Сад нераскрывшихся цветов

Эд приехал за мной один, хотя, признаться, я ожидал увидеть рядом с ним молодую жену. Но, нет, все-таки отец побаивался вновь своими действиями или словами сделать из меня водородную бомбу. Едва завидев его хэтчбэк вдалеке, я даже сперва растерялся и засмущался, припоминая, при каких обстоятельствах мы в последний раз расстались. Но теперь себе я диктовал такое утверждение: «Твой отец поступил неправильно, но на его ошибках ты можешь научиться, как делать точно не нужно». Просто принял этот факт как данность, и это заставило немного успокоиться. Тем временем автомобиль остановился у нашего крыльца, и отец посигналил, призывая садиться. Тепло, как раньше, Эда обнять я не смог, а лишь поздоровался, сопроводив слова почти приветливым кивком и резиновой улыбкой. Со ступеней, даже не подходя к машине, бывшему мужу рукой махнула Нора, а затем на прощание сомкнула меня в объятиях и ненадолго приникла к моему лбу губами. От нее пахло как от Гидеона. — Садись, пристегивайся, — вежливо произнес отец, словно мы были едва знакомыми людьми и соблюдали нелепые формальности. — Хорошо, конечно, — ответил я, взглядом пытаясь пробить лобовое стекло. Так далеко ехать. Вместе с ним. Наедине. Хотя насильно никто не заставлял меня звонить и проситься в гости на несколько дней. На такой поступок я толкнул себя сам и теперь не знал, что хуже: мучиться от терзаний или испытать боль от встречи с новой семьей Эда. Первые полчаса отец всячески пытался завязать разговор: рассказывал о моем брате Джоне, расхваливал Джесс, делился впечатлениями о новой работе. А я сидел, разбухший от волнения, и, не чувствуя боли, рвал заусенцы на пальцах. Взгляд мой скользил по деревьям, которые построились вдоль дороги, будто по команде, но сосредоточиться я не мог, то и дело проваливаясь в свои мысли. Наконец отец заметил это и, усмехнувшись, спросил: — Ты меня слушаешь? Я рассеянно кивнул, пытаясь сделать вид, что так оно и было. Хотя, на самом деле, я отвлекся и думал о другом. Эд был слишком наблюдательным: — О ком ты так задумался? — Ни о ком, — до кончиков ушей покраснев, заявил я. И тут же лбом припал к стеклу, пряча глаза. — Та девчонка, из-за которой ты подрался. О ней? Да... Знаешь, я в твои годы тоже лупил всяких парней из-за твоей мамы. — Я не люблю ничего решать таким способом, — заверил отца я, — просто ситуация была безвыходная. И все. Мои слова вызвали у того снисходительную улыбку. Но останавливаться он не собирался: — И как у тебя с ней? — Мы друзья, — отчеканил я и даже сам испугался своего тона. А затем, пытаясь быть мягче, зачем-то сказал: — Мне нравится другой человек. — Тебе, может... совет какой нужен? — Эд никак не мог усмирить свои нахлынувшие отцовские чувства. — Нет, — покачал головой я, отказываясь. — У нас все хорошо. Видимо, мой собеседник наконец понял, что разговаривать я не хочу, и остальную часть пути мы провели в полном молчании. Мне даже удалось задремать или, по крайней мере, сделать вид, что я сплю. Через несколько часов мы наконец-то добрались до пригорода Нортгемптона, и отец с улыбкой на губах заявил, что меня ждет сюрприз. Почему-то мое ассоциативное мышление при упоминании этого слова выдавало сцену выпрыгивания из торта или, как минимум, флажки и шарики, развешенные по всему дому. Я даже не стал ударяться в подробности, а скептически кивнул и вновь начал рассматривать местность из окна автомобиля. Я никогда не был трудным подростком, но в данный момент напоминал себе именно такого. Вскоре отец остановился и заглушил машину. Я