Под сердцем

Донателло провёл в лаборатории много времени, собирая осколки скорлупы, подбирая необходимые кусочки, будто воссоздавая мазаику, паззлы которой рассыпаны по всему миру. Масштаб, конечно, не настолько огромный, но труда и сил тратилось нисколько не меньше. Это в каком-то смысле успокаивало его, собирая и его самого из полной неразберихи чувств и мыслей во что-то целое и осмысленное, наводило порядок в этой хаосной круговерти переживаний и пережитых кошмаров. А ведь сколько всего пережито… Шестоносец осторожно приклеил очередной кусочек головоломки, завершая целостность всего природного творения, и записал на бумагу номер, что был на скорлупе сверху. Донни точно не забудет, как подписывал тёплые яйца очень мягким карандашом. Не забудет этого тепла под пальцами и хрупкости скорлупы, которую он так боялся сломать. Донни чувствует, что обязан Рафу. Чувствует, что виноват. И чувствует, что Раф не сердится на него за это. Единственный, на кого он сердится – он сам. Потому что это он не уберёг своих детей, потому что братья не должны были рисковать собой ради них, но они делали это, кидаясь в бой и охраняя. Они – семья. Это Раф убил своих детей. Тем, что не смог спасти их. Донни закрывает глаза, откинувшись на спинку кресла, и вспоминает, как выглядят малыши, с которыми остались Лео и Майки (Донни был совсем не удивлён тем фактом, что Раф не пришёл повидать их, Донни понимал и не осуждал). Малютки оказались красивыми и необычными, а ещё очень похожими, как они когда-то в детстве, очень давно. А ещё они очень похожи на своих родителей (на всех своих родителей). Больше всего шестоносцу запомнились их глаза: белые, в обрамлении алых, сходящих на нет полосок, как у красноухих, заинтересованные во всём вокруг. И маленькие дужки сверху и снизу, будто бы подчёркивающие форму и обтекаемость, будто бы олицетворяя воду и огонь. Донни помнит, как Майки уставился на них, сверкая глазами, и счастливо улыбнулся, здороваясь с ними таким образом, и протянул детям руки, чтобы их обнять. И они долго не решались, смотря на взрослых мутантов с неуверенностью и страхом, а потом самый низкий и, кажется, самый младший из них вышел вперёд к Майки. Лицо нунчаконосца нужно было видеть! Столько радости не было в его глазах ещё никогда! Маленькому черепашонку Майки понравился тоже, потому что он вцепился в него и не отцеплялся больше, и они смеялись вместе, и Майки обещал, что будет любить его сильнее всех. Лео просто смотрел на них, не в силах поверить, что это правда, что они живые, и удивлённо улыбнулся уголками губ, когда малыши обняли его. Каждый из них едва достигал ему колена, и Лео пришлось сесть, чтобы обнять их всех так, чтобы было удобно. И глаза у Лео блестели от радости. И тогда Донни заметил длинные извивающиеся хвосты новорождённых и невольно сравнил их с тем, что был у Рафа после Бишопа. Только в этот раз вряд ли они уберутся. Донни был уверен в том, что это не трансформация из-за контакта с водой. Это врождённое. Тогда шестоносец обратил внимание на жабры, красующиеся на детских шеях, и на опасные плавники на предплечьях маленьких рук, которые в будущем могут стать смертоносным оружием (Донни искренне понадеялся, что оно не будет использовано против них). - А где папа? – спросил самый щуплый, самый младший из них, и Лео тепло посмотрел на него (Донни вдруг понял, что Лео выглядит старше, что его взгляд совсем другой, что теперь Лео понимает и принимает всю ответственность, которую принесла в их дом случайность). - Папа сейчас не с нами, малыш. Он скоро придёт, - ответил мечник, гладя самого младшего (сидящего на плечах у Майки) по щеке. Лео не знал, как вести себя сейчас, Донни видел это в его глазах. Но Донни верил, что Лео справится. Гений потянулся, глядя на свободную кровать, и подумал поспать немного, как вдруг на его колено легла сначала одна маленькая рука, а потом вторая, после чего показались белые глаза и лёгкая детская улыбка. - Что такое, Рей? – тепло улыбнувшись, спрашивает Дон и берёт ребёнка на руки. Маленькие