Я ненавижу тебя, Малфой!

Гарри - Вот вы где, наконец-то! Мы с Малфоем и Саламандером в несколько минут добежали до главной площади перед штабом Противостояния. Перед входом в палатку собралась небольшая толпа, в центре которой стоял главный аврор. Орудуя локтями, бормоча извинения, я протиснулся ближе к высоченному негру. Кингсли, выглядевший непривычно нервным, пытался скрыть дрожащие руки за спиной, отойдя в сторону, открыл моему взору скорчившееся на траве худенькое тельце. Темные, слипшиеся пряди, порванная, залитая кровью, давно не стираная выходная рубашка, истрепанные, разбитые, когда-то дорогие кожаные туфли, тонкокостное, бледное лицо с горящими огнем безумия ярко-синими глазами. Адам Стендер, тело которого я сам собирал по частям с помощью магии тогда, в аврорате месяц назад, абсолютно живой, но не совсем здоровый сейчас лежал передо мной, дрожа всем телом, беззвучно шепча что-то разбитыми в кровь губами. - Где колдомедик? Почему ему не оказывают помощь?! – рявкнул я, ни к кому конкретно не обращаясь. Кингсли как-то съежился под моим взглядом, словно стал ниже ростом. Теперь не он был надо мной властен, а я над ним, я чувствовал закипающую в крови магию, которая буквально струилась из меня, заставляя людей расступиться под моим взглядом. - М-мистер Поттер, мальчик к себе никого не подпускает, - тихо пролепетал колдомедик, худой бледный светловолосый мужчина, имя которого я так и не выяснил. – Он выставил защитный барьер такой мощности, какой я в жизни не видывал. - Хватит пороть чушь! – еще больше разозлился я, наклоняясь к Адаму, проводя рукой по его волосам. – Видите? Почему я могу, а вы нет? Тут Адам поднял голову, посмотрев мне в глаза, попытался что-то сказать. Я наклонился ближе и расслышал: - Профессор… Ему нужны все. И, вздрогнув всем телом, он хрипло закашлялся, из сжатых губ все же просочилась кровь, глаза закатились и он, последний раз всхлипнув, затих. Защита, поставленная Стендером, с тихим звоном лопнула, осыпаясь невесомыми искрами на мятую грязную одежду. Я медленно поднялся с колен, схватив колдомедика за ворот форменной мантии, прошипел в лицо: - Если он умрет – не ждите пощады. Колдомедик очень зло на меня посмотрел, не менее гневно прошипев в ответ: - Я лучший в своем роде, но даже я его не смогу вернуть к жизни. Ему осталось от силы секунд тридцать. Несколько мгновений я сверлил глазами его расширившиеся от гнева зрачки, но тут же опомнился, крикнув в толпу: - Драко! Где носит твою задницу?! Малфой, собранный и такой же злой, как я, отвернулся от Кингсли, спокойно попросил разойтись людей, быстро подошел ко мне, кинув предупреждающий взгляд, обратив все свое внимание на Стендера. Взмахнув палочкой, он мгновенно создал вокруг нас троих сферу непроницаемости, не глядя на меня, протянул раскрытую ладонь, одновременно творя заклинания, и сказал: - Дай мне руку. Я никак не отреагировал, завороженный творящимися чудесами. Тело Адама парило над землей, одежда очищалась и выправлялась, волосы и лицо стали чистыми, на щеках заалел румянец, грудь начала мерно вздыматься. Он ожил под руками Драко, но почему-то не спешил приходить в себя. - Дай. Мне. Руку, - медленно и четко, совершенно бесцветным голосом снова попросил Драко, наконец, взглянув на меня. В его глазах была бесконечная усталость, будто жизнь оставила их. – Пожалуйста… Гарри. Я поспешно схватился дрогнувшими пальцами за его ладонь, и Драко, распрямился, черпая силы из моей магии. Адам выгнулся в воздухе, глубоко вдохнув, раскрыл глаза. Драко осторожно опустил его на землю. Сфера непроницаемости беззвучно испарилась, допустив к нам профессора Снейпа