Киноварная мгла

      Как же она его бесила.       С этими глодающими его, словно пес сухую кость, мыслями Ооками провел несколько утренних часов на своей работе, то и дело раздраженно постукивая карандашом по столешнице и мельком поглядывая на настенные часы. Часовая стрелка давно прошлась мимо цифры «12», а никогда прежде не опаздывающая Цубаки на работе так и не появилась.       Запустив пятерню в собранные в хвост смоляные волосы, парень стиснул их, машинально взглянув на собственное отражение в металлической кружке на столе.       — Что, снова за старое, да?       Ооками, оторвавшись от созерцания синяка размером с кулак, взглянул на парня, в наглую восседающего на столе у стены. Его длинные смуглые пальцы избавляли несчастный мандарин от кожуры, а сам он, прикусив кончик языка и сощурившись, даже не смотрел в сторону другого. На нём был тот же белый медицинский халат, что и на хозяине кабинета, но выглядел он менее солидно. В целом он выглядел опрятно: коротко стриженные темные волосы, чистая выглаженная одежда и такие же чистые кроссовки, но по каким-то неуловимым движениям ощущалось, что парень слеплен из другого теста, нежели сам Ооками.       Этот парень совсем не производил впечатление пай-мальчика.       — О чём ты? — спросил Ооками, слегка нахмурившись.       — С Хошино цапаешься, — пояснил другой, коротко взглянув на парня своими светло-карими глазами и возвращая взгляд на цитрус. — Неплохо она тебя разукрасила на этот раз. Мне нравится.       — Ты видишь то, что хочешь видеть, Хидеки, — опуская взгляд в документы, сухо сказал брюнет.       — Да я твою рожу с детства знаю, так что мне не нужно что-либо выдумывать, — наконец, парень окончательно расправился с кожурой, отложив толстую ленту в сторону, после чего вгрызся в фрукт так, словно тот был яблоком. — Из-за чего на этот раз?       Ооками сделал вид, что не услышал вопроса, продолжая бесполезно перебирать бумаги. Хидеки поглотил последнюю дольку, не спуская взгляда, зная, что его друг терпением в подобных ситуациях не отличался.       И действительно.       — Она меня бесит, — подал, наконец, голос Ооками. — Инфантильная принцесска, живущая в мире розовых облаков. Ты представь, — он отложил документы и взглянул на Хидеки, — насколько надо быть идиоткой, чтобы провалить одно из первых занятий и добиться, чтобы тебя исключили из рядов шиноби? Зачем вообще тогда было учиться в Академии? — сказав это, Ооками холодно хмыкнул. — Связи с Учиха её, конечно, спасли. Не понимаю одного — куда смотрели её родители?       На губах у Хидеки замелькала улыбка, но сидящий в кресле брюнет этого не заметил.       — Она всё ещё страдает по Учихе. Такая идиотка, — он помедлил, сощурившись. — Ещё и скрыть это пытается.       Хидеки, наконец, издал смешок, и тогда парень одарил его раздраженным взглядом.       — Что тебя так смешит, интересно знать? — поинтересовался он, вновь стукнув карандашом по столу.       Его собеседник тянул паузу, словно нарочно испытывая терпение своего друга, а потом, взглянув в окно, сказал:       — Да ты меня и смешишь.       Ооками сощурился.       — Что это значит?       — А то, что ты злишься не неё за то, в чём она даже не виновата.       Хидеки спрыгнул со стола и, наконец, взглянул на парня. На его лице была такая снисходительная улыбка, что почему-то впервые Ооками захотелось ударить своего единственного друга.       — Ты злишься на неё потому, что твои родители были полным дерьмом и обращались с тобой, как с животным, а её родители — любили и окружили заботой. Это разве её вина?       Ооками отвернулся в кресле, вперив взгляд в окно. О родителях он говорить не любил, только в самые худшие дни.       — Ну и тебе ли не знать, что браки, заключенные по договору родителей — не редкость. Она была послушной девочкой, и ничего удивительного, что влюбилась в Учиху, и даже то, что он прикончил её родителей, — он сделал небольшую паузу, — не до конца отвернуло её от него. Но это дело времени. Девчонки они такие. Первую любовь никогда не забывают.       — С чего бы меня заботило, по кому она сохнет? — огрызнулся Ооками, выходя из себя.       — А то не заботит, — насмешливо проговорил Хидеки. — Ты ведь сам сохнешь по ней. Потому и на дерьмо исходишь, психуешь по пустякам и ходишь разукрашенный.       — Я такой потому, что она не оправдывает моих ожиданий, — брюнет решительно встал из-за стола, намереваясь покинуть собственный кабинет. — Твои извращенные догадки меня не интересуют, так что оставь их при себе и вали работать.       — Снова бежишь от разговора, — лицо парня всё ещё сочилось весельем, однако в его голосе звучали злые нотки, говорящие о том, что Хидеки вошел в раж. — Когда ты перестанешь трусливо поджимать хвост при первой возможности?       Ооками замер у дверей и, медленно обернувшись, одарил друга таким лютым взглядом, что улыбка с лица того пропала. Хидеки сощурился.       — Что, скажешь, я не прав?       — Заткнись, — тихо сказал Ооками, открывая дверь, — или сдохнешь.

