За углом начинается рай...

Она была неимоверно рада встрече с матерью, разумеется, но нынешнюю грусть это ни капельки не отменяло. Теперь, когда Софья Гроттер уже ушла, а Татьяна осталась наедине с размышлениями и чем-то ещё, отнюдь не весёлым и счастливым, она походила на истинного призрака. - Бездарная, - презрительно фыркнул Бейбарсов, замирая на пороге. - Я очень надеюсь, ты готова? Она даже не спросила, к чему именно, ведь все прекрасно знают, что долги надо отдавать. А она однажды поклялась отдать ему свой собственный - и теперь понятия не имела, за что хвататься и как сбежать от Инквизитора. - Готова, - наконец-то тихо выдохнула Гроттер. - Что мне надо делать? Умереть? - Как смешно, - фыркнул он. - Будто бы кому-то есть толк от твоей смерти! И вообще, что это за глупое убеждение в том, что каждый, просто-таки любой человек на улице желает тебе именно смерти? Глупо, смешно - мне невыгодно уничтожать даже бездарных, публично или нет. Ты идёшь? - он протянул руку. - Я долго ждать не буду, учти. И с такими, как ты, обычно разговор краток. Он так требовательно на неё смотрел, что Таня даже не решилась на ещё одно проявление гордости. Она послушно сжала протянутую ладонь, поднимаясь со своей кровати, и последовала за мужчиной, старательно делая вид, будто бы ей совершенно не интересно, чем именно она так провинилась или чем отличилась, что заслужила внимание самого Инквизитора. Она боялась даже его тени тогда, в далёком или не очень прошлом. В конце концов, самым большим кошмаром в жизни Татьяны Гроттер была именно Инквизиция, что всю жизнь следовала за нею по пятам и не желала отпускать ни на одно мгновение в то далёкое будущее, что у её сверстниц считалось счастливым. - Чем вам так не угодили люди без магии? - внезапно спросила она. Коридоры давили на голову своей серостью, он вёл её всё дальше и дальше, в неизвестные подземелья, и смириться с тем, что вскоре это станет её судьбой, было довольно-таки трудно. Интересно, что там? Ведь она уже однажды была в подвалах, однажды пережила их, зачем повторять бессмысленную пытку раз за разом, если можно просто уничтожить надоевшее существо? - Ведь это всё равно что ненавидеть инвалида! Человека, которому не повезло с силой, у которого не хватает чего-то... Чего-то важного, того, без чего жить так трудно! Зачем же издеваться? Разве в этом есть что-то весёлое? Он обернулся. Его горячие почему-то пальцы всё так же сжимали её хрупкую ладошку, а на губах появилась странная, почти издевательская улыбка. - А зачем убивать магов? Это всё равно что сжигать гения на костре, - пожал плечами мужчина. - Но от этого инквизиторы прошлого не оставляли нас в покое. За всё - особенно за боль и счастье, - приходится платить, так что... С одной стороны, страшно выглядит, а с другой, заслужили ведь. Она повела плечами. Звучало жутковато, но возражать не было сил. Они, к тому же, шли довольно быстро, спускались по бесконечной витой лестнице, игнорируя нормальный человеческий темп. Теперь-то Гроттер поняла, что это иные подвалы, не те, которых она боялась в прошлом, те, которых приходится страшиться сейчас. Готические картины на стенах, влага, что так и не смогла уничтожить произведения искусства, но старательно подбиралась к людям, сплошной холод и отчаянное желание поскорее сбежать отсюда - весь спектр чувств, который только можно представить себе в подобном месте. Глеб остановился у какой-то высокой двери, оббитой железом. Стоило только прикоснуться к ней кому-то чужому и, казалось, вот-вот выскочат самые настоящие ряды страшных шипов и очередного кошмара. Она так боялась, что не могла выдохнуть ни единого слова вопреки - не могла попрекнуть ему тем, что всё это походило на некоторое безумие, а не на что-то нормальное, адекватно-человеческое. Наконец-то дверь открылась. Бейбарсов равнодушно наблюдал за тем, как она медленно отползала в сторону, а после затолкнул Гроттер в помещение - и сам вошёл следом. Тут было так же серо и сыро, как и там, чуть выше, но только добавилось ещё и несколько столов - один пустой, второй заложенный непонятными приспособлениями. - Это пыточная? - неуверенно переспросила