ручонки обнимают шестоносца за шею, холодная щека прижимается к его щеке. Донни медленно гладит малыша по панцирю, пальцами обводя пластины. - Соскучился, - голос у Рея оказывается мягким и приятным, в будущем Донни видит его умным и опытным воином, он верит, что Лео научит его всему, что нужно. И Донни знает, что Рейнольд справится, что защитит своих младших братьев и сделает это мудро, потому что Лео точно передаст ему это. Потому что Рей уже становится на защиту слабых, разнимая братьев и обнимая их, когда они все засыпают. - Когда же ты успел соскучиться? – Донни изображает удивление, вскидывая брови домиком, хотя он на самом деле удивлён. Он заметил, что дети как-то “раскидались” по старшим мутантам, и Рей много времени проводит здесь, с ним, с Донни. Он не против, нет. Его немного волнует единство маленьких, но он совсем не против того, что так происходит. - Я всегда скучаю, - отвечает Рей, делая серьёзной мордашку, и Донни смеётся. Дети довольно предсказуемы, потому что это дети. Потом всё будет намного сложнее. - Я тоже скучаю, - Донни улыбается, чувствуя, что объятия становятся крепче. Рей довольно нежный, но Рей к тому же ответственный. И он чем-то похож на лидера черепашьей команды. Ещё Донни не даёт покоя мысли об Аквиатах (малыши сказали, что их раса называется так, и Донни удивился тогда, не понимая, и Лео плечами пожал, заявив, что это память предков, и всё встало на свои места). Они ведь наверняка знают о том, что дети уже вылупились, и наверняка уже готовы идти за ними. Но почему их нет? На них же не влияли радиоактивные воды лесной реки, в которую они упали из космоса. Что же могло произойти? - Идём к папе? – предлагает Рей, чувствуя, что Донни снова пропадает в своих раздумьях, и Донни в очередной раз поражается тому, какие эти дети чувствительные и умные. Память предков – вещь полезная, но немного страшная, потому что не знаешь, что там в этой памяти есть кроме естественных норм разговора, ходьбы, орудия руками и ногами. Донни-то точно помнит, что Аквиаты ведут войну с другими расами. - Идём, - шестоносец легко кивает, поднимаясь, и придерживает малыша под панцирь, чтобы не упал, если вдруг разожмёт руки. Рей и не думает отпускать его. Шея у Донни удобная. В гостиной сидят все остальные и Лео поясняет ребятам что-то из личного опыта. Его голос мягкий и спокойный, такой, каким он обычно повествует какие-нибудь мудрости или истории, прочитанные им в книгах или услышанные где-нибудь – не важно, в телевизоре ли, по радио или на поверхности, – но факт в том, что Лео их знает и делится, странным образом находя нужный момент для них. И вроде время не то, чтобы слушать, чтобы понимать, а потом получается так, что это нужно было. Будто специально подстроено. Будто Лео чувствует заранее. Это иногда пугает, если честно. Но это очень полезно. И очень интересно. Сейчас, когда рядом нет мастера Сплинтера, роль отца играет Лео, отца для всех. Донателло помнит, как Майки смотрел на него тогда, когда они поругались из-за снотворного, он помнит, как Лео увёл его, а потом с нунчаконосцем (пусть и раненным чуток) всё было хорошо. Он, правда, был немного холоден, когда Донни пришёл к нему, но в его глазах шестоносец легко уловил переживание и страх. Майки не хотел терять его так же, как и Донни не хотел терять своего любимого младшенького. И Лео всегда наставлял своих братьев на нужную тропу, не давая сбиться. И братья слушались, даже если не хотели, и оказывалось, что это было правильно. Лео старался для них. Он совершенствовался и помогал им, много читал и был свидетелем множества ситуаций (его, конечно, отчитали потом, когда узнали, что он в одиночку по поверхности шастает, но крепко обняли, благодаря за то, что жив и невредим). Лео всегда был рядом. Лео всегда был. Майки сидел тут же, внимательно слушая и широко улыбаясь. Среди маленьких слушателей он смотрелся нелепо и забавно, и Донателло улыбнулся шире, едва удерживаясь от шутки в его адрес по этому поводу. Впрочем, Майки бы не стал злиться, он бы ответил