и сосредоточенного колдомедика, который сразу же начал спрашивать, как зовут Адама, кто его родители, помнит ли он нынешний год и место своего рождения. Адам на все вопросы ответил, заметив меня, поднялся на ноги, слегка качнувшись, подошел ко мне, заглянул в глаза и пробормотал: - Смотрите. И магия затянула меня в расширившиеся зрачки, поглощая сознание, соединяя с другим разумом. Перед моим ментальным взором проносились отрывки воспоминаний: вот Адам получает диплом ЖАБА, обнимает родителей, они фотографируются; а вот он смеется над глупой шуткой Льюиса Томпсона, который с обожанием смотрит на своего друга… Яркие вспышки все быстрей вращаются передо мной, и тут я буквально выныриваю в оформившееся воспоминание. Адам и Дэвид Эллджер стоят в залитом летним солнцем дворике перед входом в спальный корпус авроров. Слышны пение птиц, приглушенные голоса отдыхающих авроров, шум листвы. Парни как будто специально отделились от компании приятелей, спрятавшись в тени. Адам схватил Дэвида за лацканы мантии, резко толкнув спиной на ствол столетнего вяза. - Ну что, мразь Пожирательская, не придумал ничего умнее, как повторить дела своего папаши-Декана?! Ледяная глыба, а не аврор! Зачем ты подсыпал в кофе профессора афродизиак?! – Адам громко сопит, злобно сверкая глазами, всячески пытаясь заглянуть в пустые, словно мертвые глаза Дэвида. Тот разлепляет растрескавшиеся от жары губы и хриплым надломленным голосом отвечает: - Нет нужды так тужиться, Стендер. Я не вижу причины рассказывать секреты существу, у которого мозг меньше, чем у флоббер-червя. Или… Ах да, у флоббер-червей нет мозга. Адам слегка теряется, не ожидавший встретить отпор, но все же сильнее стискивает пальцы на жалобно треснувшей ткани хорошей, но все-таки дешевой мантии. - Ты мне тут ядом не плюйся. Отвечай, почему ты решил вместо того, чтобы просто поговорить с профессором Поттером подсыпать запрещенный во всем мире порошок? – тут он внезапно перешел на шепот: - Неужели, все так запущено, Эллджер? Неужели ты влюбился, да еще и в Гарри Поттера? Дэвид поднял гневный взгляд, горящий насмешкой, еще тише, чем Адам, прошипев: - Ты действительно безмозглый тупица, Стендер. Порошок адресно создан не для меня, а для профессора М… Черт! – практически взвизгнул тот, переходя на крик. – Ты не должен был услышать этого! Моргану мне в зад и Мерлиновы яйца в придачу! Только не ты! - Ого! – неприлично расхохотался Адам, с глупым наигранным восхищением цокнув языком. – Ты обалденно ругаешься, Эллджер, и чего еще я о тебе не знаю? Дэвид устало прикрыл веки, растерев обоими ладонями лицо, медленно приводя в норму дыхание. Потом открыв глаза, он тихо и спокойно ответил: - Раз уж на тебя Обливиэйт накладывать бесполезно – иммунитет, чтоб его – поэтому я все тебе расскажу. Мой отец, как ты уже успел узнать – Северус Тобиас Снейп, прославленный зельевар в Европе, лучший преподаватель Зелий за всю историю Хогвартса, дважды герой ордена Мерлина (один – посмертно), был двойным шпионом в рядах Пожирателей Смерти и Ордена Феникса. И там, и там он был незаменим, поэтому ему сохранили жизнь практически до самого конца войны. В рядах Волдеморта у него был лишь один друг – Рабастан Лестрейндж. Это был престранный тип, с дичайшими наклонностями маньяка, но тем не менее он был верным другом моему отцу и никогда ни под какими пытками Темного Лорда не выдал секретов своего друга. У него была страшная болезнь – рак всех внутренних органов, причем магического характера. Магия будто пожирала его изнутри. И спасали его только сваренные отцом зелья Блокировки. Рабастан был по гроб жизни должником Северуса Снейпа. Все