она, внимательно глядя на все те пузырьки с лекарствами или ядами, что покрывали всю поверхность одного из столов и занимали весьма серьёзное пространство в шкафу. - Нет, - отмахнулся мужчина. - Что за глупости посещают твою голову? Это всего лишь лаборатория. Садись. Она и вправду послушно заняла первый попавшийся стул, на который он указал, и поёжилась, будто бы действительно опасалась того, что случится через пару минут. Мало ли, что может быть - она не ожидала от себя того, что вообще окажется в подпольной лаборатории главы Инквизиции. Он перебирал пузырьки, даже не оборачиваясь на девушку, выглядел вполне нормально - как учёный с дороги. По крайней мере, именно на эту мысль наталкивала почему-то немного пыльная одежда, словно чёрная рубашка пусть и была свежей, но выдержала пару часов под солнцем и в пыли. Он взял наконец-то нужное ему снадобье, смешал с чем-то - девушка даже не увидела, с чем именно, но жидкость теперь пенилась и отливала перламутром при свете свечей, - и протянул ей. - Пей, - сухо приказал мужчина. - Но... - Гроттер отстранилась. Казалось, ничего более страшного он не мог и придумать - взять в руки это снадобье показалось ей самой большой пыткой на свете. - Ты обещала отдать долг за то, что повидалась с матерью. Пей, иначе я волью это в тебя силой. Поняла? Пальцы скользнули по холодной поверхности стекла. Сопротивляться не было ни возможности, ни сил, она будто бы в который раз убедилась в отчаянной жестокости своего мучителя, но кричать или спорить нет шансов. - Это яд? - наконец-то переспросила девушка, поднося уже пузырёк к губам. - Мучительно и страшно? - Долго и счастливо, - фыркнул инквизитор. Глеб, казалось, сгорал от нетерпения, желал увидеть, чем именно закончится эта дегустация, но девушка никак не могла решиться даже пригубить непонятного происхождения напиток. - Ну же! Она решилась. Тянуть всё равно не было никакого смысла, рано или поздно он бы обязательно заставил её это сделать. Так что рыжеволосая только шумно втянула носом воздух, а после залпом выпила всё содержимое пузырька. На вкус неожиданно снадобье оказалось сладким. Она провела языком по губам - ощущения были неимоверно странными. Она словно увидела мир в солнечных и прекрасных тонах - всё вокруг засияло, будто бы только что прошёл дождь, и радуга вокруг вспыхивала необыкновенными переливами. Девушка сделала пару шагов, словно надеясь увидеть что-то ещё не менее прекрасное, а после пошатнулась и едва ли не рухнула на руки своего мучителя. Глеб обнял её за талию - не так уж и осторожно, скорее грубо и требовательно, но Гроттер даже в голову не пришло оказать сопротивление, будто бы так и должно быть. Ладони пробежались по его плечам. Она остановилась, всмотрелась в чёрные глаза, будто бы тонула в них - и презрительная ухмылка на губах мужчины показалась внезапно чем-то весёлым, радостным, счастливым. Словно он никак не мог понять, почему доселе не замечал, какая у него прелестная спутница, а теперь осознал и никак не мог остановить себя в глупом порыве обнять её покрепче и никуда не отпускать. - Прелестно, - выдохнул он. - Я даже не мог представить, что оно подействует так... Понять, что именно мужчина имел в виду, девушке было не суждено. Он только подался вперёд и, прижимая её к себе, подарил грубый, требовательный поцелуй. Рыжеволосая сопротивляться не могла. Что-то в глубине души упрямо повторяло, что ей следует бежать, пытаться спастись от него, не видеть больше никогда в своей жизни, но нет. Не получалось. Она сопротивлялась тоже в сознании, мысленно отталкивала от себя, а на деле лишь безвольно обмякла в его руках. Бейбарсов смотрел на неё чуть затуманенными глазами - всё-таки, не всё потеряно. Ещё несколько эмоциональных встрясок - но вряд ли она сможет сегодня хоть что-то понять. Складывалось такое впечатление, будто бы сознание девушки давно уже было потеряно где-то, будто бы оно плыло в каких-то неизведанных далях, а теперь он видел только пусть не опустевшую, но всё же оболочку. Оболочка, так или иначе, оказалась безумно красивой. Бейбарсов не смог сдержать улыбку - она не могла не вызывать у него желание, не могла не