***

      Уже через двадцать минут он стучался в дом Хошино и, вопреки тому, что ссора, произошедшая между ними, грызла его остатки совести, сейчас Ооками готов был порвать хозяйку дома. Он знал, что она сейчас там, он это чувствовал, но Цубаки, повинуясь собственному упрямству (или обиде), совершенно спокойно игнорировала парня, словно знала наверняка, что именно он к ней пришел. За дверью не было слышно ни шагов, ни какой-либо возни.       Но Ооками знал наверняка, что Цубаки там.       Терпение его лопнуло.       Он ногой выбил хлипкую перегородку, ведущую в дом Хошино, а после переступил за порог. В доме было на удивление тихо, несмотря на то, что Ооками учинил достаточно слышимый разгром. Даже взлом не заставил обиженную на него девушку прекратить игнорирование.       Ооками нахмурился. Что-то тут было не так.       Не теряя бдительности, парень медленно направился вглубь дома, не забывая прислушиваться и принюхиваться, однако ничего подозрительного так и не обнаружил. Оказавшись в гостиной, он практически сразу заметил Цубаки и, минуя мгновение растерянности, в следующую секунду подлетел к ней.       Хошино трясло в лихорадке, и она сжималась калачиком, обхватив себя руками и что-то невразумительно шептала. Ооками прижался ладонью к её лбу, отмечая про себя, что та вся горит, а затем, помедлив, прижался пальцами к сонной артерии, высчитывая пульс.       — Итачи… — простонала Цубаки, нахмурившись. — Нет!       Подавив злость от услышанного имени, Ооками схватил её на руки и сломя голову побежал по коридору. Ногой пнув препятствующую дверь, он бережно уложил девушку в ванную и рванул кран с холодной водой, попутно стаскивая с Хошино домашнюю толстовку. Цубаки, оказавшись в ледяной воде, застонала от дискомфорта и попыталась сжаться сильнее, что мешало Ооками лишить её пижамных штанов.       — Не надо… — чуть ли не хныча, но не приходя в сознание, протянула девушка, сжимаясь в кокон. Ооками дрожащими руками откинул штаны Цубаки в сторону, решив оставить ту в топе и трусах, а сам, поднявшись на ноги, бросился к тумбе и бесцеремонно распахнул её. Среди множества баночек-скляночек, обычно вызывающих у парня усмешку наполовину с тайным любопытством, нашлась та, что он искал: прозрачная, стеклянная, с синей мерцающей жидкостью внутри. Схватив её, он вовремя вернулся обратно к ванной, так как не соображающая Цубаки чуть было не захлебнулась в стремительно набирающейся ванной воде. Сцепив от напряжения челюсти, Ооками приподнял её в относительно «сидячее» положение, а свободной дрожащей рукой капнул из пузырька в воду. Несколько капель мерцающей жидкости тут же окрасили воду в нежно-голубой цвет, образуя душистый пар с резким запахом мяты. Ооками, отставив пузырек, метнул взгляд к часам, засекая время, а сам, удерживая Цубаки за плечо, свободной рукой вновь прижался к её артерии, считая пульс.       Хошино в себя не приходила. Однако он чувствовал, как её постепенно перестало колотить, как она расслабилась в ледяной воде, спокойно и ровно выдыхая, а пульс её постепенно пришел в норму. Парень взглянул на часы, отмечая про себя, что осталось всего пару минут, и её можно вытаскивать из воды, но главным было, что он избежал худшего. Судорожно выдохнув, парень взглянул на умиротворенное лицо Хошино. Её ресницы трепетали, словно веки должны были вот-вот подняться, дышала она глубоко и ровно, а губы продолжали слабо шевелиться, даже на грани пытаясь вымолвить ненавистное ему имя.       Прикрыв глаза, Ооками уткнулся лбом в её висок, слыша собственное сердцебиение как никогда отчетливо.       Он чуть было не опоздал.