напряженно дернул ручку двери и сквозь щель недоверчиво выглянул на улицу. На крыльце небольшого дома никого не было. Я знал, что свое новое жилище семья Эда арендовала, а вскоре и вовсе все ее члены собирались перебраться куда-нибудь севернее. Я пригладил волосы, по привычке заправил рубашку в брюки и вышел на воздух, дожидаясь отца. Тот не заставил себя ждать, и уже вместе мы поднялись по небольшой лестнице в восемь ступеней. Один этаж, две спальни, гостиная и столовая, совмещенная с кухней. Наш с Норой дом был гораздо больше, хотя в нем мы жили практически вдвоем. Не успел я сбросить кеды, как в нос тут же ударил специфический запах, который присущ лишь домам, где находятся грудные дети. Я даже поморщился, но сделал это незаметно, чтобы не обескуражить Эда. Стоило обернуться, как за спиной моей возникла женщина: выглядела она довольно молодо, была бледнокожа; волосы свои, медные, густые и вьющиеся, на затылке она собирала заколкой, а выбившиеся пряди то и дело убирала за уши. Ее зеленовато-серые глаза смотрели на меня с предельным вниманием, но в то же время прямодушно и без злобы. Совсем не тот человек, которого я себе представлял. Пойманный врасплох, я рассеянно кивнул в знак приветствия и даже с небольшим испугом отступил к вешалке, но женщина протянула мне руку и произнесла: — Я Джесс. Джессика, если быть точнее. А ты? Нил? — Нил Джонатан Уэбб, — было начал я вновь пятиться, но ладонь отца подбадривающе легла мне на плечо, и я пожал его жене руку. — Только чуть тише, — полушепотом произнесла новая знакомая и как-то утопически улыбнулась. — Джонни спит. Джонни... Конечно, Джонни! Новые дети — всегда новые впечатления и новые возможности воплотить свои амбиции, если в первый раз не вышло. Ревность больно кусала меня за сердце, и напряженно я потирал ложбинку меж ключиц, не зная, как действовать дальше. Но меня спас тот, кто делал это на протяжении большинства лет моей жизни, и сюрприз этот был даже эффектнее пресловутого выпрыгивания из торта: немного погодя в прихожей показалась тетя Роза, которой я тут же кинулся на шею. После поцелуя в щеку на моих губах остался горьковато-цветочный вкус ее косметики. — Ну, Нил, — она добродушно заворчала и ответно сомкнула меня в объятиях. — Ты меня так удушишь, негодяй. Я отстранился и наконец-то улыбнулся искренней и естественной улыбкой. Тетя Розалин была единственным человеком, которого я был по-настоящему рад здесь встретить. Эд с женой рассеянно заулыбались и довольно тихо отправились в гостиную, в то время как я не желал и на шаг отходить от тети. — Извини, что так и не собралась повидать тебя в твоей школе, — произнесла она, качая головой. Я чувствовал сожаление в ее голосе, но в тот момент это было то, чего я меньше всего хотел слышать. — Я сам виноват, что на рождественские каникулы не поехал домой. Мне... не хотелось возвращаться. — Главное здесь и сейчас, — ее ладонь легла на мою макушку, а пальцы взъерошили волосы. Глазами я скользнул к лицу тети Розалин, отметив, что для женщины чуть за пятьдесят она выглядит все еще молодо. Казалось, время идет, а она вовсе не меняется. Тут же в голову мне пришла мысль: хорошо, что она не знает о той драке и переломе. Отчитывала бы полчаса подряд. А мне, конечно, было бы стыдно. После ужина я впервые увидел своего брата. Нет, до этого момента я вполне представлял себе, как выглядят младенцы, но крошечный, завернутый в пеленки мальчик казался мне жутко чудным существом. Его мутноватые глазки, игрушечные ручки и рот, который он то и дело открывал, словно золотая