притягивать к себе. Ведьма или нет, но игрушкой она была прекрасной. Мужчина с силой рванул воротник её стандартно белого, словно у невинной дуры, платья - Таня только глупо хихикнула в ответ, её тонкие пальцы переместились на его шею. Тонкая ткань поддавалась рывкам с лёгкостью - наряд валялся под ногами уже не бесформенной грудой, а горой тряпок, открывая прелестное обнажённое тело чужому взгляду. Она напоминала такую... Прелестную куклу, что становилось попросту тошно. Бейбарсов смотрел с интересом, нет, даже с маниакальным любопытством изучал взглядом - идеально белую кожу, идеально рыжие кудри. Она казалась такой ведьмой... Поразительно! Поразительно, как только у кого-либо хватило ума обозвать её бездарной? Поцелуй получился излишне страстным и злобным. Глеб, право, не желал причинять ей вреда, просто так получилось - рвано и дико. Она стояла, словно не могла заставить себя сдвинуться с места, едва дышала, ибо зелье заставляло задерживать дыхание, и уже ничего не смысла. Сознание и здравый смысл растворились там, на дне стакана, который он же ей и подсунул в качестве расплаты за один маленький, ничего не означающий для обыкновенной девушки должок. Увидеть мать, достаточно только подумать - что за глупости, требовать за это какую-либо плату, даже если речь идёт и не о деньгах? Он с силой повернул её к себе спиной - девушка только хватала ртом воздух, издала что-то тихое, напоминающее стон - смешно же, ну, смешно... Она действительно задыхалась, может быть, от своей собственной слабости. Глеб толкнул её вперёд - рыжеволосая сейчас всё равно ничего не смыслила. Просто красивая игрушка - ему нужна одна короткая эмоциональная встряска для неё, чтобы завтра результат не заставил себя ждать, или слова просто служат отличным оправданием для того, чтобы не скрывать собственное глупое желание? В конце концов, она стоит всего того, действительно стоит, пусть ему и хочется иногда сказать, что это всё элементарные глупости. Бездарная или нет, но она прекрасна. Стол был ледяным - даже он, сквозь пелену своего дара, чувствовал ладонями его холод. Таня тоже содрогнулась, пелена зелья постепенно спадала. На самом деле, только побочный эффект, для того, чтобы получить безвольную игрушку, он мог просто её зомбировать. На самом деле, вся прелесть в сопротивлении. В её глаза постепенно возвращалось понимание. Он не видел, но чувствовал, как новыми красками распускается глубокая зелень, как в далёком омуте трав наконец-то открывается новое осознание - но было поздно. Он надавил на её плечи - обнажённая грудь касалась ледяной стали, и девушка вздрогнула, вскрикнула, но не успела подняться и оглянуться, понять, что происходит у неё за спиной. Руки властно скользнули по спине, по позвоночнику, сжали ягодицы - ладонь с силой ударила по внутренней стороне бедра, заставляя раздвинуть ноги. Это отнюдь не входило в правила проведения ритуалов, и Бейбарсов отлично знал, что за самоуправство никто по голове не погладит. Но всё это элементарные глупости, когда ты в этой стране главный, а все остальные - грязь под ногами. Зелье всё ещё не позволяло Татьяне действовать быстро. Подняться, оттолкнуть его руки, попытаться воспротивиться - всё это несбыточными планами зависло где-то в пустоте, но совершить она ничего так и не смогла. Она даже не знала, текло ли время. Он вошёл в неё грубо, резко, не заботясь о том, что чувствовала девушка - казалось, мстил за какие-то старые грехи. Гроттер вскрикнула - Инквизитор только требовательно потянул её за волосы, заставляя запрокинуть голову, ещё сильнее свободной рукой надавил на плечи - грудь касалась ледяного металла, словно создавая контраст ощущений. Она даже не могла отрицать то, что это было приятно. Гадко, с какой-то стороны отвратительно - но тело не желало прислушиваться к моральной подоплёке. Сегодня сознание было где-то далеко и потеряло свою привычную важность - а Гроттер подавалась ему навстречу, прижималась к ледяной, не нагревающейся от тела поверхности стола, требовала продолжения - она даже не знала, как это объяснить. Она даже не знала, когда мысли окончательно утонули в волнах животной страсти.

