За углом начинается рай...

- София, ты просто не понимаешь, - Леопольд покачал головой, пытаясь бороться с собственной грустью – это было безумием, отправляться к самому Магистру для того, чтобы выпросить у него жизнь для собственной дочери. Таня словно стояла перед глазами – испуганная, несчастная, пытающаяся прорваться к матери и ни словом не вспомнившая о нём, об отце. Складывалось такое впечатление, словно девушка и вправду даже думать о нём не собиралась, словно боялась даже посмотреть в глаза и… Считала предателем. Гроттер всегда неоднозначно относился к дочери – он сильно любил её, но при этом никак не мог простить отсутствие Дара. Наверное, Леопольд просто слишком хорошо знал, что когда-то его дочь всё равно попадёт на костёр, а поэтому пытался не привязываться к ней, дабы не ощущать той самой раздирающей боли, которая преследовала каждого из родственников погибших. Он боялся; да, именно боялся, страшился того, что может потерять Таню, и поэтому отчаянно отталкивал её от себя, а после пытался заставить сам себя не относиться к ней так, как получалось. Леопольд не мог не любить родную дочь, но не мог заставить себя пояснить ей, что рано или поздно счастливая жизнь всё равно закончится, и ей придётся сгорать на костре. Тогда с дочкой разговаривала София, глотая слёзы – жена никогда не сопротивлялась собственным чувствам и не могла прислушаться к словам мужа. - Это ты не понимаешь! – воскликнула женщина, заправляя рыжую прядь за ухо и прикрывая на мгновение глаза. – Пойдём! Младшая дочь осталась дома – сейчас Софья даже спокойно смотреть на неё не могла, на своего единственного ребёнка; она отчаянно ждала возле костра дочь, чтобы сказать ей хотя бы слово, но с каждой минутой надежда всё больше и больше оживала в душе женщины; Татьяна в этот день так и не явилась на эшафот. Женщина знала – Тане было бы больно ещё и потому, что окружающие получали удовольствие от боли тех, кто сгорал на костре; это ненормальное развлечение всегда было любимым в их сумасшедшем мире. - Проходите, - сухо промолвил стражник, посторонившись, и София, кивнув мужу, отправилась в кабинет – заранее зная, что ничего не сможет добиться. Скорее всего Магистр не промолвит даже сухого "сожалею", зачитывая вслух свой приговор. - Здравствуйте, - поздоровалась София – Леопольд лишь склонил голову; он достаточно неплохо знал Магистра, вот только тот редко запоминал, как зовут его подчинённых. - Здравствуйте, - Бейбарсов окинул посетителей довольно обыденным взглядом, а после вновь посмотрел на женщину – она была очень похожа на Таню, поэтому Глеб практически сразу понял, кто именно перед ним стоит – зрительная память у Магистра была хорошая, если он вообще хотел запоминать того, кто стоит перед ним. Гроттер же с головы никак не шла. - Мы пришли спросить о нашей дочери, Татьяне Гроттер, - начал Леопольд, немного недовольно и расстроенно покосившись на жену, словно пытаясь уговорить её забыть об этой дурацкой идее и не думать больше о том, чтобы вытащить дочь. – Мы сегодня не видели её на костре. - А что, возникало такое желание? – хмыкнул Глеб, а после, неопределённо махнув рукой, протянул. – Она не горела бы перед всеми. София покосилась на Магистра с некой надеждой, а после моментально опустила глаза – сейчас, скорее всего, их попросту выставлят за дверь, напомнив на всякий случай, что не стоит злить человека, который правит всем этим прогнившим местом. Была бы возможность – Софья с радостью переменила бы каждый закон и собственными руками разорвала бы Бейбарсова, столь нагло смотревшего на неё и ещё и ухмыляющегося; уничтожила бы убийцу её дочери – но у неё осталась ещё младшенькая, которую надо ещё вырастить и не дать забыть, что ради всего этого умерла её старшая сестра; жаль, но малышка никогда не любила Таню, даже откуда-то, наверное, с улицы притащила это гневно-презренное "бездарная; жаль, Леопольд запрещал жене отучить свою дочь от этой привычки; жаль, самой Тани, скорее всего, вот уже несколько часов нет на свете. Или есть? Была бы возможность – Леопольд бы сам отправился на плаху или покончил бы жизнь самоубийством, передав Дар своей дочери; была бы возможность – вытащил бы с того света, воскресил, бросился бы за нею в пламя и вызвал бы на дуэль Магистра, остановившегося напротив них; жаль, не может, потому что надо ещё вырастить младшую и спасти жену. Жаль, но они обязаны жить дальше. - Она ведь никогда не делала ничего плохого! – воскликнула София, сжимая в руке тонкую шаль – Таня потратила на неё невероятно много времени, пытаясь сделать достойный подарок матери. Леопольд помнил, как дочь старательно выплетала это изделие, помнил, как оно шло Софье и повторял про себя, что без магии это было бы куда лучше, пытаясь убедить самого себя – его старшая дочь совершенно бесполезна. Младшая могла сотворить подобное за несколько минут, старшая потратила недели, но… Вложила душу. Леопольд даже в самом страшном сне не мог представить себе, что его дочь, его любимая-но-ненавистная рыжеволосая дочурка попадёт в руки Магистра; верил в то, что она умрёт как-то совершенно иначе, что всё будет хорошо, что всё будет прекрасно, идеально, что… Что она проживёт всю свою жизнь от начала до самого конца, что на её пути не возникнет огромного кострища, которое преследовало девушку в снах. Когда-то, ещё когда она была достаточно маленькой, Софьи не было дома – женщина рожала, а для этого нужна была квалифицированная