Коридор.

Немец любит сидеть спиной к окну. То ли унаследовал я от него эту привычку, то ли повиновался харизме ярких глаз, идентичных моим - но я садился рядом с ним. Когда было такое желание мы курили. Медленно и в унисон, чаще всего обсуждая фильм, книгу, способ при максимальной скорости максимально чётко поставить диагноз, наложить шов, отстреляться. Сидя сейчас спиной к яркому небу и серому городу, мы докуривали пачку неизвестного нам лэйбла и обсуждали Геллерта. При этом Немец отчаянно пытался собрать волосы в аккуратный хвост, я ему активно мешал, а сам предмет разговора по нашим расчётам должен был сейчас с туманным взором и каменным лицом покупать нам эклеры. Так как на последнем выводе, Камиль удовлетворенно кивнул и пушистым пятном устроился в углу подоконника, вывод можно и нужно было считать верным. Обсуждали, мы, к слову сказать, не как обычно. Немец не говорил ничего, только перебирал пальцами фуражку. Я тоже молчал, но молчал спокойнее, аккуратно пришивая пуговицу к халату. Хорошо, что я изначально купил целый пакет таких, иначе этот педантичный пьяница послал бы меня бегать по всему городу, искать точное соответствие и влипать в неприятные истории с использованием насилия. Я ненавижу удары по лицу. Разбитое лицо даже мне потом трудно идентифицировать. А ещё немец бьёт так сильно, что разбивает ещё и костяшки пальцев, только уже нам. Ему плевать, а я эстет. Немец лёгок, как дым. Вдруг, улыбается и выдает с разбега, не подготовив толком: - Что, всё-таки поломаешь механизм к чертям? Я завис над халатом, стараясь правильно просчитать ход его мыслей. Затем медленно, невыносимо медленно поднял голову и взглянул в наглые глаза на идентичном моему лице. - Ты сейчас просто так треплешься или решил снова поиграть на моих нервах? Ломать механизм? Я и не задумался об... - Ты думаешь о том, как ты забываешь, кто ты на самом деле. Ты не любовник. Ты Мастер. Немец больше не улыбался. - Ты занимаешься не тем. Ты пробуешь не то. Пора прекратить зашивать, мечтая о живом тепле. Тебе нужно начать резать. - Я пытаюсь и ты об этом знаешь. Я думаю об этом каждый раз. Я планирую, рисую. Но ломать механизм? То, что мы с тобой еле выстроили и заставили жить среди теней, то, что мы делим? Правда...можно? Но в следующий момент раздался стук в дверь. Это девочка пришла попросить почитать с ней. Она сказала, что у нее есть красивый взрослый друг, который тоже любит правильные книги. Немец тихо таял, он любит понимающих и умных детей. Я молча подал девочке костистую кисть руки. *** В голове с этого момента у меня был целый рой мыслей. Механизмом мы с Немцем окрестили нашу общую плоть. Мы работали над её несовершенствами с тех самых пор, как Немец присоединился к нам с Сашей и Алей. То, что у нас было тогда трудно назвать нормальным в социальном плане. Существо было весьма умным, вполне жизнеспособным, но асоциальным и до крайности честным. Немец был нашей поддержкой и опорой, единственным взрослым из нас. Возможно сейчас, когда наш возраст уровнялся, он понял, что срок действия механизма подошёл к концу? Или же он действительно устал от моего бездействия. Скучает по тому, что было когда-то. Скучает по невозвратимому. Я всё равно уже другой. Скоро я буду старшим среди нас. И это не то, чего бы мне хотелось. *** Я помню бомжа. Мы с Немцем долго искали что-то похожее на него. Нашли. Он был явно новичком среди обычных квартальных товарищей без определённого места жительства. Зубы еще не настолько испортились, организм ещё не настолько проспиртован. Он был самым молодым, едва ли за тридцать. И эстетически подходил. Я помню, что я уже тогда точно знал, куда и ка надо бить, чтобы вызвать амнезию. Это было просто настолько, что сам Немец слегка удивился, но потом как обычно взял себя в руки. Дотащить его до квартиры было делом гораздо более сложным. Всё же, надо было пойти на те курсы вождения. А я ведь ему говорил, недалёкой военщине... Дворами, переулками, кое-как. Тогда ещё учительнице литературы сказал, что временно подержу у себя опустившегося друга-студента. Остальные особо не расспрашивали. Надо было промыть рану, вымыть само его тело, тщательно выбрить и откачать. Пить этот человек начал недавно, в бомжи попал по ошибке, было видно. Лицо у мужчины было глаже, чем у пропойц, кожа лучше, фигура пропорциональнее. Это была мой первый и последний шов на живом человеке. Шрама на затылке не осталось. Когда он пришел в себя, он лежал на той же самой постели, весь в белом, чистый. "Кто я?". Мы с Немцем