В стиле Темного Лорда, или Наследник

Гарри совсем не хотелось просыпаться, он сжал глаза покрепче и вновь повернулся на другой бок, как делал уже несколько раз за утро. Ему казалось, что подобный ритуал помогает ухватиться за уже ускользающий сон. Для большего эффекта, он натянул одеяло почти до самой макушки. Однако все имеет обыкновение заканчиваться, особенно, когда предательские солнечные лучи так и норовят добраться до лица. К сожалению, похоже, что его маленький трюк тоже исчерпал себя, поскольку, как бы высоко мальчик не натягивал одеяло и не сжимал плотнее веки, сон все же ушел, прогоняемый бесстыжими солнечными бликами. Вздохнув, Гарри перевернулся на спину и уставился в потолок. Поразглядывал бледно-зеленые украшения в форме стилизованных комет, звезд и планет. Перевел взгляд на стену, увешанную плакатами с застывшими на них людьми в странных обтягивающих черных костюмах с разноцветным плечами. Хоть плакаты были разные, но сами люди повторялись. Мальчику было странно смотреть на неподвижные картинки, а лица с застывшими эмоциями заставляли чувствовать себя жутко, особенно настораживало лицо мужчины с раскосыми бровями и странными ушами. Он еще немного полежал и нехотя приподнялся, спустив ноги с кровати. Гарри прошлепал босыми ногами к стулу с брошенной одеждой, по пути яростно почесывая макушку. Балансируя, натянул чуть великоватые ему носки, потом надел рубашку. Уже подходя к двери, оглянулся на неубранную кровать с ворохом тонких одеял и пледов, скользнул взглядом по оставшимся у кровати комнатным тапочкам. Подумал, вернулся и надел их. Задержался у окна, чтобы распахнуть шторы. Оглядел небольшой внутренний двор с деревянным летним столом и парой разномастных садовых стульев. С некоторым недовольством отметил, что солнце уже приближается к зениту. Вновь почесал макушку и решительно отправился на выход. Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, Гарри все пытался справиться с коварными пуговицами, никак не желающими пролезать в предназначенные для них петли. Ему вообще не нравились рубашки, в них было неудобно и, как бы странно это ни звучало, непривычно. Хотя, последнее время для него все было непривычно, начиная от мытья посуды и заканчивая просмотром телевизора. Его уверяли, что это пройдет. Последствия травмы и все такое. Якобы при травмах головы и потере памяти подобное чувство необычности и новизны нормальное явление. Гарри не очень понимал, почему не все в таком случае кажется ему незнакомым, но на все его вопросы отвечали лишь пожиманием плечами, ссылаясь на слова докторов. Докторов он тоже не видел. Просто однажды утром он открыл глаза и понял, что абсолютно не представляет, где находится, и кто он вообще такой. Гарри опустил взгляд на свои руки, вступившие в неравный бой с последней упрямой пуговицей. Увлекшись, мальчик оступился и едва не полетел кубарем вниз по лестнице. В последний момент ухватился за резные деревянные перила, по инерции наваливаясь на них всем телом и буквально свешиваясь вниз. Гарри несколько секунд разглядывал залитый солнечным светом коридор, прежде чем, переведя дух, возобновил спуск. Он был до ужаса неуклюжим, при чем не мог понять была ли это его особенность, или же во всем опять была виновата та травма, а спрашивать не хотелось. Оба его опекуна, Лайелл и Хоуп, как они сами представились, были очень заботливы и внимательны. Они коротко рассказали Гарри о том, как их собственный сын ушел из дома и как они в конце концов решили усыновить еще одно ребенка. Как оказалось, сам Гарри — сирота, его новым опекунам ничего не рассказывали о его родителях, кроме того, что они оба погибли. Он практически всю свою жизнь провел в этом доме, где-то в сельской местности, на домашнем обучении. Собственно все. Гарри тяжело вздохнул, достигнув конца лестницы и одергивая свою рубашку с многострадальными пуговицами. Наспех попытался пригладить топорщащиеся волосы и направился на кухню. Подойдя к дверному проему, он еще