***

      — Не уходи, — шепчет она. — Останься.       Но взгляд черных глаз такой же ледяной, каким и был всегда, что совершенно не вяжется с пламенем, которое её окутывает. Итачи лучший в огненных техниках. Его пламя прожигает Цубаки до самых костей, заставляя каждую мышцу сокращаться в судороге, но она, обхватывая себя руками, всё равно шепчет:       — Останься, Итачи.       Учиха стоит неподалеку и смотрит, как она горит. Он стоит в полуобороте, уже готов уйти, но всё равно смотрит на неё, словно это было не в его силах: оторвать взгляда.       Ему это нравилось.       Это было больнее всего.       Дрожа всем телом от невыносимой боли, она поднимает к нему голову и шипит:       — Хотя бы не трогай Саске. Не трогай Саске, слышишь?       Итачи хмурится, но не отвечает. Языки пламени вдруг окрашиваются в черный, и боль только усиливается, заставляя Цубаки сцепить челюсти.       Она так хотела закричать, но адский крик застрял где-то в горле, не желая вырываться. Хошино видела, как к Итачи подошел другой человек, и на мгновение понадеялась на его помощь, будто он сейчас должен вытащить её из этого пламени.       Но он встал рядом с Учихой. Плечом к плечу.       Слезы сразу же испарились в жаре ненависти.       Ооками тоже предал её.       И вдруг её словно окатило облегчающей волной, словно ушат воды. Облегченно выдохнув, Цубаки почувствовала, как по телу разливается ледяное умиротворение, и сама она тут же задышала, ощущая, как боль, терзающая каждый миллиметр её тела, уносится словно пепел легким ветерком. Жар больше не окутывал девушку, и когда она подняла веки, то увидела, как черное пламя пожирает другое: синее, мягкое, но беспощадное. Такое Хошино прежде никогда не приходилось видеть.       Она почувствовала присутствие другого человека и медленно повернула голову в сторону. Рядом с ней стояла женщина в просторных белоснежных хакама и таком же белом накрахмаленном кимоно. Годзэн смотрела на мужчин, предавших Цубаки, и в её твердом взгляде было столько стали и льда, что девушка поверила, что сейчас та вонзит свою нагинату в них.       Но Томоэ, сощурившись, взглянула на девушку. Цубаки тупо смотрела в её лицо, отмечая про себя, что она была чем-то похожа на её маму в дни, когда та была не в настроении, однако черты лица Годзэн были более грубыми: словно неживая маска на лице.       Эта женщина словно не была способна улыбаться.       Томоэ протянула руку с нагинатой Цубаки, и заговорила очень знакомым голосом, от которого по телу той пробежали мурашки:       — Не верь.       Хошино моргнула, но принимать нагинату не стала.       Это напоминало давно забытый сон.

«Почему именно я должна обо всем так сильно беспокоиться?»