что-нибудь в его духе и забил бы. - Спасибо, Рей, что привёл его, - произносит Лео, улыбаясь сыну, и малыш в руках шестоносца кивает в ответ с важным видом, будто приложил к приходу гения в данное место кучу усилий. Донателло думает вернуться обратно, чтобы ребёнку пришлось и в самом деле повозиться, потому что даже родным братьям не всегда удавалось его выкурить из лаборатории, но решается и остаётся на месте, только садится в кресло напротив дивана. - Он очень старался, - убедительно кивает гений, глядя в глаза старшему брату, и тот издаёт тихий снисходительный смех. - Я вижу, что старался. Ты ведь здесь, - отвечает Лео, пожав плечами. - А когда папа придёт? – спрашивает маленький Бенджамин, сжимая пальцы меченосца в своих, таких маленьких по сравнению с его, но длинных и очень тоненьких. - Скоро, - Лео говорит уверенно и со знанием правоты собственных слов, и даже Донни ему верит, хотя знает, что Лео без понятия, когда у Рафа пройдут эти загоны, и ещё Донни знает, что Лео пойдёт к саеносцу, как только дети лягут спать, чтобы поговорить с ним и вразумить в очередной раз. Или хотя бы попытаться. Лео не перестанет делать этого, пока у него не получится добиться нужного результата. Лео и сам думает об этом, анализируя ситуацию, и прикидывает шансы на успех, и замечает, что их становится больше. Но не спешит с выводами, потому что каждую секунду что-то меняется и предполагать заранее что-либо глупо, и ему, как лидеру, непозволительно и необдуманно. Необдуманность – привилегия Рафа, Лео не хочет лишать его особенностей. Пусть даже Раф в любом случае будет особенным для всех. Потому что это Раф. - Дети ждут тебя, - говорит Лео, наваливаясь на саеносца всем телом и легко целуя его в губы. Руки темперамента ложатся на его панцирь, приобнимая, и в полумраке Лео видит лёгкий прищур. Рафаэль давно не появлялся дома, большую часть времени проводя здесь, реабилитируясь и приходя в себя. И лидер знает, как же хочется этому сорвиголове на улицу, туда, где шумно и ветрено, где опасность на каждом углу, где голова кружится от высоты и ощущения падения с неё. Рафу хочется туда, но он не может пока. Он не уверен. - Я знаю, Лео. Но мне нужно ещё чуть-чуть… - Лео договорить не даёт, целуя его глубоко, собственнически, но по-своему мягко и не так властно, как любит это делать Рафаэль. Лео знает, что Раф принадлежит ему, и Лео не чувствует потребности в том, чтобы метить своё. Раф всё равно не уйдёт от него. - Я знаю, - шепчет меченосец, повторяя слова брата, и целует снова, прижимаясь ближе к нему. Раф вряд ли представляет, как приятно его целовать, особенно когда он молчит и не говорит то, что Лео уже и так знает. Ему не нужно повторять. Нет, нет, нет, пожалуйста, только не повторять снова и снова до бесконечности. Рафаэль отвечает на поцелуи Лео с присущей ему некой грубостью и властностью, уже не так открыто претендуя на его душу. И дело не в том, что он мог потерять интерес к ней или что-то там прошло, нет. Они стали намного глубже. Открытости уже не нужно, всё и так чувствуется, всё и так знается. Рафаэль знает, что Лео его и только его, проводя по его плечу кончиками пальцев и ощущая под ними шероховатость маленького, незаметного глазу (но заметного тому, кто его поставил) шрамика от острых зубов. Это он поставил, и эта метка останется тут навсегда и Лео будет с ним всё это время. Лео опускает руки, касаясь пальцами бёдер саеносца, и устраивается между ними, когда колени темперамента разводятся в стороны, позволяя ему быть ближе. Лео кусает губы Рафа, тут же проводя по ним своим языком, и несильно кусает снова, будто бы подтверждая свою некую власть над ним. Раф призывно обхватывает его ногами, прижимая к себе, и позволяет ему плавно двигаться, потираясь о него и дразня, и позволяет себе шумно дышать и тихо постанывать, когда на его член ложится нежная и тёплая рука. Лео по природе своей нежный и аккуратный, но в то же время под мягкой травой его поведения скрываются острые и твёрдые камни его противоречий и принципов. Лео не