Худеющий

Физически ненавидеть – изматывает хуже, чем любой каторжный труд или спортивные тренировки. Иногда, в том августе, они просто молча разглядывают друг друга: Кайл с трудно скрываемым удивлением, а Картман только с насмешкой. Кайл удивлен появившейся сдержанности, конкретнее – пропавшей безразборной истеричности, а Картман говорит, что Брофловски – все тот же узколобый борец за справедливость. Поначалу они ладят даже слишком хорошо, а именно – молчат и не огрызаются. Не комментируют друг друга. Кайл не закатывает глаза, сложив руки на груди, а Картман не щурит маленькие свиные глазки так, что за щеками их почти не видно. И это зрелище в памяти – зрелище щурящегося Картмана – все еще бесит Кайла и заставляет всякий раз фыркать. Бесполезно носить рубашки и галстуки, иметь денег больше, чем у остальных, если ты выглядишь как свинья. Кайл зол, но может вникнуть, что является истинной причиной злости. Который день подряд они проводят в замусоленном пабе с закосами под рок-н-рольное заведение. Компанией в десять человек, в десять одноклассников – они очень шумят. Все по сценарию: веселье в пабе, алкоголь на мягких креслах, тот, кто первый сдал позиции – отправляется промывать желудок в неблагопристойный сортир. Весело. Почти всем, ведь Кайл снова развалился на мягком кресле, чтобы наблюдать. Наблюдать без перерыва за подлым толстым лжецом, за трезвым и самым суровым нацистом современности. Наблюдать, чтобы не проебать момент, когда тот подставит его под удар и будет растягивать пухлые губы в ухмылочке. Момент «X» не настает и через пару часов, а рыжий продолжает смотреть через стакан, наполовину наполненный виски, на лицо Картмана; оно искажено и растянуто, это ничего не меняет. Его ничто уже не испортит, может, искажение сделает его даже слегка красивее, думает Кайл. Картман ведет себя вовсе не по-картмановски: не жрет тоннами, не выкрикивает в самый неподходящий момент немецкую ругань, не разбрасывается словами, будто копя их для чего-то более весомого. И Кайл с уверенностью осознает, что Картман мрачно выжидает чего-то неведомого, и начинает панически бояться оставить его одного, потому что он взовет к силам тьмы. И тогда, говорит Кайл, слегка заплетающимся языком, тебя не остановить. - Еще по одной, - говорит Эрик Картман, обращаясь к бармену и медленно достает смятые купюры. В бумажнике полно их – этих мятых купюр, а также банковских карт, лоснящихся глянцем на свету. Не нужно меня угощать отравой, Кайл качает пьяной отяжелевшей головой в разные стороны, затем это движение повторяет и указательный палец левой руки, когда веки еврея закрываются на пару секунд. - Угощаю нищебродов, - небрежно произносит Картман, ставя подоспевшую пару стаканов Дюарс рядом с Брофловски, - Пока ты жжешь тетрадные листы на заднем дворе, у меня появились деньги, понимаешь? Кайл дергает головой, не то смеясь, не то икая. Он не помнит ответа, не помнит и своего ухода. Зато чувствует безысходность, когда просыпается шестой день подряд с дикой головной болью в затылке. Каждое утро боль стреляет где-то в ушных раковинах и выползает медлительно на поверхность, через глаза – настолько яро его организм сопротивляется алкогольному опьянению. Кайлу приходиться жалеть себя, потому что никогда не может отказаться от выпивки вовремя. Такое с ним впервые и лишь в этом проклятом пабе, где вся еда сплошь пересолена и не прожарена. Так бывает, когда ты чего-то терпеливо ожидаешь. Не знаешь сам, чего именно ждешь, но позволяешь многие вещи себе, лишь бы добиться своего – втираешься в доверие к врагу, например. Впрочем, имелось отчетливое представление, что Картман думает о его «внедрении». Он никогда не поверит Кайлу, а еврей, соответственно, не