даже я с трудом принимал всё, что происходило между нами, то каким потрясением оказалось бы для них известие об истинной природе наших отношений? Раем для меня навеки останется та небольшая пещера, которую мы делили с лордом Рокстоном после переселения в деревеньку индейцев. Он, уверенно заявив, что научные споры наших друзей крайне надоели ему, как и, он полагает, мне, оставив Саммерли и Челленджера довольно обиженными, устроил наше жилище в стороне от них.       Я бы с радостью отдал и все блага цивилизации, и теперешнюю известность, и перспективы, лишь бы ещё хоть немного продлить то время. Подробности нашего спасения были изложены мной чересчур жизнерадостно для газеты, чтобы никто не заподозрил, что я меньше всех желал бы расставаться с нашим Затерянным миром — хотя не столько с ним, сколько с тем, что он мне подарил. Последние записи дневника давались мне с огромным трудом, я следил за каждым словом, старясь не выдавать истинного отношения к лорду Рокстону, и поэтому по возможности вообще старался упоминать о нём как можно меньше. Но описывать свои восторги по поводу возвращения домой, когда испытываешь только невыносимую тоску… Кажется, я достиг невероятного мастерства в своём ремесле.       Первые минуты, когда на выходе из спасительного тоннеля показалась луна и джунгли, непохожие на столь привычный пейзаж, я испытывал только радость и предвкушение скорого возвращения домой. Но в первый же вечер в шумном лагере пришедшей на помощь экспедиции индейцев с Амазонки, я понял, чего я лишился, когда, легонько коснувшись плеча лорда Джона, спросил, где мы сегодня устроимся на ночлег, а он обернулся и без обычной улыбки ответил:       — У костра, конечно, юноша. Думаю, вам стоит попросить одеяло у индейцев: кажется, своё вы забыли на плато.       Конечно, моё одеяло осталось на плато, я про него и не вспомнил, потому что привык согреваться в объятиях моего возлюбленного или, в крайнем случае, под его одеялом-пончо. Но я сначала не понял, что он имеет в виду, решил, что это намёк, поэтому, улыбаясь ещё шире, шепнул:       — Да, вы правы. Наши друзья вряд ли поймут, если я вновь буду искать спасения от холода у вас при свете десятка костров… Придётся потерпеть до гостиницы или корабля. Хотя, быть может, вы желаете прогуляться по лесу?       Но его взгляд оставался непроницаемым, а тон, с которым он произнёс следующую фразу, словно окатил меня ледяной водой:       — Эдуард, я думаю, не стоит больше продолжать наш с вами… образ жизни. Скоро мы вернёмся в Лондон, и, как вы однажды правильно заметили, общество не приветствует подобных отношений. К тому же, насколько я помню, вас ждёт невеста. И у меня в Англии… несколько другая жизнь.       Я стоял, словно оплеванный, постепенно понимая смысл сказанных им слов. Конечно, меня ждёт Глэдис, и узнай она… Узнай хоть кто-то из моих друзей… Вся жизнь и карьера были бы навсегда загублены, а моё имя — покрыто позором. Почему же меня больше пугает это «у меня в Англии другая жизнь»? А на что я надеялся? Лорд Джон ни разу не утверждал обратное, никогда не давал мне обещаний. И всё же в глубине души, мечтая о возвращении домой, я представлял, что мы будем вместе в любом случае, что-нибудь придумаем, лорд Джон придумает. Я нашёл бы слова, чтобы объясниться с Глэдис, и я был готов бросить всё ради своей любви — но с чего я решил, что лорд Джон бросит всё ради меня? Я смел надеяться, что он меня любит?.. Конечно, в Лондоне у него была своя жизнь, свои друзья. Или, скорее, друг? Кто-то, кто был ему близок не потому, что оказался единственным подходящим кандидатом в дремучих джунглях. Тот, о ком он, может быть, думал рядом со мной… Кого заменял я? Злости не было, как и обиды за то, что он открыл во мне этот порок. Осталась только горечь, и она съедает меня изнутри, горечь заставляет писать эти строки, которые ещё до утра съест огонь.       В тот вечер, перед тем как уйти, лорд Джон сказал мне ещё кое-что, что въелось в сердце обжигающей болью:       — Полагаюсь на вашу порядочность, вы ведь не станете распространяться о наших отношениях? Впрочем, это не в ваших интересах. Со своей стороны смею вас уверить: при последующих наших встречах, которые, к сожалению, не скоро получится свести на нет в силу нашей теперешней популярности, я ни словом не напомню вам о произошедшем.       Это ясно показало, что наши с ним отношения могли быть возможны только на плато, да и возникли они, потому что он был уверен, что не сможет вернуться домой. А теперь он и видеть меня не хочет. А для меня мучение — видеть его, видеть и понимать, что никогда не смогу больше коснуться его, поцеловать или даже заговорить с ним менее официально, чем принято.       Завтра состоится заседание в Зоологическом институте, на котором мы будем представлять отчёт об экспедиции. А вечером я намерен отправиться к Глэдис, чтобы официально получить согласие на брак. Может быть, по отношению к ней это нечестно, я ведь уже не люблю её, но в любом случае постараюсь стать для неё хорошим мужем — героем, как она и хотела. И, может быть, со временем мне удастся вытравить из сердца эту пронзительную, щемящую боль от настоящей, но запретной, предосудительной и совершенно безнадёжной любви.