Boggart

She seemed to read minds And I know a later time We could make it with you Leave the soul "Old Age" Nirvana Прозрачная вода стремительно бежит из крана, превращаясь в один толстый, белый столб, что обрушивается вниз, разбиваясь на множество капель. Затем они вновь собирались вместе и, образовав, воронку исчезают где-то в глубинах водопроводных труб. Их больше нельзя увидеть глазами, но для них самих путешествие только начинается... Стремительно перетекая по толстым трубам, минуя разнообразные препятствия на своем пути, вода пытается выбраться на свободу. Пытается снова оказаться там, где она сияла под лучами солнца, отражала серебряный диск луны, изрытый многочисленными кратерами, и россыпь мерцающих звезд, увязших в темном атласе неба. Наверное, ей снова хочется стать одним целым с тем, чем она была ранее. Может это океан, может море, озеро или простая лужа, в которую так любят прыгать дети. Конечно, можно подумать об этом "путешествии" более прозаично, с точки зрения науки и законов природы, но это будет слишком скучно... И простое мытье посуды потеряет свою прелесть. Проведя намыленной губкой по белой поверхности тарелки, подношу ее к струе из крана и, отмыв пену, откладываю к стопке уже стоящей посуды. При соприкосновении с другими тарелками раздается глухой звук. Конец мая. Около трех часов дня на часах. Вроде, в этот месяц должно быть довольно тепло, но это не так. По крайней мере, не сейчас... Посмотрев в окно, можно увидеть как беснуется природа. Свежий, порывистый ветер гоняет тяжелые и низкие, серые облака по неравномерному сиреневому небу, которое становится пастельно-синим на горизонте. Деревья стойко выдерживают каждый новый удар, но все же слегка сгибаются и трепещут от каждого нового дуновения. Дождя, как ни странно, нет. Он уже успел пройти коротким, несильным ливнем, оставившим за собой повлажневшие крыши зданий. Домыв очередную тарелку, я услышала на крыше какой-то глухой стук. Что очередной домовой? Послышался протяжный стон ветра, будто бы чувствовавшего свою скорую погибель. Я замерла с тарелкой в руках и переглянулась с, сидящим на подоконнике у открытого окна, Куртом. Парень пожал плечами и вернулся к своему занятию. Светловолосый музыкант сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, а другую свесив вниз. На его коленях лежала моя, то есть теперь уже наша, общая гитара с нарисованным мною уже давным-давно пацификом на гладком деревянном корпусе. Он наблюдал за бегущими по небу облаками, что-то чиркал в потрепанной тетради и курил, заправляя за ухо карандаш, а сигарету зажимал пальцами и наоборот. Вот Курт, в очередной раз затянувшись, закладывает сигарету за ухо, берет карандаш и, выпуская из носа сизый дым, словно дракон, начинает что-то писать в тетрадке. На несколько секунд отрываюсь от своего занятия, чтобы взглянуть на него. Сильный порыв ветра, врывающийся через открытое окно в крохотную кухню, треплет светлые пряди волос, закидывает их на сосредоточенное лицо музыканта. Голубые глаза недовольно сужаются, когда ветер начинает трепать тетрадные листы с чем-то, очевидно, очень важным на них. Закончив писать, Курт, почувствовав мой взгляд, поднял на меня свои голубые фонари, вопросительно приподняв брови. Тут же качаю головой и отворачиваюсь. Может я ему мешаю всем этим шумом и взглядами, но он еще не высказывался по этому поводу. Да и вряд ли будет, даже если мое предположение верно. Хотя, не думаю, что музыкант уделяет этому большое внимание, раз ему не мешает весь этот вой ветра за окном и шумы на крыше. Мне еще не приходилось находиться рядом с кем-либо непосредственно во время его работы, когда этот кто-то творит. Да что там, мне вообще мало, когда приходилось быть с кем-либо так близко такое долгое время. Это было очень странно, выражать кому-то свои мысли, а не разговаривать с самой собой. Странно делиться своими мечтами, самым сокровенным с кем-то, кроме самой себя. Раньше были только я и я. Мы жили и не жаловались, беседовали, размышляли, мечтали, гуляли и творили. А теперь я и он. Второе мое я куда-то исчезло с появлением этого чудного домового. А может оно просто перестало быть нужным... Положив еще одну тарелку в стопку, тайком кошусь на музыканта. Откинув голову назад и прикрыв глаза, он медленно затягивался и также медленно выдыхал дым. Резкий порыв ветра снова растрепал его волосы, делая их обладателя похожим на Медузу Горгону. Я подавляю смешок, представив на концах светлых прядей шипящие змеиные головы. Провожу губкой по гладкой поверхности чашки и вдруг замираю. Господи, ведь мы уже живем вместе целых полгода! Оборачиваюсь на музыканта, увлеченно наблюдающего за, летящими по сиреневому небу, серыми облаками. Как странно, в ту ночь нашего первого знакомства я уже мысленно представляла сколько раз пожалею о своем решении, но за все это время, что бы не происходило, я ни разу не жалела. Уже не представляла своей жизни без этого чудака, который помог мне. Не известно точно чем, но помог... Уже сложно было вообразить утренние подъемы без каких-то странных шумов и тресков, без "волшебного чая", без каких-то постоянных происшествий, типа прорвавшего ни с того ни с сего крана. Трудно было представить, как бы я жила без этих постоянных выходок, в которых с радостью принимала участие и я, без разговоров по вечерам и простой тишины в компании с ним, без поддержки и банального, но такого необходимого присутствия совсем рядом. Теперь уж мне действительно кажется, будто мы связаны, хотя раньше я считала это определение какой-то глупостью... Закончив мыть посуду, я принялась укладывать ее в полки. Погода, тем временем, все больше портилась, хотя это как посмотреть. С одной стороны, становилось все ненастнее и пасмурнее, а с другой все красивее и опаснее, что несомненно притягивало. Где-то вдали слабо сверкнула молния. Послышался громкий раскатистый удар, будто бы небо расходится напополам. Вместе с этим подул сильный ветер, который, как можно было видеть через окно, срывал белье с балконов некоторых квартир и уносил его в неведомую даль. Уложив всю посуду по местам, подхожу к окну, на подоконнике, которого сидит Курт. Он вопросительно поднимает на меня голубые глаза, оторвавшись от своих записей. - Окно-то прикрой, - с этими словами я сама закрываю его, оставив форточку, и поясняю, - продует ведь. Глаза Кобейна, до этого момента удивленные, зажигаются какими-то странными хитрыми огоньками, будто темнеют. Странные метаморфозы... - А ты что же, - вальяжно откинувшись на стенку за своей спиной, говорит он с лукавыми интонациями, - заботишься обо мне? - выдержав этот взгляд, я усмехаюсь и небрежным тоном, скрестив руки на груди, отвечаю: - Конечно, мне же не хочется бегать потом тебе за лекарствами и тратить свое время на лечение всяких домовых, - лицо Курта на секунду приобретает озадаченный вид, но тут же, будто смекнув что-то, музыкант, лукаво ухмыльнувшись, качает головой и возвращается к своим записям. Вытираю мокрые руки о полотенце и выхожу из кухни, оставляя Курта наедине с собой. "Заботишься обо мне?" - тихо передразниваю его себе под нос: "Ага, разбежался!" Конечно, забочусь! Идиот...