знают из учебников современной истории, что мой отец погиб 2 мая 1998 года под стенами Хогвартса, защищая жизнь Гарри Поттера и его друзей. Смерть Снейпа стала настоящим ударом для Рабастана Лестрейнджа, и он ушел в маггловский мир, скрываясь от возмездия магических властей и от собственного прошлого. Его болезнь стала прогрессировать и дошла до крайней точки, когда в жизнь Лестрейнджа весело и бурно ворвался Габриэль Фирлесс. Он стал тихой гаванью, Землей Обетованной для некогда лучшего друга моего отца. Габриель кому угодно мог вскружить голову, даже непробиваемому, потертому жизнью и страданиями Пожирателю. Фирлесс был магглом до мозга костей, родился магглом и умер бы магглом, если бы не Пожиратели Смерти, которые убили всю его семью, когда он был на занятиях в институте. В нем горело жаркое, испепеляющее душу пламя жажды мести. Он был невероятно учтив, весел, плескал на всех своей радостью и беззаботным желанием жить, и Рабастан потянулся к его сверкающим неземной загадкой словам о том, что время Темной магии закончено. При помощи Рабастана Фирлесс придумал Антимагическое проклятие, которое просто стирает из крови мага магию… - То есть как это, совсем, что ли? – тихо перебил Дэвида Адам, завороженный чистым глубоким голосом. - Да, совсем. И не встревай больше. – Парни сидели под тем самым вязом, Адам не отрываясь смотрел в лицо Дэвиду, который продолжил рассказ. - Фирлесс полностью уничтожил болезнь Рабастана, вместе с ней и всю его магию. Рабастан стал магглом. Прошло два долгих счастливых года, прежде чем Лестрейндж понял, что Габриэль все еще жаждет уничтожить абсолютно всю магию. Вокруг Фирлесса начали собираться такие же, обделенные магической силой, но пострадавшие от нее люди, с пустым всепоглощающим пламенем мести вместо души. Оказалось, Антимагическое проклятие не требует палочки или энергии мага. Достаточно было просто возненавидеть силу Магии, вложив в слова проклятия всю свою ненависть, произнести их. Уже многие маги пали жертвами безумия Фирлесса, когда Рабастан начал искать противодействие этой силе. И нашел, изучив хроники, в Британской Магической библиотеке. Магия Двух Душ. Он начал искать в людях эту силу – присматривался, прислушивался, нашел множество людей со схожими магическими аурами, но не решился собрать их всех вместе. И однажды, год назад, он нашел меня. Сына своего лучшего друга. Он рассказал мне о надвигающейся опасности, указал, как можно ей противостоять. И отметил, что не видел ауры сильнее, чем у мистера Поттера и мистера Малфоя. Я сказал, что собираюсь поступать в Аврорат, а он вдруг оживился и предложил мне попробовать направить всем известную ненависть между Малфоем и Поттером в другое русло. И еще отметил, что они оба станут предводителями Противостояния. Я разработал ничем не распознаваемый порошок Желания и подсыпал его в неизменный стакан с кофе, который стоял у мистера Поттера в кабинете. - Ну и что теперь? - Теперь? Они влюбятся друг в друга, их магия в миллион раз возрастет, и они смогут сокрушить проклятье Фирлесса. - А что от меня требуется? – было видно, что Адаму страшно хочется что-нибудь сделать, ведь он только что стал частью великой миссии. - Спровоцировать Фирлесса на атаку, но обставить это так, чтобы он захотел оставить тебя в живых. И пробраться в его окружение, узнав все планы. - Ну ты даешь, Хлюпик! – Гневный взгляд Эллджера заставил Адама нервно потереть шею и просить прощения: - Я не ожидал, что ты такой смелый и… Короче, прости меня, друзья? – он протянул раскрытую ладонь, широко улыбаясь и Дэвид недоверчиво ее пожал. - Хорошо. Но завтра ты должен будешь уже «типо» умереть. - Да понял я. И воспоминание прекратилось. *** - Что за бред я сейчас увидел? – я искренне и даже как-то обиженно воскликнул, глядя на несмело улыбающегося Адама. Драко рядом со мной скептически хмыкнул, поднося руку к лицу и потирая переносицу. Так он делал только тогда, когда хотел скрыть эмоции. Я с праведным негодованием оглянулся на Малфоя, который увидев выражение моего лица громко и открыто рассмеялся. Он откинул голову назад, пряди его длинных волос всколыхнулись и рассыпались по спине и плечам, молочно-белая шея обнажилась, острый кадык ходил ходуном, и я почувствовал, что его чистый искренний смеха, немного истеричный, чересчур громкий и неловкий вызывает во мне необъяснимое раздражение. - Малфой! Какого черта?! Ты знал? - Знал? О чем? – Драко как-то быстро подобрался, сделав непонимающее лицо. Я не поверил в его лицедейство, все-таки из нас двоих он лучший притворщик, просто подошел ближе и заглянул в глаза. Мгновение – и все воспоминания, которые я просмотрел в голове Стендера, «копировались» под корку головного мозга Драко. Он закрыл глаза, качнув головой из стороны в сторону, принимая в себя эти новости, и вдруг дикая злоба исказила его спокойное до этой секунды лицо. Воздух вокруг него загудел, там, где ступали подошвы его армейских ботинок, вырывались сполохи черного пламени. Его глаза потеряли блеск и глубину, из серых омутов превратившись в полыхающие зарождающимся огнем угли. Кожа Драко потемнела, словно стала из стали, волосы всколыхнулись, став ослепительно белыми, а зрачки покраснели. Он зарычал и медленно пошел в сторону Адама. И я увидел, что за спиной у него с гулким хлопком распахнулись широченные переливающиеся серебряными искрами стальные крылья. - О, нет, это же так банально! – заржал я, совершенно не чувствуя беспокойства за изрядно напугавшегося Адама. Драко остановился, встряхнул головой, оглядел свои руки, подергал себя за волосы, попытался заглянуть за спину, поднял на меня удивленный взгляд и снова засмеялся: - Поттер! Ты херувимчик! Посмотри на себя! У меня хотя бы два крыла, а у тебя челка кудрявая. Я попытался заглянуть за спину, ничего не увидев, попытался на ощупь определить масштабы кошмара на моей голове, и обижено пробурчал: - Я хотя бы не пародия на Волдеморта. - Ой, ну прости, что не попросил Магию Двух Душ: «Сделай-ка нам другой дизайнчик костюмов, без крыльев, красных глаз и фен-шуя*»! Раз уж мы такие, не обессудь. Я почувствовал, что обида, совершенно непонятная, абсурдная и безосновательная заполняет меня изнутри. Быстро сократив расстояние между мной и Малфоем, я схватил его за ворот рубашки, дернув на себя, прошипел в лицо: - Если бы не этот мальчишка с его чертовым порошком, я бы тебя ненавидел, Малфой, не забывай об этом. Моя любовь к тебе всего лишь прихоть магии. Драко широко распахнул глаза, в мгновение потеряв весь свой устрашающий магический облик, его волосы снова стали нормального оттенка, кожа снова стала привычно бледной, только вот бледность лица была необычной. На мгновение он потерял контроль над эмоциями, и я смог рассмотреть в глубине зрачков удивление, надежду, тут же сменяющуюся разочарованием и горькой печалью. Его лицо словно закаменело, он скинул мою руку, избегая прикосновения к моей коже, буквально отшатнулся от меня, глядя куда-то в сторону, тихо и как-то обреченно произнес: - Ну что ж, ты рано или поздно сказал бы мне это. Надо было быть готовым. Молчание повисло между нами. Все уже давным-давно разошлись по своим шатрам (Кингсли никак потрудился). Адам, все время оглядываясь по сторонам, разыскал Дэвида неподалеку, ушел с ним, тихо переругиваясь. Драко