Нас возвышающий обман

Часы глухо тикали. А может, сердце так стучало, отмеряя секунды — в прошлое, в прожитое. Игла хрустко пробивала ткань, длиной золотых стежков разматывая ожидание. Золотые росчерки на ткани складывались не в узор, сплошную путаницу. Лучше ткань, чем вода, в ней не прочитать предчувствия беды. Она благословенно молчит. — Не знала, что ты вышиваешь… — А я и не вышиваю… Так, нитки путаю. Время убиваю. И мысли… — А это правда, что ты знала?.. Чувствовала… про Сириуса… — И тут же сжалась комочком в кресле. — Прости! Я не думаю, что говорю… Вдох, выдох, игла через ткань, несколько ударов сердца. — Знала… — Селена ответила так неожиданно, что Мэгги вздрогнула. — Задолго знала, но все поверить боялась. Хотела знать, как, когда… можно ли хоть как-то… Ходила даже к леди Гвиневре, спрашивала. Только вода все плакала и плакала… Как проклятая! — Как же ты с этим? То есть я хочу сказать… Я сама очень боюсь. Но я не знаю, что я чувствую. Я… Ведь с ним ничего не случится? — Все будет хорошо… — привычно так сказала, будто молитву пробормотала. Сколько раз себе то же самое твердила, убеждала. Верила ли? — Все будет хорошо… — Правда? Ты так чувствуешь? И опять тянется золотая нить: не узор — путаница сплошная, паутина. Ничего она и не чувствует. Окна закрывает, воды боится. Поэтому и золотые росчерки на ткани — дань ее страху. Боится снова услышать плач Мелюзины. — Он должен был полететь со мной! — Мэгги… Нельзя! С тем, кого любишь, нельзя. А вот я бы могла полететь. Мне уже все равно. — Летун вот только из тебя неважный, — рассмеялась. Нервное? Или истерика подкатывает? — Лили тоже поначалу летать боялась. А потом все сладилось. — Она мне рассказывала, как ты ее тренировала. Ей ведь все время стыдно было: Блэк — а от метлы шарахается. — Было б чего стыдиться! — У Гарри все прекрасно выходило. Лили не хотела отстать от него… И в этом тоже. — Гарри! Опять Гарри! Всегда только он. — Я понимаю. В моей жизни тоже всегда было слишком много Гарри, — вздрогнула. На лестнице скрипнули ступеньки. Волоча ноги, прошаркал Кикимер на ночное бдение к портрету Вальбурги Блэк. Выдохнула. — Сын моей лучшей подруги, сирота — а я так и не смогла стать ему матерью. Может, это моя вина… Иголка снова мелькает над тканью, взлетая вверх и ныряя в бездну. — Я должна была лететь с ним! Этот Флэтчер… — Вор поганый! — Что? — Я застала его здесь. Воровал фамильное серебро — ножи, ложки, вилки — не пропадать же добру! — Это он так сказал? — Плакался, что многодетный отец, что всего лишь хочет дать лучшее своим девочкам. Потом клялся, что ни в жизни не обобрал бы бедную вдову… Но раз уж я устроила свою судьбу в новом браке… Думала, убью его на месте! Не палочкой, нет, голыми руками придушу! — Подонок! И Аластор сейчас с ним… Мэгги по-детски всхлипнула, уголки губ поползли вниз — точь-в-точь Лили. — Я думаю, у мистера Грюма сейчас и красть-то совершенно нечего. Так что мы можем быть спокойны. Рассмеялись. Невесело — легче не стало. Стрелки так медленно бегут по циферблату, словно их держит на месте чья-то воля. — А как… Ну, в смысле, ты не знаешь ничего о… — О ком? — Забудь! Я всякую чушь несу. — Чушь? А-а! — догадалась. — О Северусе спросить хочешь? — Едва заметный кивок в ответ. — Не знаю. Он не ищет моего общества. И я его видеть не хочу. Возможно, сидит один в Паучьем Тупике. Или у Малфоев. Где мне тоже не рады. — Ты там была? — Люциус мне должен. — Разве ты не… — Он мне должен! Часы глухо тикали. А может, сердце так стучало, отмеряя секунды. * * * * * В прихожей грохнуло. — Дери гиппогриф! Голос, интонации — знакомо… Быть не может! Неужели… Кинулась по ступенькам вниз. — Мистер… Огромная фигура, завернутая в плащ. Темно-медные волосы, виски седые. И в бороде серебро. Лицо незнакомое. Но что-то в нем… Да. Глаза. Глаза серые. И на носу веснушки. Совсем как у… — Хэмиш МакКиннон. — Ох… — А ты, должно быть, миссис Блэк… в смысле, Снейп. — Пожалуйста, зовите меня Селеной. Сэр, вы, наверное… Потерялась. Серые глаза глядят тяжело. Мешки под ними, тени. — Прошу вас, проходите. Плащ скользнул с широченных плеч. Показался клетчатый шерстяной килт, спорран — мохнатая барсучья морда и две тоненькие когтистые лапки. — Защитные чары у тебя тут ни к черту. Сглотнула. Шагнула вперед — в гостиную. Там хоть прибрано. Сзади бухают по полу огромные