доверил бы этому человеку ни одной, даже незначительной тайны. Картман из тех, кто в разделе «хобби/увлечения» пишет: «при возможности, отлично всаживаю нож в спину». Произнеси Кайл эту околесицу себе вслух, придрался бы к ее бессмысленности и глупости. Никто не раскритикует жестче, чем собственное подсознание Брофловски. Он стоит у зеркала, опираясь на руки. Его квартира пахнет осенними дождями и пропущенными лекциями в колледже, недопитым земляничным чаем, оставленным на столе рядом с ноутбуком. Когда-нибудь (Кайл верит в это) Картман вновь соберет чемоданы и уедет навсегда. Заберет с собой обратно все свои шелковые галстуки и дорогие начищенные ботинки. Он перестанет каждый вечер ходить в бар, прикидываясь боссом мафии. А Кайл, в итоге, расслабится и отдохнет по-настоящему. Перестанет напрягать слух от каждой смены интонации. Приступы паранойи оставят в покое и он сознается себе, что Картман – уже не тот Картман, каким он знал его раньше. Он больше не желает ему зла, ему всего-то наплевать. Кайл угомонится, потому что все придется в стабильность. Все, а не только еженочное распитие алкоголя. Так? Проходит еще полтора месяца, Кайл не сдается. Единственное, что его спасает от потери контроля над ситуацией, в которой Картман, несомненно, может совершить заговор за его спиной – и да, это паранойя в возрасте девятнадцати лет, - это уникальное умение делать рожу кирпичом в ответ на любые поползновения со стороны жиртреста. В один из октябрьских слякотных дней что-то идет не так. Кайл Брофловски хочет верить, что действительно понимает мотивы поведения Картмана. И он свято верил в то, что способен его понять, ровно до того момента, когда поток шуток и подъебов внезапно перенаправился в другое, странное русло.Стоит открыто признать – эта новая тенденция в их общении ввела еврея в откровенную растерянность. Эрик Картман не визжит, не топает массивными ножищами и не обещает сжечь всю его семью в печи. Дальше - больше. Он перестает говорить с Брофловски вовсе – т.е. разом лишает его быт оскорблений, исправлений и жестоких издевок. Вместо этого жиртрест просто играет в новую игру, основное правило которой: запредельная внимательность. Он в пять раз чаще смотрит Кайлу в зеленые глаза, заглядывая в них исподлобья. И только тогда еврей убеждается, что до этого времени ничего не знал о возможной нависшей угрозе. До того времени, когда Картман стал смотреть на него так пронизывающе и мрачно – все было лишь безоблачным гармоничным общением. Кайл ловит волну неестественных мурашек, если его узкой спины, или хрупких плеч, или вихрастого рыжего затылка касается этот цепкий взгляд, проводящий вверх и вниз. Сканирующий его на наличие страха. Эта лазерная точка прицела между его лопатками. Брофловски узнает это чувство, потому что уже испытал это на себе, вглядываясь в тонированное стекло черного Туарега. Они идут в кино: вчетвером. Погода пасмурная и воздух пахнет прогнившими листьями. Кайл помнит, что целый день не мог раскрыть зонт, из-за сломанной спицы, и шел под прикрытием зонта Стэна, обсуждая сюжет грядущей комедии. Кайл не особо следит за кино-новинками, но предпочитает идти в ногу со временем, досадуя каждый раз из-за пропуска достойного фильма. Тонкая переносица болит от 3D очков, он трет уставшие глаза, прикрывает лицо ладонью, смеясь с комментариев Стэнли, сидящего по левую руку и почти радуется нагрянувшему чувству облегчения. Пару раз они швыряются золотистым поп-корном в Кенни, втягивая его в озорное веселье. Фильм снят свободомыслящим режиссером, и в нем присутствуют однополые отношения, шутки про них, некоторые размышления. Такое явление в кинематографе сейчас – сплошь и рядом. Кайл имеет неосторожность поспорить на