Идеальная пара

Ноябрь 2008. Штефан Брюнер. Я положил трубку и повернулся к мужу. Он, полуприкрыв глаза, не то смотрел, не то не смотрел на Арни, а тот всё нашептывал ему на ухо. - Кляйн, пошёл вон, - презрительно сказал я, благо почти лишённый голоса Кристоф не мог мне толком помешать. – Сдёрни сам, пока я тебя снова с лестницы не спустил. Упоминание давнего инцидента заставило Арни вспыхнуть и зло воззриться на меня. Муж мой посмотрел укоризненно и протестующе махнул рукой. Но я не собирался отступать: - Давай-давай, вали. Ему лечиться надо, а не чужие проблемы решать. Исчезни. Арни снова вернулся к обычной манере – меня проигнорировал, а обратился к мужу: - Ладно… Правда, раз ты болеешь… Не буду тебя грузить, - а у самого моська грустная-прегрустная, «щас прям заплачу», поклонник Метода, якорь ему в жопу. - Твой дроволом правильно говорит, это действительно мои проблемы. Придумаю что-нибудь как-нибудь… Этого я уже не выдержал – ну надо же так бессовестно на гниль давить. Я твёрдой рукой взял бывшего родственника за рукав пальто – он его не снимал, неандерталец-недомерок, - и выпроводил в холл. Кляйн, забыв про страдальческую позу, возмущенно шипел «Не трогай меня!», но я его сильнее раз в десять. Сопротивляться он не пытался, поскольку знал – с меня станется и огреть его по тощей вихлявой спине. Однако отбытие герра Кляйна несколько задержалось, поскольку мой муж, бледный как привидение и очень возмущённый, тоже вышел в холл, по-прежнему завёрнутый в своё полосатое одеяло. - Штефан, - хриплым шёпотом кричать не очень-то у него получалось, но экспрессии в голосе для человека с температурой под сорок было достаточно, - прекрати сейчас же рукоприкладство, этого только не хватало. Что ж такое, подеритесь ещё… Я мельком бросил взгляд на Кляйна - тот криво ухмылялся, мерзенько так. Я распахнул дверь, но сделать ничего не успел – Арни угрём выскользнул на крыльцо, и, подарив моему мужу последнюю, по-актёрски выверенную грустную улыбку, испарился. Я, едва дыша от злости, с грохотом захлопнул дверь. В чувство меня привёл вид еле живого Кристофа, с закрытыми глазами прислонившегося в своём одеяле к стене. Я обхватил ладонью его лоб – он только чуть слышно простонал: - О-о, не убирай… - Любимый, тебе надо лечь, правда. Ты горишь весь. Зачем ты вообще вставал? Иди ложись, и лучше не в гостиной, а в комнате, я сейчас чаю подогрею и тебе принесу. Может, мёду положить? У нас в клубе есть русский врач, он говорит, что мёд помогает при ангине. - Угу. Спасибо… Давай попробуем. Через четверть часа мой любимый полулежал, снова укутанный в одеяло, в постели, и пил тёплый чай с двумя ложками липового мёда. Я лежал рядом с ним и нежно перебирал тонкие пальцы его свободной руки, иногда целовал его в плечо. Мне хотелось говорить и говорить ему, как я люблю его, как он мне нужен, необходим больше, чем воздух и вода, но я никак не мог подобрать подходящих слов, да и не знал, существуют ли вообще такие слова. Не поэт я, что ж поделать. Кристоф тем временем допил чай, поставил чашку на тумбочку и сполз по подушкам вниз, ко мне, лёг рядом и взял мою руку. Я сжал в ответ его изящную кисть – для его высокого роста и крупного телосложения руки у него изумительные, я до сих пор иногда глаз не могу от них отвести, они у него словно фарфоровые, красивые, ухоженные, нежные и сильные, с длинными ровными пальцами – просто произведения искусства. Руки мастера, творца и художника. - Тебе полегче? – спросил я мужа. - По-моему, да. Хоть колотить так перестало. Согрелся. Странно. Термометр показывает, что я – реинкарнация святого Бернара, а мне холодно. - Тебя знобило просто. Нужно было лежать и не вставать, при ангине полагается постельный режим, я это с детства знаю, а ты скачешь, как кенгуру, по всему дому из-за этого полудурка. Ещё больше простудишься, и дашь дуба, ну а меня рядом с тобой положат. Ты знаешь, я без тебя жить не буду, так что не бери грех на душу. Себя не жалко – так хоть меня пожалей. - Штефан… - Ну что – «Штефан»? Так ведь оно и есть… Кстати, а чего он