все так же смотрел в сторону, глубокая морщина прочертила его лоб, губа была болезненно закушена. Я потоптался с ноги на ногу, про себя оценивая чувства к Малфою. Глухое раздражение, нетерпимость, усталость и ни капли того восторга, который я чувствовал в присутствии него еще неделю назад. Подумав, что не стоит оставлять все так, как остается, я приготовился сказать о том, что нам нужно передохнуть друг от друга, но потом поморщился, раздраженно дергая себя за прядь непривычно волнистых волос. И тут Малфой поднял невыносимо печальные глаза, прошептав: - Я не хочу терять тебя, Гарри, - «Мерлин, что за мыльная опера?!» - видимо, мои мысли отразились на лице, потому что Драко горько ухмыльнулся, продолжив, уже не глядя на меня: - Думаю, ты должен знать. Я с шестого курса бредил по тебе, а встретив тебя три месяца назад понял, что люблю. Я не принимал никаких порошков. Это просто чувства, влюбленность – называй их как хочешь. Но я никому так не открывался, как тебе. И я правда не хочу терять тебя. Взглянув на меня еще раз, он одними губами произнес: «До свидания, Гарри». И аппарировал. Я встряхнул кудрями, вдыхая и выдыхая холодный сумеречный воздух и направился искать Саламандера. Я так ничего и не почувствовал. Словно невидимая стена заблокировала все чувства в моем сердце. Драко Знаете, что я больше всего ненавижу? Когда все вроде бы и не плохо, и не хорошо, вроде бы мир магии опять на волоске, а вроде бы никого это не волнует. То внезапный вызов, кровавая бойня с чокнутыми последователями Фирлесса, то все тихо и спокойно, все обходятся с тобой дружелюбно и осторожно, и в глазах каждого понимающее сочувствие. Бесит! Будто я смертельный больной, которому осталось от силы пару месяцев, и долгом каждого является пожалеть меня, про себя подумав: «Как хорошо, что я не на его месте». Я постригся, вытянулся, раздался в плечах, набрал мышечный вес, но перестал чувствовать радость. Мы с Гарри не говорили уже больше двух месяцев. Ну, как не говорили - перебрасывались ничего не значащими репликами типа: привет, готов к бою, пока, до завтра. Всё. Я наизусть выучил наш ежедневный диалог на обеде в общей столовой, причем разговор всегда начинал Гарри: - Привет. - О, привет. Готов к бою? - Как всегда. Ну, приятного. - Ага, спасибо. И мы тут же расходимся в разные стороны столовой. Он садится с Саламандером и Полоумной, а я подсаживаюсь к Герми и Рону. Рон как всегда кивает на Гарри, тут же безмолвно спрашивая меня: «Все по-прежнему?» На что я коротко киваю, и Гермиона подбадривающе сжимает мою ладонь. Кому, как не ей меня понимать? Но она портит, каждый раз портит эффект своего сочувствия тем, что нежно и мягко смотрит на Рона, когда он начинает вести беседу со мной. Я бодр и весел, смеюсь вместе с ними над всегда одинаковыми шутками Рона, рассказываю о прогрессе над своим новым зельем, но я чувствую, каждый раз чувствую, что Гермиона под столом держит своего мужа за руку, медленно перебирая пальцы. От них веет силой, любовью и спокойствием, и я до черных кругов перед глазами завидую им. Во время боя Гарри, чтобы увеличить силу Магии, брал меня за руку, или становился спиной к спине. Он безжалостно черпал из меня силу любви, сам ничего не отдавая взамен. После таких передряг я часами отлеживался у себя в палатке, не разговаривая ни с кем. Иногда я прерывал ход бесконечных чередующихся между собой сценариев будних дней, и все-таки искоса бросал на Гарри взгляд из-под ресниц: в тренировочном зале, в той же столовой, на планерке у Кингсли, в бою… И никогда Гарри не замечал этого, ну или же просто никогда не подавал вида. Так продолжалось бы