назвали его Марком. Марк поправлялся быстро, его память восстанавливаться не намеревалась. Я не позволял ничему попасть в поле его зрения, что хоть как-то могло напомнить о том, кто он на самом деле. Немец не пускал его на улицу. Соседям сказали, что он ушёл с первым же рассветом, а большего они и так не узнают. Я был поражён тем, что Марк и сам не просился на улицу. Он был вежлив и покладист, он заново себя изучал. Немец думал, что он был разорившимся интеллигентом или учителем, я - что он был добряком не от мира сего, которого бросила жена. Никакого алкоголя. Только здоровая пища и много зарядок. Только приятное чтиво. Эксперимент рос и становился замечательным экземпляром нужного нам человека. Эксперимент не считал дурными легкие эротические развлечения Немца. Эксперимент был красив. Русый, светлокожий и сероглазый, поднятый нами на ноги - идеальный славянин. Он был у меня первым. Однажды мы поняли, что пора и вкололи ему наркоз. Постелили пленку на пол. Положили Марка на стол. Немец указал мне на инструменты и отошёл. А я...вырастил на нём розы и исписал рунами кости. Боги, как я был счастлив. Я бы выпил стекающую по моим рукам кровь, я бы принёс жертву тому, что лежало предо мной. Не Марк. А моя любовь. Единственная, неопороченная, чистая и абсолютно моя. Пару раз я позволил себе коснуться губами его губ, всё ещё теплых, пусть лишь отчасти. На большее у меня не хватило смелости после того, во что я его превратил. Сейчас я понимаю, что работал не идеально. Отнюдь не идеально. Но тогда, в первый раз, я казался себе завершённым, законченным. После этого Немец стал звать меня Мастером, а Саша с Алей окончательно отошли на второй план. *** Когда я понял, что слишком надолго задумался о Марке, порезах и возможностях, то обнаружил себя сидящим в кресле с пультом управления стареньким выпуклым телевизором в руках. С экрана была заботливо стёрта пыль, в мерцании угадывалась безвкусная причёска некой дамы, вещавший о последних произошедших событиях. Я не видел передачи "Вести" больше десяти лет, по собственному желанию полностью отказавшись от любого вида масс медии. А теперь Немец смотрит чёртов телевизор. - Ты меня пугаешь, Мастер. У тебя лицо человека, съевшего лимон. Дольками. И не один. - Родной, я в шоке. Ты решил предпочесть физическому садизму психологический? Что это такое? - Это самка. Тётка. Женщина. Особа слабого пола. Ещё одна версия тех самых теней, которые ходят зачем-то на нашу с тобой работу. Или ты впервые телевизионную бабу-тень видишь? - Я не про это говорю, а про общую картину, открывающуюся моему взору. За хрена ты это включил? - Интересно стало. Ты же бросил это дело ещё при Сашке с Алькой. А я пару раз заглядывал вместе с тобой в кабинет нашего...мм...Начальника? Глав врача? Как его там называют, я не заморачивался...В общем, у него зомбо-ящик круглые сутки, ты же знаешь. Ну вот и я заинтересовался. - И что же ты там такого увидел, что до сих пор не вырубил к чертовой матери? - А вот послушай. Немец, жалея меня, нежно нажимает на кнопку пульта и кран гаснет с механическим полувизгом и щелчком электричества в конце. - В столице арестовали некоего мужчину - заметь, не тень - за убийство маленького ребёнка. Убийство с особой жестокостью. Без сексуального насилия, зато с нашими с тобой любимыми художественными убранствами. Дело в том, что парень влюбился в свою коллегу по работе. А она перед всем этим часто жаловалась, что ребёнок от первого брака не даёт ей спать ночными плачами. А ещё ей очень хотелось завести котёнка, но она не могла именно из-за полуторагодовалого орала. Что же делает наш Ромео, Мастер? Я положился на чутьё. - Пробирается в дом, убивает ребенка и настолько хорошо видоизменяет трупик, что тот становится похожим на кота-переростка, что убивает двух розовых зайцев романтики одним точным ударом навыков в области хирургии, скорее всего, пластической? - Идеально. Тютелька в тютельку. Но есть один нюанс. Этот идиот остался ждать в доме возвращения своей любимой, чтобы преподнести этот воистину царский подарок. Вот что ты бы сделал на её месте? - Пролил слезу нежности и тотчас же занялся бы жарким и необузданным сексом с этим воистину расчудесным товарищем. Под чутким взглядом ребёнка-котёнка и с использованием посторонних предметов... - Не заводи меня, под рукой нет Геллерта. Под рукой даже правой руки нет, из-за тебя, змей. Так что тем более, не заводи. Ну так вот. Эта барышня не оправдала наши с тобой ожидания и надежды, грохнувшись в обморок сразу