За углом начинается рай...

Иногда она действительно уставала бояться. Складывалось такое впечатление, что самое плохое в её жизни уже давно успело случиться, а всё, что придёт спустя секунду, окажется лишь бледной тенью прошлого. Почему-то Гроттер казалось, что сейчас, за ближайшим поворотом, не будет совершенно ничего значительного, разве что она наконец-то столкнётся с очередной тенью в виде себя-самой, и та поглотит испуганную, вымотанную Татьяну и заменит её новой, более живой. А потом та тень тоже погибнет в попытке сразиться с проклятым Бейбарсовым, и инквизитор запросто растерзает на мелкие кусочки то, что осталось от его прелестной пленницы. Может быть, от этого станет только хуже. Она отчаянно верила в то, что облегчения уже точно никогда не будет, даже если слишком сильно о нём мечтать. …Таня опустилась на кровать, сжала тонкими пальцами своё серое, непригодное платье, от которого, казалось, тоже устала. Оно не считалось до конца подходящей униформой замка инквизитора, но, по крайней мере, отражало её внутреннее состояние – ту серость, что ещё и смешивалась с оттенками пламени. Казалось, предатели теперь все. И родные родители тоже, хотя, может быть, она могла оправдать маму в каком-то уголке собственного сознания. Отец казался чем-то ужасным – тоже, как и прочее. Всё просто вспыхнуло тем инквизиторским пламенем, в котором должна была сгореть и она сама, а теперь не осталось ни единого шанса бороться с подступающим к душе мраком. Громко скрипнула дверь. Наверное, в замке инквизитора могли смазать петли, но он предпочитал не тратить на это время – пусть лучше пленники узнают раньше о том, что явился последний человек, которого они хотели бы видеть. - Жива? Девушка едва заметно кивнула. Смотреть в чёрные, ничего не отражающие глаза инквизитора показалось кошмарным наказанием, и она не стала поднимать голову в страхе увидеть что-то слишком ужасное для себя. Может быть, просто опасалась, что в одно мгновение не выдержит. Мужчина присел рядом, и Таня неловко, вопреки тому, как должна поступить, отшатнулась от него. Усмешка на губах Бейбарсова стала уже чем-то привычным, и Таня даже заставила себя не жмуриться и немного унять дрожь в руках. Может быть, следовало просто довериться ситуации и не думать о том, на что способен отвратительный маг – инквизитор, которого она боялась больше всего на свете. - Вашими молитвами, - наконец-то сухо отозвалась она, старательно отодвинувшись ещё не несколько сантиметров. - Ну, как видишь, стараюсь, - пожал плечами Глеб. Игрушка или нет, но рыжеволосая казалась ему интересной; достаточно интересной для того, чтобы не вызывать раздражение, как остальные бездарные. Может быть, именно потому она доселе была жива, может быть, именно по этой причине он и постарался отыскать в ней корень этого необычного отношения и всё-таки разглядел то, что так старательно прятал отец. Нельзя было назвать рыжеволосую окончательно лишённой магической силы; к волшебству она не имела, казалось бы, ни единой способности, но какая-то немая сила затаилась в этих кудрях, в зелёных, словно сочная трава, глазах… Что-то пряталось в ней, необычное и таинственное. Рыжеволосые не бывают бездарными; это правило заставляло радоваться каждого родителя, когда ребёнок рождался с огненной шевелюрой. Казалось, даже близкого оттенка, даже одного рыжего волоска было достаточно для того, чтобы волшебство билось в груди девушки или парня с невообразимой силой. Прежде бездарные так вытравливали их – и зеленоглазых тоже. Крики "ведьма" или "колдун" появлялись не на пустом месте, и то, что Гроттер должна была стать первым исключением из правил, могло означать очень многое. Глебу показалось, что сжечь её было бы кощунством. Ещё тогда, когда её, хрупкую и перепуганную, притащили к нему в кабинет – она бы пошатнула многовековую веру, уничтожила бы саму суть инквизиции. И, может быть, в тот момент это было не только прихотью заинтересовавшегося девчонкой мужчины, а и политической игрой, шагом в неизвестность. Бейбарсов всегда испытывал интерес к науке; к нынешнему раскладу карт его привело собственное любопытство. - Чего бы ты хотела сейчас? Вопрос прозвучал с его стороны неожиданно. Вкрадчивый, бархатистый голос вызывал у Гроттер очередные приступы страха и дрожи, но она постаралась посмотреть ему в глаза как можно более гордо. Она ещё совсем ребёнок, даже если этот ребёнок переступил через черту совершеннолетия. - Я не собираюсь умолять вас о милости, - в