вечно, если бы не одно холодное январское утро. Постепенно чахлую слабую сухую осень сменили резкие проливные дожди, а после щедрая на сюрпризы природа заменила мокрое неистовство на пятнадцатиградусный мороз, и в один прекрасный день выпал снег. Снег, снег, снег! Восторг и ликование! Всюду были огромные по колено сугробы, что совсем необычно для умеренного климата Англии. Я вышел из своей палатки, наслаждаясь морозом, мгновенно разукрасившим щеки прохожих, любуясь узором инея на деревьях, шапками искрящегося снега и молочно-серым небом, сквозь облака которого просвечивало яркое зимнее солнце, обнажая режущую глаз синеву небосвода. Невдалеке играли дети в снежки, несколько пар сделали целую семью из снеговиков, всюду был смех и искрящееся счастье. Меня практически затошнило от этого плещущего во все стороны восторга от единения с любимыми. И опять в груди засел горько-кислый комок зависти. Внезапно за шиворот моей меховой куртки, предварительно оттянув его, кто-то высыпал горсть снега. По спине тут же поползли противные щекотные ручейки, я громко охнул, резко обернувшись, с гиком набросился на обидчика, всем телом нависнув на нем. Я не видел его лица, подумав, что это Рон так развлекается, поэтому с чистым сердцем упал вместе с ним в сугроб. Колючий холод и обманчивая мягкость снега поглотили наши тела. Мы шутливо дрались, на его лицо съехала шапка и он беспрестанно хохотал, пытаясь столкнуть меня с себя, кидая мне в лицо снег как попало. В конце концов я упал ему на грудь, все еще не отсмеявшись, стащил с его лица шапку. Черные разметавшиеся пряди, раскрасневшиеся от мороза щеки и губы и сверкающие зеленые глаза… - Гарри?! - А ты кого ждал, Санту? С днем рождения, Драко! Ничего себе, он помнит?! Я, не веря в такую удачу, вглядываюсь в его глаза, ищу в них привычный холод и безразличие, и не нахожу. Он весь будто светится, искрится силой, наслаждается теплом моего тела, обнимая меня за талию и легонько поглаживая поясницу кончиками пальцев. Я захлебнулся энергией и силой, которые струились из него, щедро питая мои оголенные нервы и израненную душу. - Моргана, ты со мной разговариваешь? С каких это пор? – я решил придерживаться тактики холодного спокойствия, все еще не доверяя такой удаче. - Да вот подумал, что пора сделать сумасшедший шаг к примирению, - тут он делается серьезным и произносит: - Я же вижу, как тебе сложно, Драко. Я-то могу выдержать, у меня магический потенциал во множество раз превосходит твой, я справляюсь без подпитки, а ты нет. Меня словно кипятком ошпаривают его слова, я медленно пружинисто поднимаюсь на ноги, тихо процедив сквозь накрепко сжатые зубы: - Ах вот оно что, это просто высочайший жест милосердия от превосходящего звена пищевой цепи? Нет, спасибо, вот уж кого-кого, а твоей жалости я не вынесу. - Нет, Драко, постой! – он стремительно поднимается из сугроба, схватив меня горячей мокрой от снега ладонью за запястье, заставляя остановиться. – Это не жалость! И не… как ты там сказал… высо… зве… - он встряхивает волосами, разбрызгав во все стороны капельки влаги. – Не важно! Мне нужно это, понимаешь? Я резко поворачиваюсь к нему, с горячей обидой глядя ему в глаза: - Ты принял порошок?! – и тут же хватаю себя за переносицу, неосознанно выдавая все свои чувства. – Ну ты идиот, Поттер! Я не хочу, чтобы ты был со мной под влиянием магии. Это… - я потерянно оглядываюсь. – Это не любовь, Поттер, а суррогат любви. Он мотает головой из стороны в сторону, обнимает меня за талию и шепчет: - Я порядком устал в последнее время, мне нужна подпитка… Ну же, Драко, позволь мне. Он нежно, так томительно, сладко и нежно