рыбка, — все это забавляло и заставляло с интересом наблюдать. Я даже почувствовал, что меня тянет к Джонни: хотелось дотронуться до него, а то и вовсе взять на руки. Но его визуальная хрупкость пугала меня, поэтому я не решался. Джесс сидела рядом и с умилением глядела на свое чадо, улыбаясь. Я тоже улыбался, не так довольно, как она, конечно, но и не без искренности. Никогда не думал, что маленькие дети такие интересные. Впрочем, утомил меня брат столь же быстро, как и очаровал. Я его, видимо, тоже утомил: мальчик начал плакать, сжимая кулачки. Зато я почувствовал жуткое облегчение: неловкое молчание между мной и Джессикой наконец-то можно было прервать. Не то чтобы она совсем не нравилась мне — хорошо, что хоть не такая, какая была в моей фантазии, — просто я знал, что нам с ней не о чем говорить. Выйдя из комнаты, я утер со лба испарину и, накинув в прихожей куртку, отправился проветриться. Сперва я остановился на крыльце дома и вдумчиво направил взгляд за горизонт. Дом моего отца находился далековато от центра города, даже за чертой, я бы сказал. Поэтому все, что простиралось дальше: начинающая зеленеть равнина, вновь череда домишек, дорога, усыпанная гравием, и розовеющий закат, акварелью разлившийся по небу. «Хартвуд» был далеко от меня, а Дарси — еще дальше: нас разделял Ла-Манш и тысячи миль. Локтями я уперся в перила и чуть свесился, пытаясь разглядеть больше просторов. Но внезапно вздрогнул: за спиной скрипнули доски. Рефлекторно я обернулся, обнаружив, что это тетя Розалин, и печально ей улыбнулся. — Здравствуй, грусть¹, — по-французски произнесла она и с такой же светлой печалью улыбнулась мне в ответ. — Хочешь пройтись? Тут тихо обычно. Как в твоем «Хартвуде», наверное. — В «Хартвуде» никогда тихо не бывает, — возмутился я, застучав ногами по деревянным ступеням. — Это же школа. — Ну, если я и училась в школе, то уже вовсе позабыла, как там что. Тебе нравится? — Нравится? — переспросил я и действительно задумался. — Сначала было немного странно. Я привык к Рочестеру, к автобусу и гренкам, которые Нора жарит по утрам. А там... Тетя открыто взглянула на меня, медленно прохаживаясь рядом. Мы ступали вдоль дорожки, скрипя гравием. Я знал, что ей по-настоящему интересно слушать меня. Не то что Норе и Эду. Те действительно редко прислушивались к моим словам. Редко интересовались, что я читаю, что люблю, о чем мечтаю. «Да уж, простите, — зачастую говорила мать своим знакомым, когда я внезапно выдавал что-то эдакое. — Он у нас такой вот заумный. Нил наш...» И обычно в ее голосе я чувствовал больше смущения, чем гордости. Я продолжил: — Там от кровати до кабинета идти минут пять. На завтрак целая куча всего. Еще там посложнее, чем в Рочестере. Ну, в плане учебы. Ребята тоже ничего, — на последней фразе мой голос чуть потух. — С кем ты дружишь? — Много с кем. Лили помнишь? Я тебе о ней говорил осенью еще, когда звонил. Потом я подружился с Лео. Видела бы ты, какая она красивая. Блондинка. Строит из себя строгую, но у нее доброе сердце. Еще Гаррет. Мы были соседями. Его я тоже упоминал. — Да-да, — мягко рассмеялась Роза. — Тот, что жутко неаккуратный, но дружелюбный. А другой мальчик? Как там его... Аллен? Я счастливо заулыбался, а потом поправил ее: «Арлен». Потрясающе, что она все помнит. И тут же поспешил поделиться впечатлениями о возлюбленном: — Он великолепный. Просто описать не могу. Представь — высокий красивый парень, при этом потрясающе умный, острый на язык. От него без ума все девчонки в школе. Неудивительно, — восхищенно лепетал я, закатывая глаза от удовольствия и оживленно жестикулируя. Тетя тактично кивала мне, не перебивая. — ..