раз одернул рубашку и зашел. Просторное кухонное пространство было разделено на две части. Практически сразу у входа стоял большой обеденный стол, выкрашенный в светло-бежевый цвет. За ним, закинув ногу на ногу и попивая горячий кофе, читал газету хозяин дома, Лайелл. Дальше, вглубь кухни уходило пространство, заполненное всевозможными кухонными шкафами, навесными шкафчиками, тумбочками и плитой. На ярко-голубых дверцах с мелким рисунком розовых цветочков по углами, то тут, то там были налеплены фотографии блюд, вырезанные из газет и журналов рецепты, а также исписанные самоклеющиеся листочки со всевозможными напоминаниями. На одной приоткрытой и покосившейся дверце висело мокрое кухонное полотенце, с которого на пол натекла приличных размеров лужа. В центре всего этого великолепия стояла Хоуп. Она обернулась на звук шагов, крепко сжимая морковку в одной руке и нож для чистки овощей в другой.       — Гарри, здравствуй! — поприветствовала она его, — садись скорее к столу, я сейчас сделаю тебе завтрак.       — Точнее, обед, — хмыкнул Лайелл поверх газеты, потрясая черно-белыми листами в воздухе.       — Доброе утро, — поздоровался мальчик, чуть смутившись от последней фразы. Гарри конечно знал, что Лайелл вовсе не упрекал его, наоборот, мужчина сам предупреждал о возможной сонливости, но мальчик все равно чувствовал себя неловко. Он сел за стол, смущенно глядя на светлую макушку, выглядывающую из-за утренней газеты.       — Лайелл, не смущай ребенка, — укоризненно произнесла Хоуп, одновременно с этим ставя на плиту сковородку с куском сливочного масла посередине, — как тебе спалось, Гарри?       — Хорошо, — вежливо ответил он и добавил, увидев, как опекунша бросила на него полувопросительный-полуобеспокоенный взгляд, — все в порядке. Гарри знал, что его спрашивают вовсе не из праздного любопытства. Прошла уже почти неделя с его пробуждения и первые дни его мучили кошмары. Ему снились темные помещения, сверкающие во мраке разноцветные вспышки, языки пламени, «облизывающие» его с ног до головы, и люди, огромное количество людей. Просыпаясь, он не мог вспомнить, о чем были эти сны, помнил только отдельные обрывки. И еще оставалось чувство тревоги, даже страха, от которого он еще долго не мог отойти, подскакивая на кровати посреди ночи.       — Ну, хорошо тогда, — после недолгого молчания кивнула ему Хоуп. Гарри в ответ лишь улыбнулся и поерзал на стуле, устраиваясь напротив своего опекуна. Мальчик без особого интереса скользнул глазами по газете в его руках. Лайелл сейчас был где-то на середине, поэтому все, что было видно — это первая и последняя страница. Конец газеты, как и всегда, был посвящен нескольким объявлениям, паре анекдотов и прогнозу погоды. На главной же странице, как, собственно, и всю прошедшую неделю основной темой был прорыв газопровода в центре Лондона и, естественно, изоляция в пострадавших районах.       — Держи, милый! — отвлекла его Хоуп, ставя перед ним тарелку с горячими, еще дымящимися гренками и банку джема, — приятного аппетита… Женщина говорила еще что-то, но сам Гарри уже не слушал, отвлеченный приятными запахами и неожиданно громко заурчавшим желудком. Он подхватил одну из гренок и, щедро шлепнув на нее джем, тут же запустил в рот. В то же мгновение он пожалел о содеянном, часто задышав и распахнув рот. Как бы глупо это ни было, он даже попытался помахать руками на горячую еду находящуюся там.       — Да, — протянул хозяин дома, опустив газету на стол и разглядывая размахивающего руками Гарри, — думаешь, стоит заняться его манерами?       — Да ну тебя! — фыркнула Хоуп, отмахиваясь от мужа и быстро наполняя стакан водой, — вот, Гарри, глотни, только осторожно, а то можешь подавиться. Он в ответ на это лишь покивал, выхватывая из рук опекунши протянутый стакан и делая изрядный глоток. Пожар во рту он остановил, зато вместе с водой мальчик ухитрился проглотить и непрожеванную гренку. Тут же закашлявшись, Гарри грохнул стакан об стол и чуть наклонился вперед, стараясь прокашляться.       — Тьфу ты ж! — гаркнул Лайелл, вскакивая с места и принимаясь колотить по его спине. После первых же двух ударов, Гарри вдохнул свободно, выпрямляясь и широко раскрывая рот. В этот же миг он схлопотал еще один могучий удар промеж лопаток и едва не прикусил себе язык. Он качнулся вперед, чуть не въехав носом в столешницу.       — Спасибо, я в порядке! — прохрипел Гарри, для большей убедительности поднимая руку.       — Вот и хорошо! — удовлетворенно кивнул Лайелл, потирая шею и чуть щуря светлые голубые глаза.       — Иди уже, изверг! — с шутливой угрозой махнула полотенцем в сторону супргуа Хоуп.       — А газета? — весьма профессионально уворачиваясь от грозного оружия жены, вопросил тот.       — С собой возьми, — милостиво качнула головой хозяйка. Лайелл чуть отступил назад к своему стулу. Следя за женой глазами, протянул руку за газетой.       — А кофе? — предпринял он еще одну попытку.       — Так выпил уже…       — А…       — А еще не полагается, — нахмурилась Хоуп, — вредно столько кофе пить. Она безапелляционно повернулась к столу спиной и вновь схватилась за недочищенную морковь.       — Хоуп, — вновь начал Лайелл.       — Так, я сейчас мокрое полотенце возьму! — пригрозила она в ответ.       — И ведь возьмет же, — шепотом пожаловался Гарри опекун, наклоняясь к мальчику, — ты не думай, полотенце в руках женщины — страшное оружие, а вот сковорода истинное благословение. Гарри удивленно уставился на доверительно шепчущего мужичину. Если у него и было какое-то представление о семье и поведении в ней до потери памяти, такого там точно не было.       — Потому что сковорода отправит тебя на встречу с предками с первого раза, — между тем продолжил свою мысль Лайелл, — запомни это хорошенько. Так хорошо, чтоб никогда не забывать. Гарри лишь молча кивнул, глядя в смеющиеся глаза опекуна.       — Ну-ка, — уже громче заявил тот, — пойду-ка я поработаю. Махнув рукой на прощание, мужчина подхватил газету, кружку недопитого кофе и вышел в коридор. Через пару мгновений оттуда донеслись звуки возни и шорох сминаемой газеты, потом хлопнула входная дверь и воцарилась тишина. В то же мгновение Хоуп фыркнула.       — Не слушай его, Гарри. Мужчине ничего не страшно, — произнесла она и, подумав, добавила, — если нечего скрывать. Гарри, не зная стоит ли ему что-то отвечать, вновь уткнулся взглядом в тарелку с едой. И продолжил жевать подостывшую уже гренку. Покончив с ней он залпом осушил стакан апельсинового сока, наполненный заботливой опекуншей. Он торопился покинуть кухню, ему по-прежнему было неуютно в обществе одного или другого хозяина дома, хоть он и не мог понять почему. Почему-то в их обществе, при всей заботе и внимании со стороны этой пары, он чувствовал себя тревожно, хоть и старался им этого не показывать.       — Гарри? Все в порядке? — вдруг раздалось у него над ухом. Мальчик поднял глаза, над ним склонилась его опекунша. В светло-карьих глазах читается искренняя забота.       — Да, все хорошо! — тут же закивал головой Гарри. Хоуп в ответ лишь вздохнула и погладила его по волосам, заодно пытаясь пригладить несколько непослушных черных вихров. Он чуть напрягся, удерживая себя от желания отдернуть голову. Ему было неприятно такое проявление заботы, хоть мальчик и не понимал почему. Опекунша же, видя, что ее ненавязчивые манипуляцию не возымели эффекта, вновь вздохнула.       — Если ты больше не голоден, тогда ступай в сад, постарайся закончить с сорняками, — мягко произнесла она, кивая головой в сторону выхода с кухни, — а я приду, как только закончу с посудой. Гарри в ответ чуть улыбнулся, с готовностью вскакивая с места и записывая еще одно очко в пользу своих непослушных лохм. Он тут же направился к двери, проходя мимо посторонившейся женщины.       — Только не забудь, пожалуйста, переодеться! — крикнула ему вдогонку опекунша. Услышав в ответ какое-то неразборчивое бормотание, она лишь вздохнула и покачала головой. Повернувшись к мойке, хозяйка стала неспешно начищать грязную посуду, только что убранную со стола, мыльной губкой. На душе ей было тяжело. Если Лайелл и Хоуп хоть иногда и пытались представить себе, что в их доме вновь появится маленький обитатель, то уж точно никак не таким способом. Вначале им мечталось о большой и счастливой семье, потом все их надежды были в пух и прах разбиты. И нет-нет, но все же со временем они стали позволять себя крохотную, робкую и абсолютно фантастическую надежду на то, что они обзаведутся внуками. Однако, даже несмотря на то, что в социальной части жизни их чада наметились некоторые весьма ощутимые сдвиги, он не спешил встряхнуть и романтический аспект этой самой жизни. Ни попытки разговора по-мужски между отцом и сыном, ни деликатные увещевания матери не принесли ровным счетом никакого результата. Возможно, что Хоуп, как женщина, ценящая семью превыше всего, и попыталась бы предпринять более радикальные меры по поводу холостяцкой судьбы своего сына, но все более и более мрачные и опасные времена поумерили ее пыл. Вся ее материнская любовь и забота были направлена на молитвы о безопасности ее ребенка. Она никогда до конца не понимала того, что происходило в волшебном мире. Хоуп только знала, что это было нечто страшное. Лайелл никогда не вдавался в подробности, лишь бросал короткие фразы о неспокойных временах, а позже и о вооруженных конфликтах. Хуже всего было то, что в тот момент, когда по словам ее мужа ситуация накалилась до предела, то же самое случилось и в их семье. Когда Лайелл однажды по приходу сына в гости заявил, что намерен наложить на дом какие-то ограждающие чары, разразился нешуточный скандал. Ее всегда послушный и спокойный мальчик кричал и кричал о том, что не станет прятаться в родительском доме, о том, что обязан сражаться и никогда не станет трусом. В результате семейной драмы, родители и их сын не виделись почти десять лет. И вот в день их счастливого воссоединения, сын появляется на пороге вместе с упирающимся ребенком, кричащем о похищении. В результате всего этого, этот мальчик, Гарри, практически разнес в пух и прах ее гостиную «неконтролируемым выбросом магии в результате тяжелейшего нервного срыва», как это назвал ее муж. В то, что мальчик в перепачканной, окровавленной одежде явно пережил нечто страшное, Хоуп вполне верила, как и в то, что он находился на грани нервного истощения. Это могло привести к новому неконтролируемому выбросу магии и не только разрушить их дом и навредить им, но и ему самому. Хоуп тяжело вздохнула заправляя за ухо локон начавших седеть каштановых волос. При всем при этом, она ничего не могла с собой поделать. С собой и тем ужасным чувством, что она является тюремщиком. Гарри уже не раз требовал его отпустить, и вспышки ярости у него были, хоть и не столь разрушительные, как первая, но весьма ощутимые. В результате третьего такого случая Лайелл пострадал, получив сотрясение. Тогда-то, как считала женщина, они и пошли на сделку с собственной совестью. Лайелл применил какие-то хитрые чары. Для безопасности самого мальчика и их тоже, как утверждал ее муж. Но Хоуп прекрасно знала, что подобным поступкам нет оправдания. В глубине души, она понимала, что лишать мальчика всех его воспоминаний, а потом врать, что это временно, неправильно, но она ведь ничего не понимала в магии. Хоуп не знала, как быть. Простая магла ничего не могла противопоставить волшебнику, пусть и необученному. И это был один из главных аргументов ее мужа, заставивших Хоуп согласиться. После применения чар, Гарри стал намного спокойнее, он, конечно, был растерян и даже напуган, но уже не отталкивал их попытки помочь и не смотрел на них, как на врагов. Или она просто пыталась себя в этом убедить. Ведь она же чувствовала, что мальчик им не доверяет. Лайелл утверждал, что у нее паранойя из-за изоляции. Всякое может быть. Ей было тошно сидеть в четырех стенах столько времени, но Хоуп понимала, что это