тему гомосексуализма с развеселившимся Маршем и дискуссия заканчивается лишь с уходом Кенни и Стэна в уборную. Кайл сначала выходит из здания кинотеатра, а затем уже понимает, что Картман стоит под дождем и курит один. И выглядит отнюдь не как лиричный герой, а как вышибала в каком-нибудь подпольном наркопритоне, за счет пиджака, наверное. Внезапно Брофловски в лицо прилетает одна из самых жестоких и явных гримас отвращения, каких когда-либо удостаивался человек. - Жалкий иудейский педик, - произносит Картман с нажимом, но не громко. Губы Кайла, мокнущего под дождем подобно собеседнику, раскрываются от удивления в немом вопросе. ...Новое русло, в которое тактично перенаправил свои силы Картман, наконец-то приняло определенную форму, в независимости от ее абсурда. В большинстве случае, несложно понять, шутит ли человек. Картман не шутил. В данной реплике он озвучил истину и единственно верную для него реальность. Нос защипало, как от перца. Брофловски так и смотрел на него, выпучив глаза, пока едкие горячие слезы какой-то странной злой обиды медленно выступали на глазах. Не пошел бы ты к черту, поганый моральный урод? - Иди, пожалуйся сраному хиппарю. - Ты совсем спятил? Причем тут вообще... К чему ты вообще это сказал, Картман?.. – Кайл растерянно хлопает ресницами, смахивая необъяснимые злые слезы, а заодно капли дождя. Возмущение захлестывает его, проникая в кончики рыжих волос, поджигая кровь. Психотерапевт бы не одобрила эту болезненную реакцию организма на простые слова. Почему его вообще касается то, что говорит Картман? Кайл начинает говорить, но задыхается от напавшей обиды. Кайл уже не говорит, он щурится, пытаясь рассмотреть жиртреста сквозь струи дождя, поднимает воротник куртки и орет, стараясь перекричать шум улицы: - Почему ты просто не можешь уехать восвояси? Почему ты вообще вернулся? Почему ты делаешь все это со мной? Брофловски был уверен, что то же самое испытывает крайне приличная девушка (почти монахиня), не изведавшая вкус секса, его особую жажду, но которую, при этом, обвиняют в блядстве и разврате; обзывают шлюхой и подстилкой. Просто за то, что она посмотрела в сторону человека противоположного пола. Или даже - какой бред! - обсудила что-то на тему однополых отношений. Чушь да и только. Картман затаптывает носом ботинка окурок и все еще стоит в профиль, не обращая внимания на выкрики. Стэн и Кенни вываливаются из здания кинотеатра хохоча, хватают друг друга за плечи, мигом рассеивая напряжение, скопившееся в воздухе. *** Из-за Стэна слуху Кайла приелось словосочетание «Голос Америки». Пока Брофловски трудится над неебическим количеством домашнего задания, Стэн мечтательно прикрывает синие глаза и закидывает руки за голову, комфортно устроившись. Его рассказ в очередной раз о «самой ахуительной команде всех времен и народов» - о Денвер Бронкос. Он крутит в руках игрушечный мячик крошки Айка и мысленно бегает по ярко-зеленому футбольному полю, оставаясь при этом на кровати Кайла. - Они получат трофей Ломбарди в следующем году. - Так говорят аналитики НФЛ? – задумчиво спрашивает рыжий, чертя график в тетради. Он хочет назвать все графики в тетради – сатанинскими символами из-за подозрительной схожести. - Так говорит лучший аналитик Южного Парка, - Стэн открывает один глаз, прицеливаясь разноцветным резиновым мячиком в согнутую спину друга. - Ммм. Кто? Шеф?.. – с наигранным непониманием спрашивает тот. Стэн издает смешок, молниеносно швыряет игрушку, и та попадает в кружку чая, стоящую на столе, а не в наглую рыжую башку. Начинается погром и дикое ржание, потому что Кайл свирепеет – тщательно вырисованная парабола покрылась коричневыми разводами, а Марш кричит, удушаемый цепкой еврейской хваткой