проводит горяченными пальцами по моей щеке, приближая свое лицо к моему. Я плыву от его тепла, родного, почти забытого запаха, но все еще никак не действую. Он смотрит мне в глаза, а я специально их прячу за ресницами, судорожно выдыхая через раз. И он шепчет, обдавая пряным медовым горячим дыханием мои губы: - Я этого хочу, даже если из-за магии. Позволь мне, Драко. Он медленно касается губами моей шеи, хрипло выдохнув, и я не выдерживаю, долго и протяжно, даже как-то обреченно со стоном выдыхаю, чувствуя обжигающее тепло его губ на коже. Я прижимаюсь к нему всем телом, впитывая его каждым сантиметром. Он совсем мне вровень по росту, мы идеально подходим друг другу по пропорциям тела. Я зарываюсь пальцами в его отстриженные жесткие волосы, и он набрасывается на мои губы. Дыхание мгновенно перехватывает, я отвечаю на его яростные движения, кусаю его, обвиваюсь языком вокруг языка, выплескивая в этот поцелуй все чувства, что накопились во мне за все время. Он глухо стонет, сжимая меня за ягодицы, приподнимает над землей, и я обвиваю ногами его торс. Каким-то образом мы оказываемся в моей палатке-квартире. Он бросает меня о стену, яростно расцеловывая губы, словно пытаясь высосать из меня душу. Я теряю голову, и стону под его губами, которых я так долго ждал. Мы срываем друг с друга одежду, и я, наконец, чувствую бархатистость его кожи, тепло и пульсацию крови, упругость и мощь мышц, а он хрипло стонет, откидывая голову, подставляет шею под поцелуи. Я пью его вкус, наслаждаюсь вибрацией голоса под губами, я не могу насытиться им. А он все шепчет и шепчет: - Драко… Сколько же в тебе силы, мой Стальной Ангел… *** Я проснулся от того, что кто-то прожигал меня ненавидящим взглядом. Нет, я не видел этого взгляда, а чувствовал волны ненависти по отношению ко мне. Разлепив веки, я оглядел скомканную, словно на ней всю ночь скакали бешеные книззлы, постель, переведя затуманенный после сна взгляд на Гарри. Он сидел на краю кровати, бросая на меня вполне характерные его двухмесячному состоянию взгляды. На нем уже были надеты брюки и джемпер, а в руках он держал куртку, словно только что собирался выйти из палатки, но не решался. Молчание все так же висело между нами. Он прочистил горло, откашлявшись, и хрипло (Ну да, так стонал громко! Любой голос сорвет.) произнес: - Я не прошу тебя забыть об этой нелепой ошибке. Просто не подавай вида, что между нами что-то было, хорошо? Так будет проще для всех. Я нарочито спокойно (а внутри разрываясь от безысходной тоски) скептически окинул его сонным взглядом, прикрывая тыльной стороной ладони зевок, ответил: - Не парься, Поттер, а то вся бравада спадет. Тот с удвоенной силой ненависти сверкнул глазами, неслышно поднялся, коротко кивнув, ушел, оставив в воздухе четкий запах зеленого яблока. Он пахнет медом, когда счастлив, и пахнет яблоком, когда ничего не чувствует. Я откинулся на подушки, с протяжным стоном схватившись за голову, перевернулся на живот, подтянул колени к подбородку и тихо завыл. Мне было до крайности жаль себя. Но я все еще продолжал его любить. И от этого я еще больше ненавидел себя. - Я ненавижу тебя, Малфой! *** Следующий месяц прошел для меня одним сплошным черным потоком ненависти к себе, к своей слабости. Каждую ночь Гарри приходил ко мне, ничего не говоря, срывал с себя и с меня одежду и жестко трахал, не заботясь о моем состоянии. И я каждый раз, словно вампир, высасывал из него часть его огромной неисчерпаемой энергии. Впрочем, он так же выпивал часть моей магии. Я ненавидел эти встречи после общего отбоя. И каждый раз желал их, как наркоман с кошмарным желанием почувствовать