такие цифры, — восклицал я в порывах, — что я даже не знаю их. А он решает сложнейшие примеры. И причем быстро, как будто это легко. А порой посмотрит так, что меня знобить начинает. Особенно когда злится. Он сейчас в Германии. По-немецки, кстати, говорит как самый настоящий герр. — Вы друзья? — абсолютно невинно спросила меня собеседница. Я оказался немного обескуражен и смог лишь мелко закивать в знак согласия. Вскоре мы решили повернуть назад, и всю оставшуюся прогулку я посвятил расспросам о жизни Розалин. Оказалось, что она приехала временно: хочет немного помочь брату с новорожденным. При этом пообещала, что никогда не скажет, что Джонни — ее любимый племянник. И я растаял, греясь по-настоящему утопическим вечером. Но мое настроение, соответствующее тогдашнему цвету неба, быстро потемнело. Едва нога тети ступила на порог, она обернулась и с некой горечью произнесла: — Нил, будь разумнее. Я не понял, что она имела в виду, и вопросительно изломил брови. А Роза добавила: — Ты даже о книгах никогда так не рассказывал. Не то что о людях. Не делай ошибок, о которых будешь жалеть. Я взглянул на нее с застывшим в глазах ужасом и недоумением. Неужели поняла? А тетя тем временем махнула рукой в сторону входа: — Пойдем выпьем чаю. Ты, наверное, замерз.

***

В общем, своими каникулами я был очень доволен. Мало того, что я наконец-то побывал дома, так еще и встретил двух новых людей, увидел своего брата и, конечно, провел время с тетей Розалин. Кроме того, чувствовал, что все точки над «i» оказались на своих местах. Мне было гораздо легче смотреть на отца и мать, живущих порознь. Недаром говорят, что жизнь закаляет нас. То, что вчера бурлило трагедией, обратилось в штиль, который лишь изредка отдавался тупой болью. Но я верил: свою жизнь устрою так, что никому никогда не причиню вреда и боли. Да и не похож я на инфернального человека, чтобы такое произошло со мной. Весной наша школа наполнялась особенной жизнью. Дети оттаивали после зимы, и по коридорам вновь бродили сплетни, хихиканья и взгляды. Особенно становились активны девушки: все чаще они краснели, делились секретами и устраивали посиделки на увитой плющом террасе. Парни вообще-то тоже не отставали. Вот если раньше Гаррет совсем не хотел, чтобы об их отношениях с Кейлин знали, то теперь часто целовал ее прилюдно. Или Вацлав. Лишь недавно он жаловался на безответную любовь к кому-то из девчонок, а теперь не смущался отношений с моей одноклассницей Норой. Хотелось бы ее, конечно, предупредить о его характере, но дело их личное. Меня вообще не очень интересовала суета вокруг. Моя любовь была крепка несколько месяцев назад, такой же крепкой и осталась. Любовная лихорадка не задела нас с Арленом. Цветы начали распускаться, источая едва уловимые ароматы, которые, смешиваясь, представали единым — так, наверное, пахнет юность: легко и свежо, отважно и ярко, по-своему и с надеждой. Лицо мое обдувал теплый ветер, а я вышагивал по асфальтированной дорожке, наслаждаясь тем, что подарила мне жизнь. Деревья приветствовали меня — гнули ветви, как спины, в поклоне, а я мысленно кланялся им в ответ. Едва различимые сквозь молодую зелень прутья забора уже не казались мне клеткой, напротив — защитой. После занятий и обеда я решил прогуляться, в надежде, что весенним ветром в голову задует какие-нибудь идеи. Внезапно взгляд мой отметил нечто, что заставило удивиться. Я даже тихо, едва слышно, подошел, чтобы точно убедиться: на траве, прямо под огромным кленом (кора которого, кстати, пестрила всякими любовными тождествами), крепко сомкнув глаза, лежала Лео. Девушка не двигалась — лишь размеренно вздымалась ее грудь и порою трепетали веки. Она спала. Удивленный и заинтересованный, буквально на носочках я подкрался к подруге, но моего присутствия она не ощутила. Спала все так же крепко, словно вовсе не живая. Рядом с нею лежал журнал, название которого прежде я не встречал — нечто, посвященное журналистике. Еще раз кинув улыбающийся взгляд на Паттерсон, я тихо, стараясь не разбудить ее, взял журнал в руки. Оказалось, что страницы были заложены где-то на середине. Я распахнул их и тут же изменился в лице. И изумил меня не какой-то текст или пометки в нем, а то, что служило закладкой. Я вынул из сгиба карандаш, и на солнце блеснула золотистая гравировка с моим именем. Тот самый. Который я потерял давным-давно. Или думал, что потерял?.. Внезапно девушка зашевелилась — видимо, все-таки ощутила, что я рядом. Медленно она открыла глаза, проморгалась и повернула голову в мою сторону. Я все так же сидел в недоумении, в руке держа вещь, некогда принадлежащую мне. Наши взгляды встретились, и Лео испуганно встрепенулась. В ее золотистых волосах гуляло солнце, просочившееся сквозь ветви дерева, кожа будто сияла, как у вампира из пресловутой саги. Первые несколько секунд она не знала, что сказать, но собралась с мыслями и произнесла: — Я давно хотела тебе его отдать. Ты потерял его однажды после занятия у Бронкса. Я подобрала. Но как-то все подойти тогда не решалась. — Ничего, — постарался уладить ситуацию я. Девушка поднялась и продолжила: — Возьми его. Я тогда долго наблюдала за тобой, ища подходящий момент, чтобы вернуть. Но так и не смогла. Мне, наверное, просто хотелось иметь повод продолжать на тебя смотреть. — Зачем? — поинтересовался я, изломив брови. — Ну, мне было интересно. Мы тогда с тобой не общались. Я тебя даже недолюбливала. А потом стала наблюдать и издалека смогла понять, что ты за человек. — И что же? — я вернул карандаш в сгиб журнала и вытянул ноги. — Очень аккуратный с книгами. В библиотеке всегда вдумчиво выбираешь. Еще, когда что-то учишь, постоянно старательно подчеркиваешь. А когда читаешь, утопаешь в тексте. Такие глаза у тебя сразу — будто ты не здесь. Я обычно сижу в библиотеке недалеко от тебя. Все наблюдала и думала: подойти отдать или не тревожить. И так все это время. А в классе. Будто отгораживался ото всех. Или вовсе сбегал. Не поймать. А когда с кем-то разговаривал в коридоре — с соседом своим или с Блейн этой, всегда внимательный к чужим словам. Вот и на меня сейчас смотришь так... Я чуть зарделся и смущенно отвел взгляд. Такие вещи говорит... Видимо, еще ото сна не отошла. — Оставь его себе, раз пользуешься, — произнес я. — Мне не жалко. Для тебя особенно. В тот момент очередь краснеть настала Паттерсон. Она поджала губы, будто боролась с желанием что-то сказать. На лбу ее появилась задумчивая морщинка. И Лео уже была готова произнести нечто, как над нами нависла тень. Вдвоем мы подняли глаза и увидели Арлена, который стоял напротив, запустив руки в карманы. Он молча наблюдал. Затем кивнул моей однокласснице в знак приветствия, и золото его глаз обратилось к моему лицу. Я поежился: майский день пронзил октябрьский холод от его присутствия. Что-то случилось, я был уверен. — Гуляешь? — рассеянно поинтересовался я у Дарси, а тот молча и с долей сарказма кивнул. А затем заявил: — Пойдем со мной. — Куда? — спросил я и перевел взгляд на Лео в поисках ее