что-то про: «Нехер жрать в комнате». Стэн официально называет этот день «днем откровений». И несмотря на отвратительную погоду – ноябрь таки располагает: лучшие друзья делятся простыми, но честными соображениями. Кайл, по обыкновению своему, знает половину заумных книг по правоведению наизусть, но никогда не представлял себя адвокатом, в отличие от отца, который давно приготовил ему уютное место в своей конторе. Однако рыжий подает документы на факультет юриспруденции, откинув сомнения – они излиши, если альтернативного варианта все равно нет в наличии. А Стэн никогда не сможет выучиться в аграрной академии за много километров от дома, потому что все, связанное с землей и ее изучением, кажется ему дерьмом. С каких-то пор Кайл обожает бейсбол и имеет в комнате подарочную биту с автографом одного из игроков Колорадо Рокиз, но никогда ей не воспользуется, не говоря о ее истинном назначении. А Стэн – несколько лет играл в школьной команде в футбол , и, как полагается: теперь начнет играть по-серьезному в спортивном колледже, все также в качестве квотербека. Марш занимается тем, что ему по вкусу, а Кайл предпочитает не огорчать родителей, но оба они довольны. Скорее всего, оба. Стэн - лидер команды нападения. Он быстро называет построение команды на поле, называет комбинацию, которая будет разыграна; нагибается вместе с остальными нападающими игроками (они стоят в кругу), и синие глаза бегло просматривают лицо каждого; кто-то сразу хлопает его по плечу, показывает что-то двумя пальцами. Еще один защитник срывается со своего места, подчиняясь схеме игры, которую продумал Стэн. Кайл жадно следит за тем, как начинается розыгрыш - со снэпа, отрыва мяча от земли. На поле Стэн мельтешит за игроками линии нападения, пытаясь пасовать. Кайл постоянно цепляется пальцами в свои колени и щиплет их каждый раз, когда есть риск, что из Стэна весь дух выбьет противник. Кайлу каждый раз думается: он не видел спорта жестче и агрессивнее, чем футбол. Реслинг, бокс – все это создано ради того, чтобы в открытую мериться силами, а не ради того, чтобы обыграть соперника с помощью сложной замысловатой схемы. Американский футбол пахнет поролоном и ударопрочным формованным пластиком, из которого делается защитное снаряжение команд. Американский футбол это то, чем Стэну суждено заниматься по жизни, и глаза его светятся безумно, когда во время тайм-аута он подбегает к Кайлу и обнимает его за талию. Брофловски поначалу не двигается, чувствуя своей грудной клеткой бешеное биение сердца квотербека, а потом с ласковой улыбкой снимает со Стэна громоздкий футбольный шлем, чтобы ладонью вытереть пот с его лба. На щеках у Стэнли по две черных полосы, слегка смазанных. Кайл кладет руки Стэну на плечи и слушает сбивчивую речь друга-победителя, кивает, рассматривая смольные пряди волосы, прилипшие ко лбу. - Сделай их! – кричит Брофловски вслед убегающему другу. Потом поднимается вверх по трибуне, чтобы сесть обратно на свое место. Неожиданно с ним здоровается Кенни, кричит в ладони, сложенные рупором, что они пришли сюда также болеть за Стэна, но нигде не могли найти Кайла. Слово «они» режет слух, еврей оборачивается к Картману, который стоит в проходе неподвижно с двумя дымящимися хот-догами в одной руке и литровой кока-колой в другой. Лицо и плечи Кайла местами покрываются красными пятнами, будто ему есть, что скрывать от Картмана, будто бы та хуйня, что он сморозил около кинотеатра имеет для него значение. Стэн просто обнял его, по-дружески, а Картман просто не мог увидеть это от сюда, с трибуны – слишком далеко, если не всматриваться, в общей толпе болельщиков их вообще было не различить. Рев толпы делает все происходящее в два раза эпичнее. Картман