хотел-то, гадёныш этот? - Да… - супруг махнул рукой. – Денег. Как обычно. - И что, ради полтинника он прискакал из Вартенбурга на ночь глядя? Кристоф молча вздохнул, и я печёнкой почуял – что-то тут нечисто. - Ну что у него там опять? Ещё кого-то обрюхатил, что ли? - Да нет, - я отметил, что мёд помог, супруг уже говорил немного громче, хотя и хрипло. – Если бы… Эти вопросы сейчас просто решаются, сейчас внебрачные дети никому не нужны. Алименты копеечные, пособия ещё меньше, а забот – выше крыши. Сотню в зубы и избавляются. Как от мусора. Свинство… - И что – ему теперь ещё и на это по сотне еженедельно подавать придётся? А у него ничего не треснет? Любимый, я не хочу тебя сейчас грузить, но всё-таки - может быть, этот недоносок наконец хоть попытается найти нормальную работу и жить по-человечески, а не бегать к бывшему мужу побираться? Ты ещё аборты его блядям не оплачивал! - Да нет, говорю же, не в этом дело. - Тогда что? Муж мой снова замялся. Из-под кровати высунул громадную башку наш пёс – немецкая овчарка, подарок матери Кристофа, вылез, встряхнулся, вздохнул шумно и уложил свою серьёзную умную морду на покрывало рядом с хозяйской ладонью. Мой омега погладил животину по мягкой макушке с коротенькой гладкой шёрсткой, потрепал большие уши. - Дольф, ну-ка убери харю с кровати, развёл тут антисанитарию, - в шутку сказал он собаке, и добавил, отвечая на мой вопрос: - В этот раз он так вляпался – мама не горюй. Он на бегах деньги проиграл. Штеф, если бы ты знал, как же мне всё это надоело. - На каких ещё бегах – на тараканьих, что ли? - На ипподроме. Нелегальный тотализатор. Сам знаешь. - Дебил. - Кто бы спорил… - В долгах по уши, сколько он там своему этому по алиментам должен? И туда же – на бегах играть, да ещё нелегально, тоже мне плейбой - прожигатель жизни нашёлся… Ну и сколько он продул? - Гм… Сто пятьдесят тысяч. - Сколько?!! Вот именно так я и заорал, подскочив на кровати. - Сто пятьдесят тысяч?!! Олигофре-ен… Абсолютный, сферический кретин. Такие деньги… Знаешь, мы с тобой люди очень не бедные, но даже для нас это не та сумма, чтобы на бегах просаживать. Полторы сотни тысяч… Дом купить можно! Да где ж он взял-то их? Он же вечно рыщет в поисках десятки! Подпольный миллионер, не иначе. - То-то и оно, - медленно сказал мой муж. - Чужие это деньги. - То есть как это – чужие? - А вот так. Чьи конкретно, он не говорит, и я даже думать не хочу – чьи. Никто, из знающих Арни хоть сколько-нибудь близко, ему даже пятак не доверит. Значит, это кто-то посторонний. И с большими деньгами. Понимаешь? Ну вот во что он влез опять, в какое дерьмо? - Родной, - я поправил сползшее во время моих прыжков одеяло, - во-первых, тебе нельзя много разговаривать, не напрягай горло. Если тебе чуть полегчало, это не значит, что можно расслабиться. А во-вторых, это совершенно не твоя забота. Кляйну на днях, если я не ошибаюсь, тридцать два стукнет? В таком возрасте люди сами за себя отвечают. Ты же не предлагаешь ему эту сумму дать, я надеюсь? Он покачал головой. – Всё равно надо что-то подумать. Невелико удовольствие, но… Если это деньги очередного работодателя, Арни посадят. Но это в лучшем случае. А если частные… Могут просто убить. - Не сгущай, милый, - поморщился я. – Кому он нужен. Наплёл тебе страшных сказок. Кто б его убивал, как потом долг с покойника требовать? Да и вообще, мы небось не в Чикаго. Я скорее склонен думать, что он денежки всё-таки стрибрил на очередной своей работе, где ещё не знают, что его нельзя не то, что к чековой книжке - к офисной копилке для мелочи подпускать. Ничего страшного, посидит пару-тройку лет, подумает о жизни. Умнее станет. - Да не станет он умнее, - возразил Кристоф. – Только обозлится на весь свет. У него, сам знаешь, самокритика отсутствует как явление. Это его главная слабость. - О, а у него и сильные стороны есть? Не знал. - Нет. В этом-то и дело. Он слабак, Штеф. Я его временами ненавижу, но мне его жалко. Он ведь даже не Адам - тот гадит вполне разумно и целенаправленно. А Арнольд просто по-другому не умеет. И вряд ли уже