словах не было так уж много неподдельной гордости, но всё же уверенность в том, что она не сдастся, пробивалась сквозь дрожь страха. - Я не предлагаю тебе умолять, - хмыкнул Бейбарсов. – Бездарные так себя не ведут, конечно же, но сделаем для тебя исключение, - он подтянул её к себе одним коротким рывком. – Скажи мне, чего ты хочешь. Я предложу тебе свои условия. Может быть, они тебя устроят. - Мама… Она запнулась. Договаривать не было смысла; у неё и так будто бы на лбу начертано отчаянное желание быть рядом с мамой, хотя бы раз обнять ту, что породила на этот свет бездарное дитя. Естественно, ни единого упоминания об отце. Это девушка считала справедливо лишним; после совершённого недавно сожжения она уже не верила во всё до конца, и Глеб был даже рад подтвердить, что она вполне правильно сопротивлялась тому, что люди величали прописными истинами. Маленький, испуганный ребёнок. Удивительно; когда родня пыталась защитить своё дитя, нарушая законы, она старалась убедить ребёнка в том, что тот совершенно нормален, что в нём нет ни капли противозаконного или страшного. Тут же Леопольд Гроттер умудрился вселить в свою дочь отчаянную веру в то, что она лишняя в обществе, бельмо в его глазу. Но… Но при этом не попытался выдать её власти и поступить так, как следовало бы по закону. Он нарушил всё, что только мог, но – каким-то странным образом превратил своего ребёнка в смесь комка страха и стержня гордости, почти граничащего с самоуверенностью. Последнего ей определённо не хватало, наверное, из-за случившихся событий, но Бейбарсов предпочитал не вспоминать события, случившиеся будто бы ещё пару дней назад. - Ты хочешь увидеть свою мать или всю семью? – голос звучал почти по-деловому. Бейбарсов протянул руку, осторожно убирая непослушную прядь с её лица. Девушка вынудила себя сидеть прямо и смотреть с гордостью, хотя бороться в таких условиях – это предельно глупо. - Маму. Но если речь идёт об очередной вашей уловке… - она запнулась. – То не стоит. - Придвинься ближе. Она была умна. Даже не так – может быть, в её образовании и существовали зазоры из-за отсутствия магии, но логики и способности подловить на слове хватило. Конечно же, Гроттер понимала – некромаг может пообещать встречу с матерью и на том свете. Но ей та хотелось увидеть Софью, что постепенно это желание затмило здравый смысл и строгую уверенность в том, что она никогда ни о чём не попросит этого человека. Он приобнял её за талию, притягивая к себе – довольно грубо, но с коротким, едва заметным оттенком нежности. Вновь убрал всё тот же рыжий надоедливый локон и подался ближе к ней, всматриваясь в зелёные глаза. Страх. Гордость. Ненависть. Отвращения, впрочем, в ней не было; будто бы единственным чувством, что Гроттер сумела в себе победить, оказалось именно оно. - Я приведу к тебе твою мать, если хочешь. Всё честно, никаких уловок и пыток, вы пообщаетесь, а потом она уйдёт домой. Завтра. Таня кивнула. В безопасности она себя не чувствовала, верила ему очень слабо, но маг привык держать слово. Об этом прекрасно знали все в городе, и Гроттер посчитала, что её случай не станет исключением или поводом разрушить народное доверие. Хотя… Маму тоже могут сжечь. За покрывательство, за то, что не донесла на собственную дочь, что прятала её от мира. За вред, что принесла магическому обществу за годы жизни Татьяны. Всё это сплеталось в один сплошной клубок, отменить который не в силах даже самый могущественный на свете маг. - Что я должна сделать? – спросила девушка. На сей раз она уже не пыталась его оттолкнуть, будто бы смирилась, что прикосновения неизбежны, и когда Бейбарсов рывком притянул её к себе, только тихо вскрикнула. В зелени глаз вспыхнула короткая искра понимания. Было видно – больше всего на свете девушке хотелось отказаться, оттолкнуть его от себя, чтобы проклятое принуждение окончательно утеряло свой смысл. Может быть, она просто боялась боли. …Поцелуй затянулся. Страсти в нём не было – скорее затянувшаяся, с солёноватым привкусом агония, которой она так боялась. Это даже потеряло собственную прелесть в подобной форме, может быть, потому, что повиновение вытеснило более-менее острые ощущения. - Я зайду к тебе как-то вечером, - Бейбарсов отстранился от неё. – Приведу твою мать через несколько часов. - Вы… - Считай, что только что ты заплатила аванс, - он покинул комнату без единого дополнения, не приказав оставаться на месте, но стандартно заперев дверь на несколько заклинаний.

