Сад нераскрывшихся цветов

Никогда не любил март. Хотя, казалось бы, ненавистная мне зима хлопнула дверью и ушла, весна постепенно начала делать попытки согреть все вокруг, межсеместровые тесты и сочинения написаны, впереди Пасхальные каникулы. Но именно на этот месяц отчего-то обычно приходилась целая волна неудач. Впрочем, со временем к этому я уже привык: это была моя личная черная полоса. И вот, на март две тысячи двенадцатого года выпали такие невзгоды: плохая оценка за тест по истории Англии, неудачная стрижка, странное поведение Лили и моя очередная провальная попытка написать что-то стоящее. Казалось бы, мелочи мелочами, но я, как человек жутко чувствительный и ранимый, каждую неудачу воспринимал шрамом на сердце. И если учебы в основном это не касалось (я убеждал себя, что мисс Элизабет просто меня недолюбливает), то неосторожное слово ближнего или непонятная ситуация действовали на меня угнетающе. Вот и сейчас, подстриженный, словно средневековый монах, меланхоличный и рефлексирующий, в позе мыслителя я сидел возле окна экспресса и взглядом провожал скользящие пейзажи. На моих коленях лежала тетрадь, в ней — ручка с покусанным колпачком. По дороге домой я планировал писать рассказ, но последняя попытка творчества на днях показалась мне настолько жалкой, что я чуть не расплакался от безысходности. Помог забыть об этом мне Дарси, стащив с кровати на пол и накрыв своим телом. Но постоянно выручать меня он явно таким способом не сможет, поэтому выхода было два: продолжать совершенствоваться или навсегда бросить эту глупую затею с писательством. Пока что для себя я ничего не выбрал, поэтому решил подумать об этом в поезде. Но разве до этого, когда едешь туда, где не был больше полугода? Домой. Я оторвал взгляд от окна и раскрыл свою тетрадь, подушечками пальцев проведя по гладкой бумаге. Чистый лист манил меня, в то же время пугал. Что, если у меня вовсе нет таланта? И мне было страшно лишь от одной мысли, что столько лет моего горящего желания стать писателем вспыхнут и рассыплются пеплом. Я взялся за ручку и после нескольких секунд раздумий вывел в самом верху страницы: «Лестница в никуда». Я не знал, о чем расскажу будущему читателю, не знал своих героев, их историй, их судеб. Стоило лишь захотеть писать, как все мои идеи испарялись, а голова становилось стерильной. Уметь бы записывать их у себя же в голове. Тогда все те потрясающие мысли, приходящие почему-то ночью, никуда не пропадут. Болезненно вздохнув, я начал листать тетрадь, и внезапно страницы распахнулись на середине. Туда совсем недавно я вложил подаренную открытку на день всех влюбленных. Для меня она была настоящим ребусом, и тот, кто создал ее, явно позаботился о своей конфиденциальности: даже по почерку определить было сложно. «Я люблю тебя, Нил» — в очередной раз утверждала надпись, и я сжимал картон меж ладоней, греясь любовью, которая исходила от этого маленького подарка. Конечно, Арлену я ничего не сказал — я не мог предположить его реакцию (а человеком он всегда был довольно непредсказуемым). К тому же хотелось иметь хоть небольшую тайну, которую я делил бы лишь с самим собой. — Желаете что-нибудь? Меня отвлекла женщина, разносившая напитки по салону. Расставшись с двумя фунтами в обмен на зеленый чай, я согрел руки теплом пластикового стаканчика. Интересно, как вырос клен, который мы посадили с матерью год назад?.. Я не был дома больше шести месяцев. Не сказать, что меня страстно тянуло в Рочестер, но порою ностальгические мысли посещали. Особенно в те моменты, когда я созванивался с Норой и слушал ее короткие, но милые сердцу истории о родном городе и его неторопливой жизни. Наш коттедж не был большим и стоял на улице, которая летом и весной утопала в цветах заботливых садоводов. Моя мать тоже увлекалась этим, и