охотничьи ботинки. И так и кажется, что сейчас — знакомое клацанье… В комнате холодно. Камин давно остыл. За окнами темно. — Ты уж извини, что в такой час. Я как получил сову от Римуса — сразу сюда. Поганый городишко… — Что вы, мистер МакКиннон! Так хорошо, что вы приехали… — Ну… как она? — Спит. Пришлось дать ей зелье… Извините, если я… — Все верно. Ты все сделала верно. — Я не знаю… мистер МакКиннон… это… я ничего не могла… Голос дрожит. Но почему-то не стыдно. Не хочется спрятаться, отвернуться. Уйти. Хочется — наоборот. Ткнуться лицом в широкое плечо. Как в детстве — к папе. Почувствовала вдруг — рука зажата в ладонях. Большие, теплые. — Спасибо за добро. — Мистер МакКиннон… — С мужем твоим мы, знаешь ли, не шибко ладили. Засранец был тот еще, прямо скажу. Но я рад, что ты была рядом с Мэгги. — Мне так жаль… — Да. Знаю. Руку выпустил, повернулся. Огромные ботинки топают по полу. — Мистер МакКиннон, если хотите… Мэгги может остаться здесь… со мной… Сколько будет нужно. — Что ж… экхм… Я, признаться, думал забрать ее домой. На Кейп-Рот. Похорон, как я понял, не будет. — Да, они не нашли… не нашли… Сил нет сказать. Пальцы скользнули в карман, выудили за цепочку. Серебряная крышка с узором-трилистником. — Только это… — Ее подарок. — Римус привез. Просил, чтобы я передала. — Что, сам не мог? — Ну… он… — А-а! Всю жизнь был тюхой. Усмехнулась невесело. — Как и я. Серые глаза скользнули по лицу. — Тебя-то война научила кое-чему. Как и мою Мэгги. Не больно-то сладкий опыт, ну да что поделаешь… — Мэгги очень сильная. Уверена, она… Осеклась. Что? Справится? Как будто можно с таким справиться! — Знаешь, когда мой младший сын женился на Марлин, я ему сказал, что он спятил. Кругом такое, что не знаешь, доживешь ли до завтра, сраные Пожиратели чуть не в министерстве сидят, мракоборцы мрут как мухи… Не до любовей тут! А потом родилась Мэгги. И я понял: вот она, главная победа. Не в войне. А — над войной. Селена поймала взгляд. — Что, виски-то есть в этой халупе? — О… конечно… да… — Плесни, что ли. Помянуть этого ирландского ублюдка. Вот ведь устроил, пропади все в Анун. Пропади все… * * * * * Глаза немного привыкли к темноте — словно в черную дыру провалилась. И звезды кто-то выключил. Понесло же ее сюда! Хотя она бы себя всю жизнь корила, если бы не пришла… Записка взялась невесть откуда, будто из воздуха — ни совы, ни феникса. Просто появилась. Обрывок бумаги, буквы вкривь и вкось, словно рука дрожала или написано было в дороге. Несколько слов: «на холме за домом в два часа ночи». И не пошла бы — а вдруг ловушка! Вот только почерк узнала тут же. Не могла не прийти… Навстречу с земли поднимается фигура, чернее самой черноты. Порыв ветра треплет мантию. — Крестный? — Лили… Спасибо. Вот только я надеялся, ты не поверишь, не придешь. А если бы ловушка? — Постоянная бдительность — не конек Блэков. Не увидела, интуиция подсказала, что дернулся как от пощечины. — А зря. Между ними была тишина. И много недосказанного. Незаданные вопросы гудели, как растревоженный пчелиный рой. — Объяснишь? Я вообще ничего не понимаю… Как это возможно?! Дамблдор… Ты… — Порой все является не тем, чем кажется. Уж теперь я это точно знаю. Мираж скрывает суть. Ты поймешь потом, — помолчал. — Хотя столь уж важны мотивы? Если мираж, но только морок… — Я ничего не понимаю! — То ли слезы по щекам, то ли туман оседает росой. — Все говорят, что ты убил. Гарри говорит. — С самого первого дня в Хогвартсе мистер Поттер только и делает, что говорит. Не прекращая. И обычно совсем не по делу. — Значит, — выдохнула, — ты не виноват. А почему же тогда мама… — тишина стала такой густой, что трудно говорить, — она ведь на площади Гриммо… — У твоей матери свой путь. Я говорил, обещал, что наш союз не оскорбит память твоего отца. Хотя скверна — скверна и есть. Морок… — поежился, будто холодная слизь по плечам под мантией. Это мерзкое ощущение его плата за рай, за иллюзию рая, что была в его жизни. Самое лучшее, что в ней было. Или самое худшее… — Я не понимаю… — И не нужно. Просто я хотел увидеть тебя. Знать, что все хорошо. — Но мне этого… — Хлопок. Рядом с ней пустота, гораздо менее темная, чем растворившаяся в воздухе фигура. — …мало. Ответов так и нет. Только ненужный больше клочок бумаги в кулаке. Записка. Просьба прийти на встречу, которой не было… Или была…