***

Софья Гроттер казалась не просто бледной, а похожей на ходячую смерть. Может быть, именно потому Таня изначально испуганно отшатнулась от неё, а теперь внимательно, пристально смотрела в глаза матери, будто бы пытаясь понять, что делать дальше. Бледная, потускневшая мать присела напротив неё, сжала ладони и зажмурилась, словно умоляя о прощении. Таня не могла проронить ни единого слова – горло сжалось от непонятного происхождения боли, и Гроттер показалось, будто бы её сердце банально выкорчёвывают из груди. Ей хотелось бы, чтобы всё прекратилось, но девушка была не в силах совладать с неизвестным, но таким же страшным чувством. - Тебя пытают, доченька? – Софья протянула руку и провела кончиками пальцев по её щеке. – Тебе больно? - Всё в порядке, мама. Со мной всё в порядке, - Таня устремила взгляд куда-то над нею, пытаясь понять, зачем вообще инквизитору понадобилось проявлять к ней доброту. – К вам отправляли кого-то из инквизиции? Вас допрашивали? Она задела рукав матери, и Софья плотнее сжала губы, чтобы не зашипеть от боли. На правой руке виднелся тонкий длинный шрам, словно женщину с силой огрели плетью. - Это они, да, мама? – Таня попыталась закатать рукав, чтобы посмотреть на то, насколько сильно навредили матери, но Софья отрицательно покачала головой. - Нет, девочка моя. Не переживай. Верховный Инквизитор никого к нам не направлял, всё в порядке, - она покачала головой. – Он не причинил нам совершенно никакого вреда в физическом плане. - Но… Софья вновь упрямо покачала головой. Ей не хотелось разговаривать, не хотелось упоминать о том, сколько всего натворил дражайший супруг, не хотелось поведать очередную длинную, страшную историю о том, что дочка просто родилась не в той семье. - Ты должна запомнить, - Софья погладила дочь по рыжим волосам. – Такие, как ты – это символ магии. Вас сжигали в прошлом, сжигали за то, что вы посмели родиться не такими, как они, как все остальные. Ты – прирождённая ведьма, а случившееся – всего лишь досадная оплошность. Таня сглотнула. Слёзы комком подступили к горлу, но она попыталась из сдержать, чтобы не расстраивать мать. Софья обняла её за плечи, осторожно, словно боясь задеть раны, а после рывком притянула к себе и прижала к груди, не позволяя высвободиться из плотного кольца рук. Гроттер-младшая сдавленно всхлипнула, а после, сжав воротник маминого платья, разрыдалась. Было больно – в душе, не физически. Слёзы опустошали, а не приносили облегчение, и девушке казалось, словно её выворачивали наизнанку, пытаясь вытряхнуть хотя бы несколько слезинок. Немного, чуть-чуть. Мать гладила её по голове, старательно успокаивала, будто бы умоляла не делать глупостей. Она отчаянно пыталась передать дочери мысль, которую не могла произнести вслух. - Придёт день, - совсем тихо прошептала она, - и ты станешь той, кем даже не мечтала. Просто надо немного потерпеть. Таня всхлипнула ещё громче, а после отрицательно замотала головой, словно пытаясь отрицать истину, но Софья не могла рассказать ей всё. Она не имела права даже предупредить дочь – только пыталась успокоить её сейчас, осторожно поглаживая по голове и будто бы убирая все причины рыдать.