помощь, Леопольд сделал отчаянный шаг – пытался пояснить Тане, что будет, если о ней кто-нибудь узнает; он привёл её тогда на главную площадь, где сжигали человека – правила тогда ещё, кажется, мать нынешнего Магистра, ну, или бабушка. Тогда черноволосая женщина указала взмахом руки на девочку и сказала: "Вот видишь, она – ведьма, дитя с рыжими волосами. Таких вы сжигали когда-то – так разве сейчас вы не заслуживаете на смерть?" Черт его знает, что в тот день заставило Таню промолчать, не сказать с присущей ей детской наивностью, что госпожа Магистр ошибается, но она больше никогда не спрашивала, что в этом такого. Софья так ничего и не узнала; Татьяна пронесла на своей душе вину многие годы, считая, что и она отчасти виновата в том, что когда-то ведьм и колдунов сжигали, а потом отчаянно возненавидела каждого из инквизиторов. Она боялась за свою жизнь, но говорила, что сможет это изменить; и где закончила свою жизнь? - Она – бездарная, а в нашем мире это приговор, и пока все не решат, что достаточно уже уничтожать бездарных, я ничего не изменю, - пожал плечами Бейбарсов. – Я не вижу в этом смысла – вам следовало лучше защищать свою дочь. "Лучше защищать свою дочь? – София так и не сумела промолвить всё это вслух. – Да неужели тебе, скотине, плевать, кого ты уничтожаешь, даже плевать, если они спасутся? Неужели порядки – это просто пережиток прошлого, который поддерживают те, кто получают звание Магистра?" - Почти, - ответил Бейбарсов – мысли прочитать было не так уж и сложно, да, собственно говоря, иногда и самому становилось противно – лишь очень редко, когда перед этим он не видел никого из десятков посетителей. Леопольд осознавал, что именно имеет в виду Магистр – он пытался сдержать собственную жену, но не имел такой возможности, сколько бы не втолковывал ей, что не стоит нарываться и вести себя подобным образом, Софья совершенно не слушала его. И была права. Гроттер вспоминал свои последние слова, которые от него могла услышать Таня, и жалел о каждом из них. Неужели ему так трудно было просто её пожалеть? Успокоить? Сказать что-то хорошее? Да, он смог лишь оскорбить родную дочь и отправить её на погибель со слезами на глазах. И это ещё называется отец! - Что с моей дочерью? Вы не сожгли её на площади – тогда что? – потребовала ответа Софья, не собираясь просто так уходить и оставлять попытки хотя бы что-то узнать. Она, конечно, понимала, что вряд ли когда-либо увидит Таню, но разве есть выбор? Разве что-то может изменить слабая мать, убитая горем? Гроттер была готова сделать всё, что угодно, лишь бы узнать хотя бы что-то о судьбе Татьяны – но почему-то Магистр предпочитал упорно молчать и игнорировать каждый вопрос, собственно говоря, как и обычно. Леопольд лишь уставился в пол – он прекрасно помнил, как многие другие выходили из этого зала и лишь шептали, что Бейбарсов попросту выставлял их за дверь, не отвечая ни на один вопрос. Его всегда раздражали прошения. - Как она умерла? – спросил Гроттер, поднимая голову и всё-таки надеясь на то, что не услышит ответа на этот вопрос – он вдруг подумал, что не выдержал бы подобного удара. - Ваша жена куда смелее, - хмыкнул Глеб. – И не боится сказать себе самой правду. Леопольд замер, покосившись на супругу – та, закусив губу, молчала – точно как и Таня когда-то, когда ей впервые поясняли, что именно значит бездарная. Не слово – проклятия. Девять букв, три по три, что-то ужасно-щемящее и подписывающее приговор сотням простых жителей, которых ловили. Людям, чья кровь просто не приняла волшебство. - Я не собираюсь её сжигать, - наконец-то ответил Бейбарсов, глядя почему-то только на Софью – между матерью и дочерью было поразительное сходство, причём не только внешнее – тот самый внутренний стержень. Способность признавать те истины, на которые Леопольд всегда закрывал глаза; способность чувствовать, слышать и слушать, способность… Любить, наверное. Для Бейбарсова, для жестокого Магистра, способного даже не прочесть имя человека, которого он отправляет на тот свет, это было чем-то недоступным – почему-то вспомнилась вдруг та самая хрупкая рыжеволосая девушка… Которую он едва не убил. Или не едва? - Она жива? – судорожно сжимая в руке ту самую шаль, шумно дыша и пытаясь отыскать в путанных словах великого Магистра намёк на то, что Таня всё ещё в порядке, прошептала София. - Повторяю, на костре она не умрёт, - протянул некромаг. – Уходите; в конце концов, у вас же, вроде бы, есть ещё одна дочь? Леопольд в который раз безвольно сжал руки в кулаки, а после шумно выдохнул воздух – если эти люди доберутся ещё и до второй дочери, то ни он, ни София этого не переживут; вот только девочка родилась с Даром, это только Таня какая-то неправильная; рыжая ведьма без магии – но тоже проклятая, как и те, что жили много лет назад. Недоизбранная. В какое время не родись Таня – она всё равно стала бы жертвой инквизиции; рыжая без магии, которая обречена на смерть. - Она жива?! – вновь повторила вопрос София, сопротивляясь и не позволяя мужу вывести её за дверь. – Моя дочь жива? На глазах её выступили слёзы, женщина отчаянно пыталась добиться ответа – Бейбарсов видел уже это выражение лица у самой Тани. Чёрт возьми, а она и вправду жива? - Если доживёт до этого мгновения - то будет жива, - туманно ответил Глеб – и за родителями Гроттер захлопнулась дверь, а сам Магистр бросился к другому выходу из кабинета; пленница упорно не давала ему покоя.