в палисаднике всегда цвели герберы. Как известно, графство Кент славилось своими садами, и каждый город здесь, без сомнений, это доказывал. Жаль, что время цветения еще не пришло и я не смогу вдохнуть милых ароматов. Но мне было достаточно того, что смогу ощутить запахи родного дома. Вскоре голос из динамиков объявил о скором прибытии на Лондонский вокзал «Чаринг-кросс», и буквально через несколько минут я уже окинул взглядом модернистский фасад его здания, откуда, помнится, отбывал до Хартпула полгода назад. За пять часов пути мои ноги успели затечь, и при выходе из экспресса я еле удержался, чтобы не рухнуть вместе со своим багажом на перрон. Признаться, я уже отвык от такого количества людей: немного кружилась голова. Раньше я бывал в столице едва не каждую неделю, а тут прошло уже несколько месяцев. Одичал, так сказать. Естественно, пригород Хартпула не мог сравниться с городом-миллионником. Тут же я купил билеты до Рочестера и побрел в зал ожидания, дабы там скоротать свои полчаса до прибытия транспорта. Достав мобильный, я написал Норе, что буду у нее уже через час. А затем извлек книгу в надежде утонуть в истории хоть ненадолго. Не тут-то было. Телефон завибрировал в кармане, и я услышал оповещение мобильного приложения. «Ты доехал уже?» — спрашивал Арлен. Я не очень любил сетевое общение, но все же поддерживал с друзьями контакт через социальные сети, как любой нормальный подросток. «Да, все нормально», — лаконично набрал ответ я. И только вновь ухватился за обложку, как карман вновь сотрясла вибрация. «Я привезу тебе подарок из Германии» «Какой?» — живо поинтересовался я. «Узнаешь...» Ох уж это таинственное многоточие. Затем вздох. Я прикрыл глаза и понял, что уже скучаю по Дарси.

***

Со станции Рочестера я взял такси и уже стоял на пороге своего дома, оглядываясь на ничуть не изменившуюся улицу. Все точно так же, как и в августовский день, когда я покидал родной город. Затем я загремел ключами и отпер входную дверь. — Нора, — крикнул я и заулыбался, предчувствуя встречу. Затем вновь повторил. — Нора! — Нил, милый, ты? Я оставил свою поклажу в прихожей, повесил на крюк ветровку и сбросил кеды. В нос закрался аромат запеченной свинины с картофелем. Мать старалась на славу, чтобы угодить мне с ужином. Вот и она — выглянула с кухни и встретила меня улыбкой. А я стремительно сократил расстояние меж нами и обнял ее. Будто и не уезжал... — Давай, раздевайся, в душ, а затем кушать. Давно никто не проявлял ко мне подобной заботы. А Нора все продолжала: — Я заварила чай с имбирем. И лимонный пирог в процессе. Твой любимый. Я скривил улыбку. Нет, мой любимый был грушевый. Но спорить не стал. — ..подумать только. Теперь ты снова со мной. Несколько недель. Мне не верится. — Мне тоже, — кивнул я и приник телом к дверному косяку, который когда-то вместе с отцом мы покрывали лаком. Мне не хотелось портить идиллию, творившуюся в душе Норы прямо сейчас, но не мог не поинтересоваться: — Как там отец? Не знаешь? Мать обернулась, и выражение ее лица поспешило измениться. Но тут же она постаралась не показать мне этого. — У него родился мальчик. Твой брат, между прочим. И еще Эд сказал, что хотел бы видеть тебя. Я ничего ему не ответила, подумала, что ты сам все решишь. — Правильно, — согласно закивал я и направился к лестнице. На сердце сетью накинули тоску, поймав меня в ловушку. Семья была для меня стержнем, а теперь я собирал осколки. По лестнице, где было двадцать ступеней (я часто считал их), когда-то, взявшись за руки, мы поднимались втроем. То, что было десяток лет назад, давно стало лишь воспоминанием. Но я твердо пообещал себе не страдать из-за ошибок других. «Ты должен думать о своей жизни», — говорил Арлен. И, скорее всего, был прав. Моя комната ничуть не изменилась. Нора поддерживала в