Древо Познания

      У нас было не так много времени на сборы, не что бы на разговоры. Но тем не менее мне пришлось вкратце поведать родным о том, как прошло моё небольшое путешествие. И ещё на том моменте, когда я упомянул о некроманте, поясняющем отцу о сущности Фрейи, Ярость прервала меня:       — Она всё ещё там? — Судя по взгляду, намерения относительно смертной у тёти были недобрые, и мои сомнения разом отступили.       — Вообще-то, я отпустил её.       Не приняв далее никаких протестов на этот счёт, я быстро пересказал остальную часть, несколько прибеднившись в описании встречи с матерью. Это воспоминание принадлежало только мне и никому больше.       — Что ж, ты получил предостережение, — задумчиво начал Раздор, несколько остывший благодаря поступившей пище для ума. — Вряд ли его стоит игнорировать.       Я уж и думать забыл об Азраиле, а он всё это время сидел на том же самом стуле, на который я опустил его, тихо прислушивался и не постеснялся встрять в разговор:       — Древо не всегда даёт истинное знание. Оно может показать то, чего смотрящий желает более всего. А может и наделить ложным знанием — лишь возможной ветвью грядущего…       — Ты стал человеком, а не предвестником бед, архангел, — недовольно буркнул Раздор, раскладывая на столе материалы для чистки пистолетов.       — Возможно, сейчас это одно и то же?.. — пожал плечами Азраил, тупо глядя в никуда.       На некоторое время все мы погрузились в тишину: Ярость расфасовывала по небольшим мешочкам какие-то порошки и отправляла их на пояс, да ещё и успевала приводить в порядок нарушенный строй пузырьков с зельями; Раздор, разрядив пистолеты, разбирал их так быстро, будто бы соревновался с кем-то. Я же взялся за точильный камень и косы и пока разглядывал мелкие зазубрины на тёмно-сером лезвии, изредка отливающем огненной краснотой, спросил:       — А куда делся этот творец? Тейн, кажется?       — Остался в Кузнечных землях, — пояснил Раздор, сосредоточенно вычищая внутреннюю часть цилиндра Милосердия. — Хотел найти своих, но не думаю… Ты сдурел? — повысил внезапно голос он, только-только я коснулся камнем лезвия. — Ты хочешь из этого пилу сделать или орудие убийства? Сначала отбить косу, потом наточить — я же говорил!..       — Не говорил, — нахмурился я, попутно припоминая замечание отца.       — Значит, хотел сказать, — безразлично пожал плечами он и, отложив своё занятие, поманил меня за собой к выходу.       Откопав в заваленной ненужным хламом запылившейся кладовой косоотбойник и увесистый молоток, Раздор показал мне на живом примере, как это делал до меня мой отец. Принцип работы оказался прост, и со второй косой я управился даже быстрее дяди. Увлекшись процессом, я, правда, даже и не заметил, как он бесшумно ушёл, наверняка вернувшись к своему оружию. И только теперь, ощущая в руке тяжесть косы, я окончательно понял, к чему мы готовимся. Вскоре погибнут сотни, тысячи и даже больше… Закрепив косы на поясе, засунув руки в карманы, я прошагал к краю острова и вперился в светлеющую вдалеке кромку Бездны — где-то над Третьим царством всходило солнце, заодно подпитывая и наш клочок земли толикой света. Сколько своих сынов и дочерей люди пошлют на смерть? Ведь останутся старики, женщины и дети… Неужто нам и с ними придётся позже разделаться? Пальцы нашарили в кармане кожаный браслет и извлекли на свет. Едва я принялся перебирать ленту большим и средним пальцем, как позади вдруг зазвучал резкий голос Ярости:       — Мы почти готовы отправляться — у Эдема нет защиты, потому сойдёт обычный портал. Так что если тебе нужно что-то… — Она вдруг замолкла, вглядываясь в браслет, неуверенно подходя ближе. — Ты позволишь?       Передав тёте украшение, я уже было отвёл руку, как она вдруг перехватила её обеими руками и бережно, едва ли не полюбовно, обмотала ленту вокруг моего запястья и стянула завязки узлом. На её внезапно смягчившемся лице царило такое мечтательное выражение, будто она вовсе здесь не присутствовала.       — Когда-то я повязала её твоему отцу, — мягко начала она, едва улыбаясь. — Простая безделушка, сентиментальность… Он не всегда был таким, каким ты его повстречал. Смерть не гнался за властью: он спас всех нас. Если бы Люцифер вырвался из Ада, уже давно ничего не осталось бы, а он пожертвовал собой, даже не зная, что вскоре появишься ты. — Глаза тёти твёрдо встретились с моими, а голос её зазвучал одухотворённо: — Твой отец — настоящий воин, ибо воин всегда сражается за семью. И я уверена, что ты не менее отважен сердцем и крепок духом, чтобы занять его место.       Я не знал, что ей на всё это ответить, но она, кажется, и не ждала от меня никаких реплик: сжала мою руку в своих и, глядя прямо перед собой, удалилась в сторону зала. Ещё немного постояв на краю острова, уже не обращая внимания на занимающийся рассвет, я всё глядел на пурпурную ленту, стараясь представить себе её прежнего владельца в ином свете. Мы были чересчур похожи внешне, но так ли оно было внутри?.. Меньше всего мне хотелось бы зваться чудовищем.