движется как шар для боулинга, а все остальные зрители – жалкие кегли. Картман проходит мимо Кайла слегка отклонившись корпусом и отведя руки в стороны, словно тот заражен опасной инфекцией, и кривит толстую рожу от отвращения. - Аккуратно. Вдруг пидарство передается через прикосновения, – рассуждает он. Рыжий отвечает жестом, выпячивая вперед подбородок от злобы; *** - Чел. Кайл быстро садится, глаза его полузакрыты, он полностью дезориентирован в пространстве; тут же бьется лбом обо что-то твердое и слышит матерный возглас. Стэн, чуть зажмурившись, держится за нос, а из глаз текут резко выступившие слезы. - Ох, чел, прости... – Кайл нелепо машет руками, боясь прикоснуться к поврежденному носу лучшего друга, - больно ударил? - Да уж, порядочно уебал, - Марш сидит на краю кровати полубоком, рядом с завернутым в простыню евреем, - я вот решил разбудить тебя перед уходом, чтобы ты закрыл за мной дверь... На настенных часах: половина пятого вечера, прошло несколько часов глупых мутных воспоминаний, Кайл весьма голоден и должен сходить в душ, но, в общем, чувствует себя окрепшим. Озноб прошел, слабость осталась едва ощутимая. Стэн смотрит на него все же с жалостью - у друга неважный вид. И чем он занимался все то время, пока Кайл спал, позвольте узнать? Еврей поспешно одевает клетчатую рубашку и поправляет воротник. - Лазил в интернете, - Марш отзывается не сразу, наблюдая за действиями собеседника, голос у брюнета задумчивый, - а у тебя много раз звонил телефон и пришла парочка смс-сообщений. Тонкие пальцы Кайла замирают на предпоследней салатной пуговице, но он тут же продолжает свое занятие. - Нет, я не читал их и не брал трубку, - предупреждает его взгляд Марш, но лицо у него хмурое, - мне кажется, тебе есть что рассказать мне, старик. Кайл сосредоточенно ждет продолжения, но это одна из тех пауз, за время которой слушающий должен быстро додумать все сам. И он, черт возьми, ненавидит такие вступления издалека. - Ты про что? - Не прикидывайся, раньше мы делились всеми мыслями, не понимаю, что случилось. - Стэн, есть сейчас вещи... в... моей жизни. И они касаются только меня, - осторожно отвечает рыжий. Меня и Картмана, добавляет Кайл, разумеется, мысленно. - Не дури. Если ты решил, что удастся скрыть историю про Айка, то ты просто идиот. - О, - только и произносит Брофловски, он прыгает в трусах напротив кровати, упорно пытаясь попасть худощавой ногой в штанину. - Твои родители мне рассказали, - жестко продолжает Марш, - что за дурдом вообще? Стэн трет переносицу, размышляет пару секунд и выпаливает: - Это правда, что Картман занимается продажей наркотиков? Его джип в розыске, ты знал? И, пока ты не сказал, что это не мое дело... Это правда, что Айк связался с продавцами... органов? Черт, блять, дерьмо... Прости, чел, это просто полный пиздец... Кайл смотрит на отражение взволнованного Стэна почти спокойно, он снова превратился в рационалиста и не намерен так просто сдавать позиции при признаках полной жопы, он итак слишком часто убегал от своих проблем; - Ты расскажешь мне? Стэн выжидающе смотрит. Кайл, наконец, берет телефон в руки и открывает первую смс с незнакомого номера: «У нас большие проблемы, жид. Лучше ответь на мой звонок или будь мертвым. Хочу сообщить тебе последние новости». И еще: «На том же месте – в полночь, или копы тебя ждут, Иуда.». И еще одна, последняя: «Кайл, какой же ты хуесос, что молчишь». Он удаляет сообщения, «сразу несколько», отметив их галочкой. Глупо было думать в своих снах про прошлые встречи, что он восполнил в сознании образ Картмана полно и неизменно – в жизни жиртрест куда отвратительнее, чем в воспоминаниях. - Ладно, Стэн, я расскажу тебе только часть того, что тебе стоит знать.