научится. - Ну, и что теперь? Его за каждую его выходку по попе нашлёпать и в угол поставить? А выходки у него, между прочим, чем дальше, тем чудесатее. Чужие сто пятьдесят тысяч на бегах просадить – это ж каким надо быть сказочным раздолбаем? И каким фантазёром надо быть, чтобы думать, что ему это просто так с рук сойдёт? Это тебе не спектакли прогуливать и не пьяных русских сантехников в сортире замуровывать. Это куда как посерьёзнее дела. Взрослые проступки – взрослая и ответственность, он же не может этого не понимать. Какой-то вечный подросток, честное слово. Повесть о пьяном сантехнике – это одна из тех многочисленных выходок Арни Кляйна на одной из его многочисленных работ, характеризующая его как личность. Я знаю её от Кристофа, а тот – от бывшего начальника Арни, который посвятил его, тогдашнего мужа Арни, в подробности этой леденящей душу истории, пока они сидели в полицейском участке, дожидаясь составления протокола на герра Кляйна. На стройке, на которой он тогда работал, он продержался четыре месяца, что для него было рекордом. Но случился внезапно однажды аванс, и четыре ценных кадра – Арни, вышеупомянутый русский бригадир сантехников из их смены, и ещё два индивида, мальчишки-турки, практиканты из фахшуле – после окончания смены засели на плитах и, само собой, принялись распивать. Инициатором пикничка был, естественно, герр Кляйн, чья творческая натура, вынужденная трудиться на грязной стройке, жаждала подпитки самолюбия - выпив, Арни окончательно уверялся в том, что он просто непонятый гений, в вовсе не бесталанный неудачник. Накирялись они до очень добродушного состояния, а бригадир этот – товарищ комплекции хилой, похлипче даже Арни при всей его компактности. Ему трёх рюмок чешской старки хватило по самое не балуйся. Он и уснул. И вот оставшиеся трое – Арни и два индивида – решили бригадира-засоню разыграть. Взяли они его под не очень белы рученьки – и ноженьки – и утащили на четвёртый этаж строящегося здания, где уложили бай-бай на куче мусора в помещении санузла. И не лень ведь было волочь! А чтобы уж совсем довершить розыгрыш, они ничего умнее не придумали, как дверной проём в этом самом санузле кирпичом заложить. Да так, сволочи, хорошо заложили, качественно – как сказал начальник их смены, они б на трезвую голову так работали, цены б им не было. И вот представьте себе – утречко, приходит бригадир сантехников в себя – относительно, конечно, и видит, что находится он в комнатке два на два, над головою у него – бездонное синее небо, кругом четырёхметровые стены, и ни малейших признаков двери. «Замуровали, демоны!» – восклицает наш бригадир и начинает выть и стонать не хуже какой-нибудь собаки Баскервилей. Неизвестно, сколько он так метался, но к восьми часам на площадку пришли начальник другой смены, специалист по технике безопасности и геодезист. Стояли, слушали этот вой – и никак понять не могли, откуда, собственно, он исходит-то, акустика же в строящемся здании бешеная. Потом они часа полтора по всему объекту бегали, искали этого дурака: он орёт – а где орёт, иди его разбери. Двери-то там нет, заложена нашими обормотами, и с виду глухая стена. Спасательная миссия, как позже выяснилось, мимо этого сортира раз пять пробежала в полном составе. Ну, нашли, естественно, сантехник, когда говорить нормально смог, обстоятельства предшествующие описал, ну а уж дальше они и сами всё поняли. Кляйна, как зачинщика, само собой, премии лишили, ну а с подельничков его из фахшуле взять нечего… Наш самолюбивый гениальный актер, временно трудящийся на стройке, обиделся – и поджёг на прощанье сторожку. Но был при этом настолько пьян, что уснул в пяти метрах от горящего домика – в таком виде его и нашла охрана, и так и сдала спящим в полицию… Вот и вся повесть. …Кристоф помолчал и наконец сказал, взглядывая на меня: - Штеф, пожалуйста, не сердись. И не смей думать, что это мой ответ на демарш Ловитца. Но… Я пообещал Арни чем-нибудь помочь. Он мне смертельно надоел, но в этот раз я не могу себе позволить его бросить. Я почему-то совершенно