* * *

      Теневая броня непривычно отягощала тело, однако не слишком-то и обременяла, позволяя двигаться достаточно свободно. Позади высилось Древо Познания, но о его наличии говорил лишь резкий шёпот листьев, срываемый редким порывистым ветром. Всё вокруг заволок настолько плотный молочный туман, что наша намеченная тактика сливалась в никуда. Помимо основной задачи — обороны подступов к Древу с нынешней занимаемой позиции, — в планы входило ещё и истребление всех захватчиков. Но теперь, имея в распоряжении обзор лишь в три с половиной ярда, было трудно предугадать, с какой именно стороны ударит противник. Несмотря на пренебрежительные отмашки Раздора на счёт немилости погоды, я продолжал быть уверен, что Эдем так защищается. Дяде туман не доставлял проблем — маска позволяла видеть ему намного дальше, а порой я задумывался, что даже и сквозь. Как оказалось, ему вообще ничего не мешало, ибо он был оживлён пуще обычного, вопреки давящему ожиданию.       — Мне всё не терпится узнать, сколько их сюда явится, — бодро изрёк Раздор и обернулся к Ярости, неспешно перебирающей кольца хлыста в правой руке. — Сколько нашего поганого брата в прошлый раз мы тут порешили? Тысяч двадцать?..       — В прошлый раз нам помогали, если ты не забыл, — холодно заметила Ярость.       Прежде я не замечал, но теперь, стоя с ней бок о бок, явственно ощущал сдерживаемую силу, готовую сорваться подобно лопнувшей перетянутой струне. Питаясь собственными переживаниями, скорбью, сдерживая их, тётя только удвоила разрушительный запас ярости.       — В прошлый раз и противник был сильнее, — язвительно парировал Раздор, чем заслужил неодобрительный взгляд тёти. Я же просто поджал губы, решив не высказываться. Поглядев на нас поочерёдно, Раздор тоже решил погрузиться в молчаливое выжидание.       Сложно было вести подсчёт времени, зная, что здесь оно течёт в разы быстрее для остального мира, связанного с восходом и закатом солнца. Однако довольно скоро — быстрее, чем я рассчитывал, — пронзая тишину, режа по ушам высоким свистом, прямо к Древу устремились четыре небольших снаряда и, долетев до цели, оглушительно взорвались, размётывая в стороны клубы чёрно-красного пламени и металлических осколков, дождём посыпавшихся нам на головы.       — Дей, северо-восток твой, — кивнул мне Раздор, даже не шелохнувшийся от грома первой атаки.       Я уже было кивнул в ответ, как вдруг Ярость схватила нас обоих за плечи, а глаза её, прежде тлеющие расплавленным золотом, полыхнули подобно раздутым углям. Не сдерживая довольного хищного оскала, она влила в каждого из нас дюжую порцию своего могущества, буквально заставившего кровь закипеть.       — Давайте! — прикрикнув, тётя резко разорвала контакт, и я сию же секунду, заслышав ржание синегривого коня Раздора, призвав крылья и оттолкнувшись от мягкой земли, взмыл ввысь, круто забрав по указанному направлению.       Ярость, бурлящая внутри, была дана мне не для того, чтобы сдерживаться, напротив — должна была явить мой сокрытый облик, дремлющий до поры. Однако я отчего-то противился ей, решив поберечь до критического момента — уверенности в силах пока хватало.       Благодаря предыдущему посещению Эдема, я помнил, что прочие острова находятся несколько выше центрального. Потому по наводке смутных воспоминаний устремился много выше и спустя мгновение очутился за чертой непроглядного тумана, окутывающего, в основном, только Древо. Здесь, на высоте, продуваемой всеми ветрами, сгинувшая пелена открыла взору небольшой отряд людей, двое из которых перезаряжали массивное орудие. Я достиг их прежде, чем снаряд отправился на положенное место, опрокинув обоих ногами наземь. Остальные незамедлительно открыли огонь, но к тому времени я был более чем высоко, чтобы сбить захватчиков с толку. Сложив крылья, камнем рухнув вниз, спиной рассекая холодный влажный воздух. У самой земли я крутанулся, схватил за шиворот первого попавшегося человека и выбросил в хмурый небесный простор. Мыслей не было, ничего не было. Только всепоглощающая ярость, раздувающая жажду мести, заглушающая чужой крик.       