так прост, как кажется, он совсем не глуп. Раф вообще многое позволяет ему. Пожалуй, даже слишком. И понимает это, когда пальцы Лео, собрав немного смазки с головки его члена, скользят вниз и касаются его там. Он пытается сказать что-то, выставить против, и Лео тихо шепчет, успокаивая, что всё хорошо, и просит его расслабиться, довериться, и обещает, что не сделает ему больно. Раф доверяется, как делал уже множество раз. С Лео можно. С Лео ему не страшно. Лео легко целует его щёки и шею, несильно покусывая кожу, и осторожно двигает пальцами внутри него, понимая, что их первый раз и этот – разные, их нет нужды сравнивать и как-то сопоставлять. Тогда Раф не понимал, тогда ему это было нужно. Тогда этого требовал дух Аквиата внутри него, сидящий внутри его головы, как наваждение. Раф цепляется за него, как за спасительный трос (и это, наверное, в самом деле так), обнимая за шею и утыкаясь в неё лицом. Он терпит и боль, вызванную не так давно прожитыми родами и недавно вышедшим яичным мешком, и он терпит что-то, что есть внутри него, что-то, что будто не даёт ему раскрыться полностью, несмотря на всё, что уже произошло и произошло ещё между ними двумя. Это не первая их ночь, она далеко не последняя, но у Рафа в голове есть что-то насчёт этого, будто бы какой-то запрет. Но Рафаэль не хочет, чтобы Лео останавливался. Рафаэлю самому нужно это. Хотя бы для того, чтобы Лео не ушёл (хотя Лео и не уходил), чтобы не оставлял его одного снова, чтобы понять, в чём дело и как быть дальше. Лео поможет ему, Лео покажет ему, Лео шепнёт на ухо своим горячим дыханием, но Раф услышит, как бы громко он ни стонал и ни всхлипывал. И Раф едва сдерживает протяжный вскрик-стон, когда Лео заполняет его собой, стиснув зубы и зажмурив глаза до белых фейерверков. Они выдыхают в унисон – Лео шумно, Раф - судорожно, и смотрят друг на друга, не двигаясь. А потом Лео слегка улыбается, склоняясь, и Раф издаёт тихий смех, шипя в конце, потому что Лео немного резок с первым движением. Лео извиняется, целуя своего любимого брата, целуя нежно и медленно, посасывая его губы и мягко их покусывая, и Раф сам даёт знать, когда можно двигаться, легонько тряхнув бёдрами. Будто сам попробовал свою собственную готовность. - Доверься мне, - шепчет Лео тихо, почти что одними лишь губами, и Раф доверяется, правда доверяется, затыкая его рот поцелуем. Он не уверен, что может слышать его голос или понимать то, что он этим голосом говорит, но как-то понимает и открывается. Его сознание открыто для Лео так же, как стеклянные двери. Не нужно никаких ключей или секретных кодов, можно войти и так, но главное – ничего не трогать, лишь убрать мусор и поставить на его место что-то новое, что-то более важное и дорогое. Лео двигается поначалу медленно, боясь сделать больно, и Раф ценит это, хоть и нехотя, но принимая такую заботу. И просит Лео ускориться, потому что… И боже, Лео сразу же задевает в нём что-то, смазка, вырабатываемая его организмом, и смазка, которую источает головка члена Лео, взаимодействуют, будто бы раскрывая новые нервные окончания по всему телу, и это просто сносит крышу, и оба они уже не боятся, что их могут услышать – если услышат, не обратят внимания. Пальцы саеносца скоблят крепкий панцирь лидера, а горячий лоб вжат в крепкое плечо с силой. Руки старшего сжимают его бёдра, разводя шире, делая его ближе максимально, раскрывая до предела, и Лео двигается быстрее, поражённый разницей между Рафом-тем и Рафом-этим, потому что она действительно поразительная, потому что ощущения отличаются очень сильно. Раф откидывает голову, подставляя влажную шею под поцелуи и укусы, когда одна освободившаяся рука Лео тянет концы его повязки вниз, и прижимается панцирем к бетонным плитам под ними, утягивая Лео за собой. Лидер наваливается сверху, трётся о его член пластинами пластрона, двигается медленно и тягуче, дразня и сводя с ума, и у Рафа всё перед глазами плывёт, даже если они закрыты и он ничего не видит. - Лео… - шепчет он срывающимся голосом, кусая и облизывая