сделано ради защиты. Тем не менее, как мать, она не могла не волноваться о своем сыне и невозможность связаться с ним доводила ее до паники. Гарри же служил живым напоминанием того, как опасно снаружи. Больше всего пугало то, что Ремус притащил ребенка силой. Ребенка в окровавленной одежде и на грани истерики. Ее сын выглядел немногим лучше, заявил лишь, что они обязаны позаботиться о мальчике. Имя его отца тоже сыграло свою роль. Сын Джеймса Поттера. Хоуп прекрасно знала, что Ремус не смог бы вписаться, если бы не его школьные друзья. Семья Люпин должна им всем, а значит и сыну одного из них тоже. Вот как-то так они с супругом и согласились приютить у себя упирающегося младшего Поттера. Ни ей, ни Лайеллу не удалось толком поговорить с Ремусом и узнать что приключилось, поскольку тот со словами, что должен отвести подозрения, трансгрессировал сразу же, как только они с отцом усмирили разбушевавшегося Гарри. В тот день Хоуп не на шутку перепугалась, глядя на яркие всполохи и устрашающий смерч, наполненный магией. Ведь, даже не смотря на то, что ее муж и сын были волшебниками, ей никогда не приходилось сталкиваться с ее стихийными проявлениями. Миссис Люпин благодарила Бога за то, что после своих истерик, Гарри сразу же терял сознание. Иначе она бы не справилась с ним, когда младший Поттер очередной своей истерикой вырубил Лайелла. Конечно Хоуп была матерью крайне спокойного ребенка, но и она понимала, что поведение Гарри — это нервный срыв. Он кричал что-то о Лорде, Белле и Долли, кто бы они ни были и том, что должен им помочь. Мальчик мог часами барабанить в двери гостевой комнаты и не успокаивался, пока Лайелл не применял какую-то хитрую магию. Но намного хуже было, когда он молча сидел на одном месте с неестественно прямой спиной и следил глазами за Хоуп, пытающейся навести хоть какой-то порядок в комнате, пережившей слишком много его истерик. В один из таких «тихих» дней миссис Люпин как раз забирала очередной поднос с нетронутой едой, когда их взгляды встретились. Неестественно яркие зеленые глаза с холодом и безразличием смотрели на нее. Потом мальчик глубоко вздохнул и будто бы с сожалением, с показным наигранным сожалением, сказал всего одну фразу:       — Вы заплатите. У Хоуп от его слов пробежали мурашки, и показалось, что ее сердце провалилось куда-то в пятки. Как бы она не пыталась это отрицать, но она боялась. Однако в то же время миссис Люпин верила и своему сыну, а Ремус сказал, что они помогают Гарри. Ей хотелось верить, что скоро мальчик успокоится и поймет, что они ему не враги. Лайелл же был настроен менее оптимистично, именно поэтому он в конце концов и применил то заклинание стирания памяти. И в их жизни появился немного неуверенный, но послушный и добрый мальчик. Когда Гарри очнулся, его поведение и отношение к ним настолько разительно отличались, что Хоуп бы ни за что не поверила, что это один и тот же ребенок. Конечно младший Поттер вел себя скованно, как и любой ребенок с незнакомыми ему людьми. Но он был послушным, всегда без пререканий помогал по дому и с удовольствием слушал множество историй из детства Хоуп, которые женщина неизменно вспоминала за работой. К примеру, вчера вечером, пока они работали в саду, Гарри с восторгом слушал о том, как Хоуп помогала выгуливать тойтерьера своей подруги и как они втроем убегали от огромной дворовой собаки, при чем тойтерьер улепетывал впереди всех. А позже все тот же тойтерьер ухитрился пролезть через щель в заборе в соседский сад и с упоением справлял нужду на грядки салата. Гарри, слушая о ее злоключениях, посмеивался и иногда задавал вопросы. Это было не совсем свободное общение, но все же оно было намного лучше, чем крики и обвинения. Хоуп очень надеялась наладить с мальчиком отношения, и на подобные совместные занятия у нее были определенные надежды. Поэтому женщина поспешила закончить все свои кухонные дела и отправилась в сад, где уже какое-то время Гарри вел упорную борьбу с сорняками.