Продолжая выписывать в воздухе невероятные кульбиты, уклоняясь от длинных перекрёстных очередей, по одному я вышвыривал людей за пределы земляной тверди, не обращая внимания на быстро затухающие вопли, и только когда никого не осталось, схватился за косы. Дуло пушки по-прежнему злобно метило чернотой в сторону Древа. Устроив рукоять в ладони удобнее, я рубанул с размаху по металлу — дуло с пустым звоном сбрякало о каменистую землю, а косой срез алел и дымился.       Откуда-то сверху на меня обрушился свинцовый дождь, и вместо того, чтобы отпрыгнуть, я инстинктивно прикрылся левым крылом. Вместе со взмахом внезапно явился и энергетический кокон*, переливающийся то синевой, то пурпуром, поглотив и расплавив очередную пулю. И едва защитный барьер растаял, я резво взмыл в воздух, больше не думая работать голыми руками. Три или четыре снаряда прошили перепонки крыльев, и я убрал их сразу же, как только ноги коснулись поверхности острова.       Испив первой крови, косы в моих руках будто ожили. Холодно сверкая, рассекая воздух с устрашающим свистом, они не давали противнику ни шанса на слаженную контратаку, разделяя силы, уменьшая их. Когда мои руки были в буквальном смысле по локоть в крови, что-то вдруг щёлкнуло в мозгу, и я понял, что никого уже не осталось здесь — последний человек, разрубленный пополам, лениво разъехался в разные стороны, закатив глаза.       Так, очищая остров за островом, получая мелкие ранения, едва отдающиеся болью, я слепо и хладнокровно свирепствовал. Порой в отдалении, а порой чуть ближе, слышались выстрелы, выделяющиеся на фоне остальных, раздирал промозглый туман истеричный женский хохот, приправленный демоническими нотками. Но какими бы усердными ни были мои старания, как бы плотно ни въелась кровь смертных в одежду, как бы густо ни облеплял тяжёлый зловонный запах смерти — пушечные выстрелы всё ещё разносились по округе, мешаясь с топотом ног, выкриками команд, болезненными стонами умирающих. Тогда-то я подгонял себя двигаться дальше, не позволяя глазам опускаться до чужих страданий под ногами.       На одной довольно крупной парящей плите, подёрнутой туманом, сокрывшим полуразваленные арки, меня чуть не достали. То был Раздор. Он подкрался со спины и определённо был готов выстрелить, а я чуть не развалил его пополам, крутанувшись. Мы оба остановились вовремя, с немым вопросом вперившись друг в друга. В целом дядя выглядел неплохо, разве что чужой крови на нём было чуть больше. Но вот его маске не так повезло: вечно горящие жёлтым огнем стёклышки повылетали, а сам металл обуглился и слегка прогнулся. Теперь мне было понятно, почему он принял меня за врага — ориентация по слуху давала ему лишь скромные общие очертания персоны, позволяющие в основном определить только месторасположение.       — Безумие, да? — С надорвавшимся смешком Раздор опустил пистолет. — Ты обращался? Я вот успел трижды — хорошо пошло.       Прежде чем я успел ответить, дядя вдруг навострился, вскинув голову к небесам, и вдруг оттолкнул меня с неистовой силой, отшвырнувшей на несколько ярдов, опрокинувшей наземь. Едва я упал, как в бедро вонзилось что-то острое и, пропоров мягкие ткани, буквально пригвоздило к земле. Поднявшись, вцепившись руками в пробитую ногу, дрожащую от нестерпимой муки причиняемой клином из тёмно-серого, почти чёрного металла, я не сразу заметил стелющееся по земле свечение, то и дело подпрыгивающее. Прочная сеть, полыхающая пурпуром, плотно накрыла собой Раздора, силящегося разорвать путы, но его попытки были тщетны. Я пытался вырвать кол, что так удачно пригвоздил меня, но не чувствовал рук — силы бесшумно покидали меня.       — Дей, — послышался голос дяди. — Избавься от этой штуки, пока она не высосала из тебя душу. — Я едва слушал. — Найди Ярость, предупреди её… — Он не успел договорить: четыре троса, закреплённые под шляпками кольев, убегающие куда-то наверх, в туман, натянулись и потащили сеть прочь, а вместе с ней и окончательно запутавшегося Раздора. Меня тоже проволокло по земле, и даже ненадолго утянуло следом вверх — кол заканчивался острым крюком, соскочить с которого было непросто. Ногу тянуло, рвало и скручивало, и в итоге плоть не выдержала веса, с медленным хрустом разойдясь в стороны, сбросив меня обратно на камни и редкую примятую жёлтую траву. Мутно глядя вслед удаляющемуся за пелену неспокойному фиолетовому свету, я думал, что вот-вот встану, сдюжу расправить крылья и вытащить Раздора из плена, но вместо этого навалились свинцовая тяжесть и осознание собственного бессилия в данный момент.       Рана затягивалась, но медленно, так как я не уделял ей нужного внимания, думая о судьбе Раздора. Его было необходимо вытащить. Но мне определённо нужна была помощь… Прежде чем кожный покров восстановил свой естественный вид, я-таки натужно поднялся, всё ещё трясясь после того, как кол — скорее всего обладающий свойствами меча Войны — ослабил меня. Сделав несколько неверных шагов, чувствуя, как протестует рана, снова открываясь и снова зарастая, расправил крылья и кривобоко устремился к нижнему уровню островов.       Тётя была там, как я и рассчитывал, и скучать ей тоже не пришлось, поддерживая оборону Древа, — хлыстом, обманными вспышками она должна была отводить вражеские снаряды от цели. И, судя по всему, ей это неплохо удалось: эдемский гигант остался нетронутым. Встревоженная, заляпанная грязью и сажей, она подлетела ко мне и, замерев в ярде, вопросила:       — Что случилось? Где Раздор?       Я не мог ответить, что-то стояло поперёк горла, но отнюдь не слабость. Внутри будто зашевелилось какое-то нечто, протестующее своему заточению. Тишина, воцарившаяся вокруг нас, на сей раз была не просто давящей — зловещей. Тишина… Ни выстрелов, ни голосов, ни стонов, только редкий шорох листьев.       — Они отступили? — тихо спросила Ярость, так, словно боялась привлечь на себя чей-то взор.       — Сомневаюсь, — выдал я, едва сдерживая тряску. Эмоции, дарованные тётей, опрокинулись в никуда из-за очередного моего провала, и теперь опустошение, вперемешку с неотступающей болью в ноге, давили всей своей мощью.       — Назад, — отчеканила вдруг Ярость, рукой отводя меня.       Пятясь, глядя туда же, куда и она, я вдруг заметил, что при отсутствии ветра, туман впереди вдруг расчистился, обнажая в самом дальнем конце острова — на самом его краю, средь водопадов — странное сооружение, не вяжущееся с архитектурой этого места. Меж двух серебристых толстых столбов зависла в воздухе фигура, раскинув руки и ноги, болтаясь на знакомых пурпурных путах, обвивающих эти самые столбы и убегающих прочь в пелену. Только присмотревшись, я заметил, что путы нацеплены на шестерни, медленно, но верно приходящие в движение.       Полубессознательная фигура пришла в себя, оторвав голову от груди и закинув её назад в беззвучном крике. Тут же Ярость в глубоком отчаянии глянув на свой хлыст и брезгливо отбросив его, сорвалась с места на выручку Раздору, тело которого неумолимо растягивали путы. Даже отсюда, издалека, отчётливо послышался треск рёбер, кривыми осколками вылезающих из-под кожи. Бежать за тётей, несущейся быстрее ветра, было тяжело, и я едва поспевал из-за предательски слабой ноги, но настиг её, схватил за руку и прижал к груди, отвернув от созерцания того, как не выдержавшее чудовищного растяжения тело Раздора разрывается на куски с громким треском, забрызгивая светло-голубую воду алым дождём. Я смог вовремя остановить Ярость, и если она не успела увидеть кончину брата, то я узрел всё и теперь ошалело пялился на покачивающиеся на путах руки, марающие отполированные столбы кровавыми пятнами.       