губы и переходя на тихие стоны, хватаясь за плечи брата и царапая их в исступлении. – Лео, боже… Лео понимает без слов, научившись чувствовать всё, что касается Рафа, молча. Лео знает, что ему нужно, и Лео даёт ему это, снова срываясь в бешеный темп и двигая рукой по твёрдому половому органу саеносца в такт. Рафаэль стонет громко и протяжно, выгнувшись, и его тело сводит судорогой, когда он кончает… - Значит, с Рафом всё хорошо, - Донателло вздыхает с облегчением, устраиваясь удобно в кресле. Он долго сидел над механизмом и у него затекла спина от бездействия, и надо бы встать, размяться, помочь Майки с готовкой, у которого что-то не получается (наверное, из-за пяти пар любопытных и пристально наблюдающих глаз за спиной), но нет, лень как-то. - Да, лучше, чем было, - Лео кивает, переворачивая страницу книги. Донни узнаёт её. Лео читает её с тех самых пор, как стало известно о беременности Рафаэля. О чём она – не знает никто, кроме лидера. И Донни не спешит узнавать её содержимое. Лео наверняка не помнит, с чего она начинается. - Значит, скоро встанет в строй, - говорит он, помогая Рейнольду залезть к себе на колени. Лео незаметно улыбается, прикрывшись книгой, и откладывает её, чтобы обнять детей, усевшихся рядом с ним. Майки с миской в одной руке и с ложкой в другой садится на подлокотник кресла, в котором сидит шестоносец, и улыбается, глядя на такую милую, такую домашнюю картину. - Скорее, чем ты думаешь, - дети разворачиваются как по команде, их глаза внезапно широко раскрываются (шире, чем обычно), и гостиная погружается в тишину на несколько секунд, пока маленький Бенджамин вдруг не срывается с места и не мчится к Рафаэлю сломя голову. С отставанием всего в долю секунды за ним следуют и все остальные малыши, и Раф выглядит немного ошарашенным, больше – неуверенным. И он опускается на колени, держа детей за руки, смотрит в их лица, смотрит в счастливые глаза и широкие улыбки, смотрит на одинаковых внешне, но таких разных внутри малюток, узнавая в них свою кровь и свою душу, и обнимает их всех, пряча лицо в груди Виджея, улыбаясь дрожащими губами. Маленькие ручонки обнимают его крепко и тепло со всех сторон, наивные и невинные сердца уносят его тревоги и боли далеко-далеко, очищая и заполняя любовью и светом. Рафаэль не боится больше. Он чувствует, что снова стал частью семьи, чувствует, что дети снова часть его самого, и не может поверить, что однажды мог бы отказаться от них, не вернуться сюда, не увидеть их. Он берёт мокрую от слёз мордашку Бенджамина в ладони, ласково улыбается, прикрыв глаза, и стирает мягко пальцами влагу с его щёк, шепча, что теперь всё будет хорошо, что он рядом и никуда не уйдёт, что никогда не оставит, что ничто не разлучит их и не заставит забыть и покинуть их. Бенни плачет громче, обнимая темперамента за шею крепко-крепко, и Раф тихо смеётся, узнавая в этой искренней душе собственные страхи и переживания, и прижимает сына к себе, закрыв глаза, легонько сжимая маленькую ладонь тихо всхлипывающего Фестера. Он немного жалеет, что не паук, то бы ему хватило рук обнять их всех и каждого прижать к себе. Лео присаживается рядом, за ним опускаются и остальные братья, и все они улыбаются, смотря с нежностью и присущей только им любовью, и это уже не отдельные фрагменты, это уже большая и дружная семья, в которой не разобрать, кто где и кто что значит. Они все одинаково важны для каждого же из них. - Спасибо, - шепчет Рафаэль, не зная сам, к кому именно он обращается – к детям или к братьям, или к Лео, или к Судьбе, - но его понимают и обнимают крепче все руки, что здесь вообще есть, и он бы расплакался, но не может. Он обещал себе. И он сдержится, чтобы потом, затаившись в своей комнате или под струями душа, позволить себе волность и слабость, чтобы зажать руками свой рот, чтобы никто не слышал, и крепко зажмуриться. Рафаэль не плакса, не размазня и не слабак. Рафаэль просто живой. Возможно, даже очень. - Спасибо, - шепчет он снова и тихо смеётся, растворяясь в окружающем его тепле. – Спасибо…