***

Она действительно боялась открыть глаза, потому что прекрасно знала: не увидит совершенно ничего хорошего. Впрочем, понятия того самого хорошего давно уже растворились в воздухе, она по-прежнему хваталась за свои понятия морали и чести. Гроттер старательно отрицала то, что ей хотелось сбежать, немедленно повернуться к нему спиной и мчаться, так, чтобы без оглядки. Она боялась открыть глаза, потому что всё ещё стыдилась за то, что происходящее вчера ей... Понравилось? Не ей, разумеется. Разве что её телу, но в основном это не имело никакого значения. В основном, но только не сегодня - девушка старательно пыталась победить отвращение к самой себе и заставила себя открыть глаза и посмотреть на окружающий мир так, как полагается, а не со стороны, пытаясь смоделировать ситуацию. Здесь она ещё никогда не была. Привычно чёрные, неимоверно мрачные покои инквизитора давили на подсознание - она видела только сплошные пятна перед глазами и старалась сопротивляться тем мыслям, что набатом били в голове, но получалось из рук вон плохо. Девушка и поднялась бы сейчас, и сбежала, но почему-то не могла. Она не была одета, разумеется, только не после вчерашнего. Одежда не валялась комком - нет, новое платье, замена тому, что было прежде, висело на спинке стула, и девушка скосила на него взгляд, старательно отрицая то, что цвет в очередной раз оказался приторно белым, словно в распоряжении Инквизитора не было ткани иного цвета. Издевательство, естественно. Рыжий и красный - цвет магии, и она, рыжеволосая, бездарна. Белый - цвет невинности, но... Разве не она вчера с охотой ощущала в себе постороннего мужчину, разве не она в полубреду шептала что-то, что явно нельзя было истолковать как порыв невинной девы? Она была противна сама себе. Девушка села. Некромаг, казалось, забылся наконец-то в страшном сне - по крайней мере, он не шевельнулся и не открыл глаз, когда она поднялась и потянулась к платью. Тело ещё вспоминало, как его пальцы дёрнули за очередные нити, пытающиеся удержать этот жалкий кусок ткани на её исхудавшем за последнее время теле. Она должна была остаться. Разумеется, если следовать правилам - она должна была остаться тут, дождаться, когда проснётся Магистр, а после отправиться туда, куда он скажет. Но - не могла, потому что горло сдавливало от тотальной несправедливости, перед глазами мир шёл пятнами, а ненависть клубком застывала в горле. Она оглянулась в поисках чего-то важного, словно ждала неизвестного предмета, что вот-вот свалится на голову. В мыслях крутилось только одно слово - "бежать". Дико логичная реакция, разумеется, но если она уйдёт, то назад дороги не будет. Ключи лежали на тумбочке. Гроттер смотрела на них, словно взгляд её приковали к глупой связке, пыталась совладать с собственным дыханием - и с мыслями о том, что сжать их в руке будет до боли приятно, тоже. Она ведь не может, не может просто так нарушить остаток законов ради собственного побега, потому что это уж точно не закончится хорошо. Наконец-то, шумно выдохнув воздух, Таня сжала связку в руке. Холод металла, такого же заколдованного, вечно ледяного, заставлял краснеть - мысли в голове кружились, будто бы в сплошном коловороте, и она просто отчаянно пыталась не поддаваться ничему из того, что происходило у неё в голове. Удивительно, но вчера ночью Бейбарсов даже не закрыл за собой дверь. Тане оставалось только осторожно выйти на свободу - тихонько, не гремя ключами, которые сжимала в кулаке. Их было великое множество - железные, бронзовые, один маленький, серебряный, кажется, и множество огромных. Не от комнат, разумеется, все, кроме того, из драгоценного металла. От чего-то более важного. От тюрьмы. Вспомнился Ванька. Его огромные синие глаза, жалобный взгляд, словно Иван умолял её вернуться - когда его утаскивали в тюрьмы, клянясь, что вот-вот он погибнет, Валялкин переживал больше о девушке, чем о себе самом. Почти без магии, почти без дара, без всего, что держит на этом свете - он был безмерно жалок, да ещё и так сильно устал от всего, что окружило их сплошными волнами сознания, что попробуй выберись на свободу. Гроттер шагала по коридору неуверенно, пряталась в каждой удобной тени, лишь бы только не попасться на глаза прислуге. Те пусть и делают вид, что сочувствуют её горю, разумеется, примут сторону Магистра Инквизиции - это логично, а он ещё и