Внезапно в грудь мне впились звериные когти, распарывающие незащищённую доспехом кожу, а две чешуйчатых руки оттолкнули с бешеной силой. Ярость вняла своему хаотическому облику, обернувшись злобной и кровожадной фурией. Хищно глянув на меня сверху вниз, тётя недовольно вильнула хвостом и хотела уже взлететь, как я прыжком очутился подле и ухватил её за левую лапу. Я не мог позволить ей отдаться в руки людей и рассчитывал удержать до истечения срока вспышки. Но Ярость была иного мнения: хвостом, снаряжённым острым стреловидным наконечником, она несколько раз прошлась по моему лицу, вмиг исчертив его. Кровь застилала глаза, однако вместо обороны я предпочёл поплотнее ухватить её за ногу свободной рукой. Тётя шипела, взвизгивала, брыкалась, молотя хлёстким хвостом не хуже разъярённой драконихи. Один удар напрочь отсёк мне мизинец на левой руке, а ей только и нужно было, чтобы я ослабил хватку. Ударив меня напоследок пяткой по лицу, Ярость устремилась прочь, с невероятной скоростью набирая высоту.       Всё произошло быстрее, чем я успел распахнуть крылья: по правую руку заслышался знакомый свист, неумолимо приближающийся, а ещё через мгновение снаряд врезался Ярости в бок. Взрыв сотряс затихший Эдем, огонь объял фурию в воздухе, стремительно теряющую свой несокрушимый облик. Полыхающее как факел тело рухнуло на небольшой остров уровнем выше, взметнув за собой столб пыли и взлетевшего на пару футов пламени.       Я не мог думать ни о чём, потому уже был на пол пути к цели, как обстрел из пушек повторился, и на сей раз прогремело сразу несколько залпов. Меня отшвырнуло взрывной волной на несколько десятков ярдов, пару раз перевернуло и выбило дыхание. Когда же я восстановил положение, едва слыша из-за звона в ушах, едва видя что-либо из-за кровавой пелены, местами почерневшие и полыхающие останки острова и его сгубленного содержимого уже обрушивались в глубины небесной толщи.       Приближение новой опасности я не столько услышал, сколько почуял — зависнув в воздухе, ловя взглядом чёрные хлопья пепла, я не посчитался с открытым пространством. Чуть посторонившись, пропуская стремглав прорезающий воздух снаряд, я в последний раз поглядел в сторону острова и, не отметив ничего, что могло бы хоть отдалённо напомнить о Ярости, устремился обратно к Древу. Желание разделаться с людьми клокотало пуще прежнего, призывая не сдерживаться, но шли мы сюда в первую очередь для того, чтобы оборонять святыню. Этим я и собирался заниматься до победного конца или же одинокой смерти.       Откуда-то люди знали, как нас убивать, а с момента пленения Раздора вообще носу не казали — не иначе как затаились во всё ещё подёрнутых туманом областях. Исходя из этого предположения, я решил последовать их примеру и укрылся от чужих взоров у самых корней Древа. Здесь туман был настолько плотный, что я едва видел свои руки. Времени у меня было немного, потому я уделил внимание ране, оставленной Яростью в полубезумии. И я был благодарен ей за неё, несмотря на то, что новый палец мне никак не отрастить — кровоточащий обрубок болел нестерпимо, словно бы напоминая.       Закончив с перевязью, затянув узел при помощи зубов, я собирался сосредоточиться на залечивании остальных ран, как вдруг под ногами что-то негромко сбрякало и зашипело, разбавляя туман тёмно-серой примесью едкого газа. Решив подняться до самой кроны, я с ужасом понял, что крылья не откликаются на зов, оставив меня при своих двоих. Метнувшись подальше от газа, я бежал не разбирая дороги, и то и дело слышал, как рядом падают всё новые и новые снаряды, отравляющие воздух и самого меня, — пульсирующая боль в голове, кашель и тошнота не заставили себя ждать. Вскоре я понял, что и не бегу вовсе подальше от загрязнённого тумана, а еле бреду — мышцы налились неподъёмной тяжестью. Что-то приближалось, даже будто послышались приглушённые голоса: «Он наш». Тяжёлая горячая сеть ударила меня в спину, прибив к земле плотными объятиями. Туман вдруг разошелся, а с неожиданно светлого неба, пронзённого бело-золотыми столпами света, уходящими ввысь, опустился железный корабль со странным винтом на крыше. Мир кренился то вправо, то влево, сеть жгла кожу не хуже калёного железа.       — Какой живучий, — гулким эхом над головой послышалась насмешка человека в железной маске. — Помогите ему, ребята, и отправьте в новый дом.