      — Госпожа Ооцуцуки!       Женщина подняла веки, затуманенным взором глядя перед собой.       — Что? — с легкой хрипотцой спросила она.       — Господин Томоэ желает переговорить с вами!       «Господин Томоэ, как же!» — с раздражением подумала Годзэн, просыпаясь окончательно от мирного дрема. Отодвинув створки паланкина, она вопросительно взглянула на брата, восседающего верхом на лошади. Тот сощурился, глядя в лицо сестры. Каким бы разгильдяем не был Санемото, верхом он всегда производил внушительное впечатление. Уж в чем-чем, а в седле её брат держался превосходно.       — Я приказал сделать привал ещё десять минут назад, но твои подчиненные отказали мне! — недовольно сказал молодой мужчина, сравнявшись с паланкином.       — Ты не имеешь никакого права отдавать приказы моим подчиненным, — сухо сказала Годзэн, не испытывая особо интереса к разговору. — Но если тебя так волнует тот факт, что ты целых двенадцать часов не пил и не трахался, то я позволю себе напомнить, что благодаря твоим медлительным сборам мы опаздываем к назначенному времени на два дня.       Санемото и бровью не повел на оскорбление сестры, невозмутимо продолжив:       — Индра не чтит своего старика, который одной ногой на том свете. Мы не обязаны приходить туда вовремя.       — Мой муж может относиться к своему отцу, как угодно ему, однако к клану Томоэ это не имеет никакого отношения! — возразила женщина. — Клан должен сохранять хоть какую-то независимость, а его глава с уважением относится к главам других кланов, даже если они враги.       — Не учи меня быть главой клана, женщина! — осадил сестру Санемото, грозно взглянув на неё. — Глава клана я, а не ты!       — Так будь им! — не выдержала женщина, дернув шторки паланкина. — Можешь передать своим людям, что остановки не будет до заката, и виноват в этом ты сам!       Годзэн не знала, ускакал ли брат прочь или нет, да и ей не было особой разницы. Она паршиво себя чувствовала из-за того, что волновалась перед встречей с Мудрецом шести путей, из-за того, что они опаздывали и в целом, и из-за того, что её брат был таким безответственным идиотом. Её выводили из себя поступки дорогих ей мужчин, и она как никогда чувствовала себя отвратительно.       «Я плохо скрываю свои эмоции, это нехорошо, — думала она, подперев голову кулаком. — Нельзя, чтобы что-то так легко выводило меня из равновесия, мой разум должен быть чист, потому что мы едем в опасное место».       Годзэн немедля постучала по деревянной поверхности, и паланкин тут же прекратил движение. Женщина вышла на улицу, оглянувшись. Санемото и правда ускакал прочь, отчего Годзэн немного успокоилась.       «Главное, чтобы он не психанул и не отбился от процессии», — подумала она, чувствуя новый прилив нервозности.       — Ты хочешь сделать остановку, Годзэн? — спросил подошедший к ней мужчина. Женщина бегло взглянула на него.       — Нет, я хочу, чтобы все продолжали путь, — ответила бывшая Томоэ, оглянувшись. — Если я не ошибаюсь, мы в сумеречных полях?       — Да, — ответил грузный мужчина, посылая всем знак, чтобы никто не останавливался.       — Прекрасно, — подытожила бывшая Томоэ. — Дай мне своего коня, я хочу взглянуть на начало нашей процессии.       — А я на чём тогда должен путь продолжать? — возмутился тот, нахмурившись. Он был на голову выше Годзэн, с устрашающим некрасивым лицом, из-за которого всем врагам и даже товарищам он внушал страх, но сама женщина доверяла ему больше, чем кому-либо.       — Ты можешь посидеть в паланкине вместо меня, Бунтаро, — миролюбиво предложила Ооцуцуки.       — Вот ещё! — рыкнул Бунтаро. — Не стану я опускаться до подобного!       И жестом подозвав к себе своего подчиненного, он приказал привести госпоже другого коня. Годзэн покачала головой, бегло взглянув на лошадь Бунтаро: красивый, мускулистый, с черной блестящей шерстью — этот жеребец был предметом гордости мужчины и её легкой зависти. И, беспрекословно подчиняющийся во всем Бунтаро, отказывал Годзэн даже посидеть на этом коне верхом. — Ты жадный человек, — со вздохом проговорила женщина, садясь верхом на белую лошадь, которую привели ей почти сразу же по указанию мужчины. — Когда-нибудь я заберу твое сокровище.       — Только после моей смерти, — сурово сказал Бунтаро.       Годзэн слабо улыбнулась.       — Тогда по возвращении не забудь добавь этот пункт к своему завещанию, — сказала женщина, поддев лошадь пятами и мигом умчалась вперед.       Бывшей Томоэ очень нравилась верховая езда. Не такая, где ей верхом на лошади нужно было сносить нагинатой головы врагов, а та, где она могла нестись во весь упор, ощущая, как беспощадный ветер бьет в лицо и портит всегда собранную прическу. И сейчас, когда жеребец под ней скакал, не щадя своих натренированных конечностей, она ощущала постепенно вливающееся в неё умиротворение. Этого ей очень не хватало. Когда она добралась до начала процессии и удостоверилась, что они не слишком растянулись, как та опасалась, Годзэн понимала, что ей надлежит вернуться обратно и сообщить об этом Бунтаро, чтобы тот проследил за её братом и передал ему эту информацию. Сама она не желала вновь ввязываться с Санемото в очередную перепалку и слушать возмущения по поводу отсутствия у них привалов.       Но как некстати именно сейчас в ней взыграло подростковое упрямство.       «Почему именно я должна обо всем так сильно беспокоиться? — подумала она, направляя поводья в нужную ей сторону. — У меня хорошие подчиненные. Они переживут без меня лишние пять минут. Мне надо проветриться».       — Госпожа Ооцуцуки, куда вы?! — закричал один из её приближенных, заметив, как Годзэн повела жеребца в сторону небольшого пролеска.       — Мне нужно отлучиться! — крикнула она, желая как можно скорее сбежать от всей этой кутерьмы.       — Приказать всем остановиться, госпожа? — сложив руки рупором, что есть мочи закричал он. Годзэн закатила глаза.       — Нет! — крикнула она, после чего скрылась в изумрудной листве.       Как же тихо и спокойно здесь было! Направляя лошадь между редких деревьев, Годзэн глубоко дышала грудью, вдыхая свежий запах листвы, ощущая кожей прохладный от только-только пришедших сумерек воздух. Глядя на всё это умиротворение, бывшая Томоэ никак не могла поверить, что разрозненная страна была охвачена войной.       «И чем она только закончится? — вздохнув, подумала она. — Если нашим проигрышем, то, возможно, Асура захочет пощадить Индру, до которого он до сих пор пытается достучаться, но только что это изменит? Пока жив мой муж, он не откажется от своей жажды власти. А если победим мы? Индра ни за что не пощадит ни Асуру, ни Хагоромо Ооцуцуки.»       С этими мрачными мыслями Годзэн не заметила, как закончились деревья, и жеребец вывел её на открытую холмистую местность.       «И к этим людям Индра послал меня, — с досадой подумала она, глубоко вздохнув. — О чём он только думал? Меня же сожрут и костьми не подавятся!»       Неожиданно её конь остановился как вкопанный, и Годзэн тут же очнулась от своих тягостных размышлений и недоуменно взглянула на животное.       — Что такое, Широ? — мягко спросила она, тихонько похлопав жеребца по шее. Должно быть она и правда давно не каталась на нём, и бедняга уже отвык от таких огромных полей. Но конь отозвался хозяйке беспокойным ржанием, и Годзэн, ощущающая до этого безграничное умиротворение, напряглась до предела. Она умела замечать даже мельчайшие детали.       «Я оставила нагинату в паланкине!» — со злостью на собственную беспечность подумала женщина, проверяя наличие костяного кинжала, который она выиграла у Индры в сёги и го. Вот только что толку от него сейчас?       Слева послышался слабый шорох, и Годзэн метнула туда взгляд: из листвы на неё таращились чьи-то животные глаза.       «Сумеречные кошки!»       Женщина не стала ждать, когда предполагаемая стая окружит её: что есть мочи она пришпорила своего жеребца, и Широ заскакал со всей своей неукротимой скоростью. В следующую секунду на то место, где она была мгновение назад, выскочили две большие кошки в два раза меньше обычной лошади: дымчатые, с короткими хвостами и мощными мохнатыми лапами. С заливистым рычанием, от которого у Годзэн внутри что-то охладело, они бросились вдогонку.       