Верховный, никто не посмеет покрывать беглянку. Они не то что не помогут - даже не заставят себя умолкнуть на пару дней, чтобы она могла спрятаться, оказаться как можно дальше. Но было ещё слишком рано. Солнце только-только поднималось, а поскольку день обещал быть пасмурным, а небеса затянули сплошные тучи, то света от пары лучиков хватало только на то, чтобы не падать каждый день. Она вновь спускалась по длинным лестницам, касалась рукой противоположной стены и ориентировалась по вспыхивающим то тут, то там факелам, считала их на каждом повороте и вжимала ногти в кожу, будто бы надеялась на то, что кровь, если она потечёт, смоет все её грехи. Стражник спал. Удивительно - он даже не пытался защищать "опасных преступников", что таились в камерах. Естественно, ведь Инквизитор знал, для кого эта тюрьма, а значит, осознавали сие и остальные. Он никогда никого не жалел, особо тут никто не задерживался, а те, что оказались за решёткой, в основном только ждали смертного часа. Не владеющие магией люди, что они могут сделать плохого? Безногого, глухого, слепого в этом государстве исцелят, если не Инквизитор - разве он способен? - то лекари. А бездарного даже никто не пожалеет. Но Таня помнила об осторожности. Помнила, что должна быть внимательной и тихой, что не может выпустить того мужчину в старых лохмотьях, ту пожилую женщину, что забилась в угол темницы. Они все поднимут крик, они не станут ждать того момента, пока она откроет двери, потому что боятся. Словно есть что-нибудь хуже, чем смерть от сожжения!.. Да это самая большая пытка, которую только могли придумать бездарные в прошлом - ради магов придумали, ради магов они сгорали теперь на огромных площадях, сопровождаемые взглядами одарённых. Ведь если ты бездарен, значит, в тебе течёт кровь прошлых инквизиторов, тех, против кого работала нынешняя машина. Истребить... Потому что народ должен против кого-то бороться. Потому что всегда надо кому-то мстить, потому что... Потому что так будет правильно. ...Ванька, измученный, но не забившийся в угол, сидел в предпоследней камере. Его синие глаза ещё больше запали, руки истончились, черты лица напоминали дорогую, но очень уставшую маску. Казалось, Валялкин иссыхал изнутри - эти стены мучили бездарных, а он был на грани, и магия в нём рвалась на свободу от этой предельной несправедливости, котторую так старательно поддерживал верховный инквизитор. Которую проповедывала отвратительная держава. Даже волосы его - и те выцвели, и вместо пшеничного Татьяну встретил почти седой. - Ванечка!.. - выдохнула она, бросившись к прутьям. Стражник зашевелился, но не встал, вероятно, видел десятый сон и не планировал прерывать его на такие глупости, как пленники. Кто может открыть эти двери, если ключи есть только у Бейбарсова? А Глебу перечить в этой стране, в этом мире никто не имеет права, его слова - закон, его действия - пример для подражания, даже если он прикажет испепелять младенцев, чтобы человечество окончательно свалилось в пропасть. - Таня... - Валялкин просовывал руки сквозь прутья, пытаясь поймать её за запястья, обнять хотя бы так, сквозь преграду. - Жива, ты жива! - Тише! - она прижала палец к своим губам, а после показала ему ключи. - Я сейчас выпущу тебя отсюда, и ты сбежишь, а я вернусь, притворюсь, что ничего не было... Ты должен, должен жить!.. Он отчаянно мотал головой - нет, ему слишком поздно спасаться. Это она должна уйти, пока её не разорвали на кусочки и не уничтожили, это ей стоит бежать как можно дальше, пока Инквизитор не вернулся со своим страшным наказанием в качестве костра. Но Гроттер отговорить было слишком трудно. Она уже успела открыть его страшную клетку, а теперь распахнула и двери, даже не подумала о ключах, так и оставила их в замочной скважине. - Беги, - выдохнула она. - Немедленно беги. - Нет, - отрицательно покачал головой Валялкин. - Только с тобой. Мы уйдём отсюда вместе, вдвоём, и никакой Инквизитор не сумеет нам помешать. Никто не сумеет! Это звучало слишком патетично и громко, Таня знала, что уже поздно спасать её, хотела рассказать о том, как она порочна и отвратительна, о том, что она давно уже продалась за собственную шкуру, но не смогла. Валялкин говорил слишком убедительно - слишком убедительно для того, чтобы она не кивнула и не помчалась за ним в поисках лучшей судьбы - и практически стопроцентной гарантии гибели.