* * *

      Здесь не было ничего. Не было даже желанного присутствия мести, которую я отложил до нового дня.       Дня, когда я получу свободу.       Мрачные века в каменной тюрьме тянулись бесконечно долго, окутывая пеленой безумия, выжигая воспоминания о свете. Я не помнил ничего: ни тепла живого существа, ни шёпота ветра, ни плеска воды. Я позабыл собственное имя. Был только голос стенающей твари, что висела надо мной, примотанная цепями к потолку. С годами кожа на её обнажённом теле иссохла, плотно облепив кости, а белые волосы уже давно опали и осыпались прахом вокруг меня. Это существо больше не было похоже на человека, которого я когда-то знал… наверное, знал.       В темноте оно тянуло ко мне костлявые руки, плакало и стенало как дитя, шептало синими губами мольбы о пощаде, но чаще всего истошно вопило, безумствуя, раздирая сухую глотку в кровь. Красные бусины долгим потоком капали мне на лоб, выбивая из головы здравый смысл, путая разрозненные мысли, превращая их в комок шипящих змей, пожирающих всё, что оставалось от прежнего меня. И не было конца, не было спасения, сколько бы я ни бился затылком об пол, сдирая кожу до кости.       Змеи плевались ядом пуще прежнего. Тварь хрипела, взывая к прощению.       В день, когда костлявая тварь наконец-то замолчала, я получил свободу. Вместе со змеиным ядом она текла по венам, усиливая трёхкратно, поднимая на ноги, заставляя сбросить шкуру. Ногтями я срывал с себя истончавшую кожу вместе со слабыми мышцами. Рвал себе рот, оттягивая челюсть до хруста, давясь собственной кровью, заливающейся в глотку, — лишь бы скользкие змеи скорее покинули нутро. Тело больше не было моим. Оно ломалось, видоизменяясь, становясь в сотни раз крупнее, смертоносней, обрастало чёрной чешуёй и острыми шипами.       Четырьмя головами о длинных шеях я теперь видел сырой мрак вокруг насквозь. Чуял его покровительство. Четырьмя клыкастыми пастями раскромсал острыми зубами камень тюрьмы, пробив путь к свободе. Два кожистых крыла затрепетали в предвкушении полёта.       С нахрапом втягивая и выдыхая тяжелый кисловатый воздух гниющей Бездны всеми восемью ноздрями, я понял, что во мраке есть вся жизнь. Мрак есть чистота.       Взмыв в тёмно-синее небо, я радовался дню своей свободы. Дню, когда я вспомнил своё истинное имя, ибо несу в себе все пороки мироздания. Ибо я есть Апокалипсис.       В следующий же миг, когда легкие чудовища были готовы изрыгнуть из пастей оглушительный рык, я нашёл себя на коленях у подножия Древа и ничего не мог понять. Не было ни тумана, ни удушающего газа, только грузные тучи над головой да мягкий шёпот листьев. И его я уже слышал прежде, сразу после встречи с матерью. И то чудовище — четырёхглавая гидра… его жажда разрушения всё ещё шевелилась под кожей.       «Ты должен узреть всё своими глазами, сын мой. — Голос матери звучал так отчётливо, будто она до сих пор была рядом. — Тебе придётся быть сильным и стойким, чтобы понять и принять свою сущность. Стать сильнее всех в Мироздании».       Чуть вытянув перед собой руки, сжимая и разжимая все десять пальцев, будто бы убеждаясь, что они действительно принадлежат мне, я вдруг опомнился:       — Война!