не удивился, и, к собственному изумлению, почти не разозлился даже. Только сказал иронически: - Ну что ж, похоже, нас с тобой обоих есть с чем поздравить. Тоффи, радость моя, я хоть знаю, что получаю по мозгам за собственного сына и собственную пацанячью глупость. Но тебя я не понимаю. Ты оплачиваешь весь спектр пороков твоего бывшего мужа. Лень, безволие, тунеядство, блуд, пьянку, бастардов его, а теперь ещё и азартные игры. Потрясающе. - Опять преувеличиваешь. - В чём? Ведь так и есть, сам подумай. Я вообще начинаю считать, что вы все, его друзья – ты, Анна-Мария, Дитрих – вы ему на самом деле плохую службу служите. Он на вас надеется – и сам ни хрена не пытается делать. Разок-другой послали бы его куда подальше все разом, глядишь, и поднапрягся бы. Хоть дочку на свои деньги бы стал содержать, а не на твои. Тоффи смешно фыркнул – ни дать ни взять наш пёс. - Можно подумать, мы и сами не пытались. Выяснили опытным путём, что проще давать ему деньги, чем вытаскивать его потом из крайне паршивых ситуаций, в которые он влезает в попытках добыть презренный металл. А то и вовсе он впадает в депрессию и опускает руки, он же очень эмоциональный, артист погорелого драматического… Просто пускает всё на самотёк. И оказывается то в участке, то в ночлежке, то вообще на свалке какой-то. Помнишь же, как мы его искали на полигоне возле аэропорта в Тегеле? А мне совесть не позволяет такого допускать. Извини меня… Твой крест – это Лео, ну, а мой – Арни. Я рассмеялся – невесело, впрочем. - Ох уж эта мне твоя совесть… Цельная натура… Лео мне сын, хотя бы, а этот мудозвон тебе кто? Бывший муж, который, хочу напомнить, поступил с тобой довольно гнусно. Слушайте, герр Кленау, а может, мы его тоже усыновим, а? Всё равно он у тебя на шее сидит и обе ручонки в твои карманы засунул. - Не прокатит, он совершеннолетний, - в тон мне ответил муж и прижался горячим лбом к моему плечу. - Милый, я иногда сам себя презираю за то, что не могу ему отказать, хотя прекрасно вижу, что он явно врёт и давит на жалость. Но вот сейчас, правда, не тот случай. Его ведь и в самом деле грохнут. Он тут мимоходом упомянул одну фамилию, я не совсем уловил, в каком контексте, но и самой фамилии достаточно. - Ну, и что за фамилия?.. - Виллорези. Сказать, что я дар речи утратил – это вообще ничего не сказать. Нет, конечно, Кляйн – известный идиот, но ТАК сглупить – это даже для него слишком… Это даже не просто глупость или легкомыслие, это уже на самом деле клиникой отдаёт. - Это тот Виллорези, о котором я думаю, да? Доменико Виллорези? – спросил я, когда вновь приобрёл способность говорить. - Тот самый. Фамилия не такая уж распространённая. - Он в своём уме – с ним связываться? Он хоть понимает вообще, кто это такой? - Очевидно, просветили. Но уже постфактум. Даже Арнольду бы хватило ума не транжирить деньги этого типа, зная, что он из себя представляет. Однако запугали его крепко, он от страха себя не помнит. - Ещё бы. Идиот. Не исключено, кстати, что это вообще подстава какая-нибудь. Так бы и дал Виллорези деньги первому встречному просто так. - Штеф… Ты не обижайся… Пожалуйста… Но… Ты с разными людьми общаешься. Подумай – может, у тебя есть выходы какие-нибудь на этого Виллорези? - Милый, ну откуда? Этот Дон Нико – практически это бандит. А я, при всём широком круге своих знакомств, бандитов разве что в кино видел. Ну, то есть может, конечно, быть, что мы с этим Виллорези когда-то в одном кабаке сидели, но лично я его не знаю и знать не хочу. Разве что через какую-нибудь третью задницу, но сомневаюсь, чтобы кому-то был резон просить его за какого-то неизвестного им Кляйна, бездарного актёра-недоучку, просравшего чужие бабосы на бегах. И потом – о чём просить?... Такие кадры долгов не прощают. - Хотя бы об отсрочке. Наберёт Арни эту сумму, уж пусть постарается. Надеюсь, эта история заставит его хоть иногда мозг включать, если живой останется. Нельзя же, правда, таким одуванчиком жить. - Ну наконец-то свершилось, и ты это понял. - Да я всегда это понимал. Он не понимает – вот в чём проблема.