реакции. Девушка неодобрительно сверлила взглядом моего возлюбленного. — Поговорить надо. Я нехотя встал и пошел следом за парнем, на прощание оставив однокласснице извиняющуюся улыбку. Сперва мы шли рука об руку в неком напряженном молчании. Я изредка глядел на Арлена, а тот размышлял. Выглядел он недовольно, даже немного злился. Впредь было подумал, что из-за меня, но вскоре я дождался объяснений. — Она призналась мне. Твоя чертова подружка. — Кто? — спросил я, на что получил ответ: — Блейн. Я отшил ее. — Грубо? — Довольно-таки. Мы свернули в самую глубь сада, и Арлен закурил. Я видел, что ситуация неприятна ему. Он продолжил: — Знаешь, меня она беспокоит. — Она просто влюбленная девушка. Это пройдет. Сколько таких... Если хочешь, я поговорю с ней. — Поистине странная влюбленность. Я заметил, что она глаз с меня не спускает долгое время. А сегодня подловила после обеда, завела за общежитие и сказала, что я единственный, кого она будет любить всю свою жизнь. Но дело не в этом. А в том, что, по-моему, она неприятно удивилась, когда я сказал, что люблю другого человека. Она ждала чего-то ответного. Горло сжал спазм, и я ощутил жуткую вину глубоко на дне себя. Отчасти мы оба были виноваты в этом, ведь давали ей ложные надежды. Я — словами, Арлен — своим поведением, приветливостью. Лили не знала, что это было лишь жалостью, и банальное хорошее отношение приняла за любовь. — И как она отреагировала? Дарси затянулся в последний раз и бросил окурок. Сотнями огненных брызг он разбился о старый, покореженный асфальт аллейки. — Заплакала. И сказала, что не верит. Мне надоело, и я решил уйти. Вслед крикнула, что я пожалею. Она всегда была такой странной? — Нет, — помотал головой я. — Ну, по крайней мере, мне так не казалось. — Потому что ты тоже странный. — Это плохо? — Нет. В твоем случае — хорошо. Не за твои же заправленные рубашки мне тебя любить. Я надулся и рваным жестом вытянул клетчатую рубашку из брюк. — Да ладно-ладно, — усмехнулся Дарси, притянув меня к себе. — Ты немного беспокойный. Все в порядке? — Частично, — ответил я. — Знаешь, чувствую себя ничтожным. — Отчего бы? — парень облокотился на ствол дерева, лениво следя за мной глазами. Приятно, что он заметил. — В последнее время мне кажется, что с творчеством не ладится. Сколько я ни стараюсь, ничего не выходит, кроме набросков. Толкает на мысль о бесталанности. — Я не разбираюсь в писательстве, но мне кажется, что единицы из писателей смогли придумать что-то годное в таком возрасте. Юность, все такое. — Ты, возможно, и прав, — закивал я, но душою чувствовал, что не согласен. Тема стала выливаться в неприятный для меня разговор. — В библиотеку со мной сходишь? — Схожу, — лаконично ответил собеседник, и вместе мы отправились за книгами. Урсула была удивлена, когда мы появились вдвоем. Конечно, она знала Арлена, знала его скотский нрав, слухи, извечно рассеянные вокруг его личности, и уж точно не подозревала, что мы общаемся. Конечно, я и он… Странно даже с кем-то сравнивать. В послеобеденное время в библиотеке было немного народу, и это очень нравилось мне. — У тебя новая рубашка? — обратилась ко мне Урсула. — Синий тебе очень идет, Нил. — Спасибо, — разулыбался я. — Это мне Арлен привез после каникул. Правда, великовата немного. Женщина недоверчиво бросила взгляд в спину моего возлюбленного, который скучающе бродил меж полок, а затем вновь добродушно обратилась ко мне: — Не знала, что вы дружите. — Мы еще и соседи по комнате, — отметил я. — Само собой вот вышло. Я хотел взять что-нибудь. Тогда