после звонка стражам правопорядка. Нашего коллегу упекли по самое не балуйся, а ей возмещают всяческий ущерб. - Скажи мне только одно, мой друг Горацио. В ней есть хоть что-то особенное? - Не-а. Тень тенью. Ну не идиот ли наш коллега? - Идиот. Нет, правда. Идиот. Нашёл кому такие подарки делать. Я усмехнулся, представив себя на месте той тени. Ну, на самом деле, я бы не выдержал, покоцал ребёнка сам и купил бы себе кису, которая с радостью ела бы настоящее мяско каждый день. Почти молочный поросеночек, только круче. - Таки подводя итог. Видишь, немецкая ты рожа, мучить меня мерцанием экрана ради такой обломной притчи было незачем. Не смотри это больше, пожалуйста. - На самом деле, это очень кстати. Давай уже, начинай больше ценить Геллерта. Он ведь не тень какая-нибудь. Он ведь может и понять. - Немец, ты уверен, что ты не Русский? Где твоя осторожность? Где семь раз отмерь? Ломаешь механизм просто так из-за того, что он не тень? Немец покрутил на пальце фуражку, улыбаясь легко и бесшабашно. Идеальный я, абсолютная копия. Только тяжелее и значительнее. Таким его тоже вдруг можно полюбить. На пару секунд, пока он снова не открывает свой чёртов рот. - Понимаешь, я вдруг захотел пустить наш маленький югенд под откос. Подумай сам - если мы продолжим поддерживать механизм, ты не сможешь ничего больше создать. Продолжишь рисовать Марка, каждый раз улучшая и улучшая детали, потому что бумага терпит. Но ты сам знаешь, что только руками сможешь воспроизвести всё безошибочно. - Допустим, Геллерт поймёт. Я очень сильно попытался пропустить мимо ушей эту его сентиментальную заботу. - Но даже если он поймёт, он никогда не согласится. - Да, ты прав, наверное. Но попробовать стоит. Если не согласится - сохранит нам механизм и станет его отдельной, ментально сконнектированой частью. Чем не хорошо? - Почти всем хорошо. Наверное... И тут Немец встрепенулся, сжимая пальцы в кулак до мелких царапин от ногтей на ладони. Это значило, что пора прекратить говорить вслух. Значило, что в квартире ещё кто-то есть. С моих колен спрыгнул обрадованный Камиль, которого я даже не замечал до этого момента. В дверях комнаты стоял спокойный, почти скучающий Геллерт. Без эклеров, но промокший. там снова дождь? - Я подошёл совсем близко к магазину и хотел купить тебе эклеров. Но какая-то карга окатила меня водой с балкона, заорав, что я сатанист. А у меня даже волосы в хвосте были. И я же в очках... Жуть, правда? Такие непринужденные слова, комичность ситуации вкупе с резко разрядившимся напряжением после разговора с Немцем подействовали на меня просто великолепно. Я не знаю, когда я так широко улыбался в последний раз. Жмурился от тихого смеха...Всё-таки, он то ёще чудо. Как здорово, что он со мной произошёл. - И вот что ты смеёшься, чудовище? Немец тихо подрагивал от натуги - ему очень тяжело было не заржать в голос. После полуминутного смеха и минуты смотрения в ясные очи Геллерта, я понял, что или сейчас, или никогда. Мы молчим, значит пора начать разговаривать. - Слушай, мне дико отвратно использовать это клише, но нам надо поговорить. - О твоём раздвоении личности? Я застыл, а по лицу Немца снова расползлась улыбка. - Как? - Ты, кто бы ты ни был - тот, кого я так замечательно отымел. Он, кто бы он ни был, - тот, кто так замечательно отымел меня. А ещё у тебя правая половина лица сконфуженная, а левая лыбится, как не в себя. Ну и кто из вас кто? - Подожди, подожди. А часто у м... у нас такое лицо? - Сегодня в первый раз. - Ясно. Шок был не настолько большим, чтобы я воображаемо наделал в воображаемые штаны, но достаточно неприятным. Или приятным? - Я. Это подал голос Немец. - Я тот, кто так замечательно тебя трахнул, родной. Зови меня Немец. - Немец? Геллерт сохраняет каменное выражение лица. - Не спрашивай. Не облокачивайся на дверь, руки вместе, грудь вперед, равняйся на Камиля р-раз-дв-ва! Отдай честь и вольно. Я думаю, я пришёл в себя только потому, что Геллерт таки точно выполнил все указания с глазами, полными обожания. Тогда уж и я решил вмешаться. - Так. Господа, не углубляйтесь в Тему, мне же в джинсах узковато. Геллерт... "Хеллархт". Он улыбается, теперь уже смотря на меня. Эдаким взглядом довольного владельца. Сука. - Иди надень что-нибудь немцево. Левая дверца шкафа, тебе по стилю пойдёт. И не лыбься так, лапа, рот зашью. А потом мы пойдём за эклерами. Да, я сказал за эклерами. Меня зовут Мастер. Впрочем, ты же уже знаешь, так? Он кивает, капли падают с его конского хвоста на пол. Хочу. Его. Немедленно.