Что с тобой происходит, Чо Кюхен?

Сегодня странный день. Как будто должно что-то случиться, но с виду все идет хорошо. В голове какое-то мерзкое чувство, заставляющее держаться в стороне от дорог и обходить стройки , опасаясь внезапного падения кирпичей. Часть группы уехала на очередную программу, а мы лениво прогоняем танец за танцем. На улице во всю светит солнце, в зале душно и, выходя за водой к автомату, я очень хочу тебе позвонить. Просто так, без видимой причины. Услышать голос в трубке, бурчащий возмущенное: «Мин, я на записи, потом позвоню!». Но не звоню - нет смысла отвлекать. Час за часом, мы репетируем, останавливаемся глотнуть воздуха, снова репетируем… Лидер с вами, некому гонять нас за разгильдяйство, поэтому мы предельно собраны. *** Вечером, забежав в маркет, идем домой и предвкушаем ужин, ваше возвращение и долгожданный сон. Скидываем обувь, на кухне разогреваем вчерашний боккымпаб, и тут звонит телефон. Я дергаюсь, в груди шевелится тень предчувствия, будто шипит: «вот оно!» Йесон берет трубку, заставляя нас успокоиться. Кивает, отключается и молча оседает на пол. - Авария. – это все, что нужно было услышать. Уже потом мы думаем, что хорошо, что трубку взял именно он. Самый…отрешенный что ли. Остальные бы не выдержали. Уже потом мы узнаем, что звонил менеджер, пока ехали машины реанимации. Уже потом мы начинаем понимать, что случилось. Но сейчас…сейчас мы находимся в трансе, кидая в рюкзаки случайные вещи, дрожащими пальцами завязывая шнурки и застегивая пуговицы не в том порядке. Не понимаем, что творится, насколько это серьезно и чем может закончиться. Нам страшно, и это чувство вытесняет все остальные. Из сообщения узнаем, что вас везут в госпиталь Асан и срываемся туда, кажется, забыв запереть дверь. Все что дальше будто скрыто под мутной пленкой. Ожидание в приемной, звонки родителям, врачи, везущие в реанимацию несколько каталок, жажда хоть каких-то новостей. Хороших или плохих – плевать. Все лучше, чем тягучая томительная неизвестность. Через некоторое время Хёк и Шиндон переведены в интенсивную терапию. В операционной лидеру накладывают десятки швов. Реаниматолог говорит, что ты не приходишь в себя. Сломано шесть ребер, осколки проткнули легкие, и ты можешь просто не проснуться. Я обнимаю твою мать, держу за руку отца. Мы молимся вместе, беззвучно, не веря в то, что ты действительно можешь умереть. Вот так, внезапно и быстро. Нет слез, нет осознания. В мыслях бьется упрямое: «Так не бывает» Я даже не успел позвонить. Мозг цепляется за эту мысль, по-детски уверяя, что вот теперь-то ты просто обязан выжить. Назло. Удивительно, но от этого становится чуточку легче. Я изо всех сил верю, что в следующую секунду ты откроешь глаза. Необходимость трахеотомии, которая лишит тебя возможности петь. Убежденность твоего отца в том, что нельзя лишать ребенка мечты. Как чудо – рискованный, но новый способ операции и… слова о том, что критическая точка миновала. Часы и дни сливаются в один долгий-долгий момент, включающий в себя сбор вещей, звонок родителям, сидение на скамейке в приемной, редкие перекусы и перерывы на сон. На третьи сутки нас пускают в палату. Ты все еще в коме, осунулся и будто бы спишь. Если бы не капельницы, я бы поверил. Теплые руки с яркими синими венами, швы, бинты, запах лекарств и тусклый больничный свет. Лидер и Обезьянка все еще в отделении, с ними остальные, но меня не волнует никто другой. *** Посреди ночи приборы пищат. Я и не заметил, что вырубился прямо в кресле у койки. Рука чуть шевелится в моей, и это заставляет проснуться окончательно. Твои веки дрожат, глаза чуть приоткрыты и я, кажется, слышу, как с громким грохотом падает камень с души. Такое нечеловеческое, неописуемое облегчение. В этот момент я счастлив настолько, что готов взлететь. Надо сообщить врачам и написать всем остальным. Но первое, что я делаю – целую тебя в лоб, как ребенка, и вижу, что уголки губ поднимаются в еле видной улыбке. Начинается суета, наполненная облегченными вздохами, шелестом бумаг, звоном пузырьков с препаратами, шорохом постельного белья и… счастьем. Больше нет напряженности, но с этим происшествием, с этими самыми долгими на свете днями, с волнением, страхом и отчаянной борьбой за жизнь, я понимаю, что что-то неумолимо изменилась. Будто судьба сжалилась и дала второй шанс. Будто сама протягивает отложенную трубку и тихо шепчет: «Ну, давай же, звони»