посмотрю? Если понадобится нечто конкретное, я спрошу. — Конечно, — закивала работница библиотеки и занялась своими делами. Я с интересом отправился в чащу книжных полок, в то время как Дарси последовал за мной. Сам он ничего не выбирал — лишь наблюдал за тем, что делаю я. Мои пальцы бродили по корешкам, ощущая тепло великолепных историй. Передо мной были целые вселенные, и в любой момент я мог оказаться в любой из них. Естественно, выбирал я очень долго: доставал книги, делал пометки, раздумывал, ставил что-то на место. Все это время, как скучающий за шопингом муж, Дарси устало и равнодушно смотрел на меня. И, естественно, терпение его истончилось. Он встал, подошел ко мне вплотную и накрыл своим телом. Рукою я даже оперся на книжный стеллаж, боясь потерять равновесие. Все это было несколько неожиданно. Тут же за талию меня поддержали заботливые руки Арлена, но напор его на меня не снизился, напротив — всем телом он заставил меня вжаться в стену, а затем, поймав мой подбородок пальцами, жадно и сладострастно приник к губам. С упоением я ответил на его поцелуй, но тут же попытался отстраниться. Весь я превратился в сплошное смущение: — Кто-нибудь увидит, — гневно прошептал я, а затем ощутил, что ноги подкашиваются от возбуждения. — Я посмотрел, нет никого, — с нетерпением произнес Дарси, вновь делая попытку поцеловать меня. Но я опять отстранился, пытаясь привести возлюбленного в чувства. Видимо, его это немного разозлило: следующий наш поцелуй начался с укуса моей губы, и был он настолько потрясающий, что в эти мгновения я не помнил о том, кто я. Внезапно мы услышали шаги и, в спешке оправившись, сделали вид, что все еще выбираем книги. — Что-то долго вы, ребята, — меж стеллажей показалась Урсула. — Я подумала, моя помощь все-таки нужна. — Нет-нет, — замахал руками я. — Просто спорим тут, — в неловкости я ухватил первую попавшуюся книжку и взглянул на обложку. Мне повезло. — Существовал ли Шекспир на самом деле или это была женщина, которая писала под таким псевдонимом. — Поменьше слушай Бронкса, — с улыбкой покачала головой собеседница. — Если что-то нужно, я здесь. — Конечно, — нервно закивал головой я, а стоило Урсуле зашагать прочь, как оба мы перевели дыхание и лукаво заулыбались друг другу. И обоим в голову пришла мысль, что нужно возвращаться в общежитие. Едва дверь в нашу комнату закрылась, Арлен припер меня к дверце шкафа. Клянусь, его тело было горячее, чем языки пламени. С яростным желанием, словно одержимые, мы целовались так, что, казалось, сейчас съедим друг друга. Затем губы Дарси скользнули вниз по моей шее, а его руки уже дразнили мой фаллос сквозь ткань брюк. Я издал едва слышный стон и выдохнул с дрожью. Все мои чувства обострились, а свет электрической лампы стал настолько ярким, что глаза невольно заслезились. Волна за волной меня накрывало жуткое желание, и без стыда я впивался пальцами в широкие плечи своего возлюбленного, когда он проник под резинку нижнего белья и рукою сжал мою плоть. — Арлен, — хрипло произнес я, сотрясаясь от возбуждения. — Что? — почти спокойно произнес он возле самого моего уха, а затем обхватил его мочку влажными губами. Нет, для меня это был предел — в этот раз меня хватило меньше, чем на пять минут: как животное, пойманное в капкан, я простонал и эякулировал, запачкав спермой руки Дарси. Но того это не смутило, напротив — с вожделением он облизал пальцы и усмехнулся. Затем произнес: — Когда придешь из душа — мы продолжим. Нет, воистину, физическая близость с человеком, которого любишь, — высшее наслаждение.