ней чистоту, но ничего не переставляла. Даже вещи, которые я не разложил по своим местам, когда уезжал, остались лежать там, где и были. Серые обои, мягкий ворс коврового покрытия, мои детские рисунки, висевшие на стене вместе со школьными грамотами... Здесь когда-то рождались мои мечты и мысли. Сердце Бернса было в горах¹, а мое — в маленькой комнатке на Лойл-стрит в Рочестере. Осторожно я присел на край кровати и полной грудью вдохнул кружащие голову ароматы родного дома. Затем рухнул спиною и придавил собой пружинистый матрац, который как-то безрадостно подо мной отозвался чуть слышным скрипом. Мои веки опустились сами собой, стоило лишь телу расслабиться. И я погрузился в дремоту, способную одолеть лишь после жуткого напряжения. Но длилась она не больше пяти минут. Голос Норы, вновь требующий, чтобы я принял душ, заставил подняться и отправиться в ванную. Во время ужина мы живо обсуждали произошедшее с нами за последние полгода. И я был вполне уверен, что мама все-таки начинает оправляться от стресса после развода. Она расцветала почти на глазах: начала делать легкий макияж даже дома, укладывала волосы и всегда источала тонкий аромат парфюма. В голосе ее появилась жизнь, а лицо уже болезненно не искажалось при упоминании Эда. Меня, честно сказать, не сильно тянуло узнать, кто этот Гидеон, но, по всей видимости, он все-таки волшебник. Отправив в рот последнюю ложку тушеного картофеля, я утер рот тыльной стороной ладони и размяк на своем стуле, запрокинув голову. — Нил, отвратительно, — встряхнув светлыми волосами, отметила мать, и я выпрямился. — Чем планируешь заняться, пока ты дома? — продолжила она. — Не знаю, — пожал плечами я и лишь сейчас понял, что мне действительно нечем заняться. Я настолько привык к хартвудской спешке и бесконечным делам, что теперь спокойствие в собственном доме казалось мне неким вакуумом. — Отметим Пасху. И еще у меня есть задание на каникулы. Могу почитать, чем-нибудь еще заняться... — А встретиться с отцом? — вдруг спросила меня мать, в задумчивости сложив уголок салфетки. — Я знаю, между вами что-то произошло. И мне совсем не хочется знать, что причиной была я... — Не ты, — пришлось покачать головой и вздохнуть. — Я просто очень разозлился из-за брата. Но, знаешь, теперь в школе у меня появился хороший друг, который сказал мне, что я уже достаточно взрослый для того, чтобы начать заниматься своей жизнью. Мне порою все равно больно за нашу семью, но я стараюсь смотреть в будущее. — Наверное, очень мудрый друг, — кивнула Нора, вставая из-за стола. — Немного пирога, дорогой? — Пожалуй. — Как его зовут? — Арлен, — ответил я, стараясь не морщиться от неприятного мне цитрусового запаха. — Арлен Дарси. Не знаю, как мы подружились, но он действительно потрясающий. Собирается изучать микротехнологии в университете. Ну, или что-то вроде того. Никогда не понимал в науке. — А ты? И как там твои дела с этим писательством? Сперва я промолчал, а потом фальшиво улыбнулся и будто назло ответил: — Замечательно. После ужина я отправился к себе разбирать вещи, которые привез с собой, чтобы оставить их дома. В конце концов, с самого дна я извлек книгу со сказками на немецком языке, уже затертую практически до дыр. Ради того, чтобы прочесть ее, мне жутко хотелось записаться на курс немецкого языка летом. С появлением в моей жизни Арлена я понял, что хочу тянуться к нему. Конечно, мне никогда не стать таким же умным, как он, никогда у меня не будет такого же чувства юмора, такой внешности, такой манеры держать себя. Но все равно я страстно желал быть лучше хоть в чем-то, чтобы однажды не разочаровать его. Ложась спать, я приник лбом к стене и накрылся одеялом практически с головой. А затем по привычке вслух произнес: «Доброй ночи». Но, тут же обернувшись, понял, что здесь я один.