Ооцуцуки гнала свою лошадь изо всех сил, но в голову долбил единственный факт: сумеречные кошки быстрее любой лошади.       Они её догонят!       От напряжения Годзэн показала зубы и застонала, замечая, как расстояние между ними стремительно сокращается, но она не оставляла попыток ускорить бедное животное. И вдруг она потеряла равновесие: только ощутила, будто Широ буквально выхватили из-под неё, и женщина мешком рухнула на землю, больно ударяясь грудью.       За спиной творилось какое-то безумие. Она слышала топот чьих-то конечностей, рычание кошек и последний жалобный стон животного. Всё это смешалось в один звук, от которого у Годзэн кровь стыла в жилах. Она перевернулась на земле, неловко пытаясь встать, но уже видела, как пара желтых глаз обратилась к ней: и тогда она, чуть не плача, поняла, что это конец.       Сейчас она бросится на неё.       Но Годзэн не собиралась так просто сдаваться.       Выхватив кинжал Индры, который тот ласково назвал «Тсумэ», она вскинула его перед собой, хватаясь за рукоять двумя руками. Кровь заливала глаз, и она плохо видела, но шипя, всё равно держала оружие дрожащими от страха руками и пятилась от кошки.       — Пошла вон! — прошипела она хищнице, что, хлыща себя по бокам коротким хвостом, кралась к женщине и пригибалась к земле. — Вон!       Кошка в ответ издала гортанное шипение, от которого волосы у Годзэн встали дыбом. «Как только бросится, пропущу ниншу через клинок, — твердила себе словно мантру Ооцуцуки. — Через клинок, и в самое сердце!»       И вдруг животное опустилось всем телом на землю, глядя куда-то поверх Годзэн, только хвост его продолжал метаться из стороны в сторону. Женщина не поняла, что послужило такому внезапному изменению: даже уши кошки боязливо опустились, а шипение стало тише и… жалобнее?       Бывшая Томоэ вдруг увидела собственную тень перед собой, подсвечиваемую совершенно неестественным синим светом. Эта тень легла на кошку перед ней, и та двумя скачками увеличила расстояние между ними. Шерсть дыбом поднялась на выгнутой дугой спине, хвост забился сильнее и истеричнее, а шипение не могло обмануть женщину: хищница перед ней что-то боялась.       И она быстро поняла, что именно, когда услышала прямо за своей спиной чьё-то утробное рычание.       Точнее, кого.       Не помня себя от ужаса, Годзэн медленно повернула дрожащую голову.       Сначала она решила, что лишилась рассудка от испытуемого страха. Перед ней была огромная, раза в два выше её самой кошка, объятая настоящим синим пламенем по всему телу. Разномастные глаза (один желтый, другой — зеленый) смотрели на сумеречных кошек за спиной Годзэн, и когда это создание снова зарычало, волосы у неё зашевелились, а тело пробрало дрожью.       Она рухнула на землю прежде, чем кошка перепрыгнула через неё, а затем, ошалело перевернувшись, она увидела два хвоста, метающиеся из стороны в сторону и разнося языки синего пламени по воздуху. Двух других кошек, которые напали на Годзэн и её лошадь, и след простыл.       Неожиданно она обернулась, вперив взгляд в Ооцуцуки. Женщина вспомнила о кинжале Индры, лежащим у колен в паре сантиметров, но ошеломление её было так велико, что она не решилась схватиться за него и навести на это существо.       Годзэн уже начала осознавать, кто только что спас ей жизнь.       — Вы в порядке? — неожиданно осведомилась кошка, сев на задние лапы. Её голос был приятным на слух, словно льющаяся мягкая мелодия.       Женщина, не отойдя от шока, коротко кивнула и медленно поднялась с дрожащих колен.       — К-кто вы? — запинаясь, спросила она, во все глаза глядя на большую кошку перед собой.       Та взмахнула двумя огненными хвостами, повела синим ухом, и проговорила вполне миролюбивым голосом:       — Моё имя Мататаби. Я двухвостый биджу, появившийся на свет из чакры господина Хагоромо.