кайф от прозрачной жидкости в шприце. Я изрядно потерял в весе, но магия во мне возросла, хоть и не так, как раньше, когда Гарри мог меня любить. Я никогда не заговаривал с ним во время секса. Он ни разу не поцеловал меня, ни разу не сделал ничего, чтобы помочь мне кончить. Не издавая ни звука, он просто трахал меня, а я упивался его силой, наслаждением, которое дарил мне его член. В нем не было прежней ласки и нежности, лишь похоть и животное желание утолить Жажду. О наших встречах никто не знал, правда Гермиона начала вскоре что-то подозревать. - Драко! Что с тобой в последнее время? Ты так похудел, ходишь все время хмурый, а к вечеру все время начинаешь огрызаться. Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что ты сидишь на наркотиках. Вот! – она поддела пальцами мой подбородок, заглянув в глаза, создала из воздуха зеркало. – У тебя зрачки красные. Я увидел в зеркале спокойное отрешенное лицо с прозрачно-бледной кожей, заострившимся носом и впалыми щеками. Серая радужка окаймляла пурпурно-красный зрачок, а на лоб падали белые как снег волосы. - Ты не справляешься со своей сущностью, Драко. Посмотри на меня. Я взглянул на нее из-под ресниц. Она закрыла глаза, сосредоточилась, ее волосы стали темно-фиолетовыми, укоротились, а когда она открыла глаза, я увидел, что в ее зрачках фиолетовые водовороты из искр. - Я могу превратиться, только если попрошу об этом Магию. А ты превращаешься спонтанно. Это очень странно. - Герми, твои волнения не имеют оснований. Я контролирую свою сущность, просто иногда мне нужно выпускать ее наружу. Она, разумеется, ни на йоту мне не поверила. И была права. Я не справлялся с Силой, которую давала мне Магия. Мои серые будни слились в один поток кошмара, я зачах от ненависти к самому себе. И самое страшное было то, что я каждый раз все больше хотел быть раздавленным, униженным и нелюбимым. Мне казалось, я просто сошел с ума. *** Шел второй час боя. Последователи Фирлесса, или как мы их прозвали «бесстрашные дебилы*», с поистине бесстрашной глупостью отстреливались в основном Круцио и Авадами, в наилучших традициях магических злодеев. Их было не меньше сотни против наших двадцати. Я слаженно и привычно работал в паре с Гарри. Защита-нападение, поворот к противнику, взмах рукой, удар всполоха зеленого и алого пламени. Гарри как обычно не взглянул на меня ни разу. Наши спины изредка соприкасались, сквозь нас радостно и вольготно прорывались потоки магии. В моих ладонях загорался прозрачный зеленый огонь, словно из потустороннего мира, а в ладонях Поттера искрилось завитками магии рыжее пламя. Крылья не материализовались, когда мы были на земле, но стоило нам секунду подумать про полет, как с тихим хлопком они раскрывались, поддерживая и наполняя теплом. Биться было сложно. Враги словно были чем-то или кем-то подбадриваемы. Ими властно руководила чья-то безжалостная в своей мудрости рука. Все закончилось всего за семь или восемь секунд. В какой-то момент, когда я был занят десятком обезумевших от ужаса противников, Гарри взмыл в воздух, оказавшись в одном фурлонге** от меня. Я не успел разглядеть, за кем он погнался, и внезапно почувствовал острую опасность. В несколько быстрых взмахов крылья перенесли меня к нему, и я увидел, как Гарри выставил обе руки для смертельного удара против нашего главного врага. Он был здесь! Габриель Фирлесс, с легкой улыбкой поднял палочку (но он же вроде бы маггл!) и прошептал заклинание. Синий луч пронзил воздух, чувство опасности взревело, едва успев, я больно оттолкнул Гарри с траектории полета проклятья, чувствуя, как оно врезается мне в бок. И тьма накрыла меня.