***

— Нил, взял корзину? — Взял, — нехотя отозвался я, передернув плечами от колющего кожу неудобного свитера. Нора всегда настаивала на том, чтобы я надевал его на церковные службы. Посещать Рочестерский собор в день англиканской Пасхи всегда было традицией нашей семьи. Теперь, точнее, того, что от нее осталось. — Зачем столько шоколадных яиц? — поинтересовался я, отодвинув край салфетки, прикрывающей дно корзинки. — Пасха же, — не уловив сути вопроса, ответила мать. — Ты забыл? — Что Пасха, понятно. Зачем так много? — Потому что в прошлый раз не всем детишкам хватило. Посмотри в окно, Гидеон уже здесь? Я оставил свою поклажу в прихожей и влез на тумбу, чтобы разглядеть машину маминого мужчины. Совсем недавно я познакомился с ним, и не сказать, что этот человек меня чем-то удивил. Ему было около пятидесяти. Смугловатый, темноволосый, он разъезжал на стареньком «Мерседесе», много шутил и сам же смеялся громче всех. Но я не мог судить Нору за ее выбор, к тому же не питал неприязни к этому мистеру. Да, он был странноват, немного рассеян, может, даже прост, но глаза моей матери рядом с ним светились, как звездное небо. И этого мне было достаточно, чтобы знать, что она счастлива. — Да, он тут, — крикнул я. Спрыгнув с тумбы и ухватив корзину, я выскользнул за дверь, а затем нырнул в автомобиль Гидеона, где всегда пахло апельсиновым ароматизатором. Он обернулся и снял фетровую шляпу, положив ее на колени. А затем тихонько поинтересовался: — Нил, как я выгляжу? — Богу все равно, как вы выглядите, — шмыгнул носом я и, как утка, бережно обнял корзину-гнездо с шоколадными яйцами. — Знаешь, твоя мама — богиня. И ей, думаю, не все равно. Так что ты не прав. — Обычно выглядите. Вон, она уже идет. — Служба уже, наверное, началась, — произнесла Нора, присаживаясь на сидение рядом в водителем. Тут же она одарила Гидеона поцелуем в щеку и оправила шелковый шарф на шее. — Зачем мы все время туда ездим? — поинтересовался я со скукой в голосе. — Потому что это традиция, дорогой. К тому же у тебя есть шанс увидеть своих старых друзей. «Ну да, мечтал весь год», — саркастично подумал я, но промолчал, чтобы не расстраивать маму. Всю службу я разглядывал витражи в стеклах Рочестерского собора, которые, казалось, знал уже наизусть. Еще я старался не поднимать глаза, чтобы действительно случайно не встретить никого из знакомых. Но наш город всегда был довольно мал, чтобы случайно с кем-то не пересечься. Через какое-то время я заметил парочку бывших одноклассников из государственной школы. Хорошо, что с одухотворением они глядели в сторону проповедника, а вовсе не в мою. Меня постоянно одолевало искушение достать телефон, но присутствие Норы, для которой служба была очень важна, меня останавливало. К полудню люди начали расходиться, а моя мать вместе с Гидеоном поспешила раздать пасхальные подарки знакомым детям. Я стянул из корзины шоколадное яйцо и, растягивая начинку из карамели, ждал мать с ее возлюбленным на скамейке возле собора. — О, это же Нил! Нил Уэбб! — услышал я неподалеку. Меня тут же окружила троица ребят, и в них я узнал бывших школьных приятелей. — Это ведь ты! — Да, я, — пришлось заговорить. Из вежливости я улыбнулся им и мысленно вспомнил имена: Сид, Джон и Роб. — Рад всех видеть. — Говорят, ты теперь учишься в Америке. — Нет, — смущенно покачал головой я на вопрос Джона. Остальные с интересом замерли. — Я учусь в школе «Хартвуд», это в пригороде Хартпула, Дарем. — Вау, — восхитился Сид. Он всегда отличался необычайной впечатлительностью. — Дорого там учиться? — Нет, — ответил я, почувствовав себя в кои-то веки в центре внимания. — Школа не элитная. Обычная, только частная. — Может, встретимся как-нибудь. Сходим в пиццерию. Или боулинг? — предложил Джон. — Ну, завтра например. Пока ты тут. — Извините, парни, — я поднялся со своего места и вежливо отстранился, завидев Нору и Гидеона. — Я завтра... Уезжаю. В Нортгемптон. К отцу. — У-у... — хором протянули ребята, отступая. — Рад был всех повидать! Сердце стучало как бешеное, хотя я старался как можно лучше изобразить спокойствие. Не сказать, что мое рочестерское прошлое было отвратительным, но возвращать его мне не хотелось. И теперь я, раз упомянул о Нортгемптоне, просто обязан навестить отца.