Идеальная пара

Ноябрь 2008. Кристоф Кленау. Я проснулся оттого, что был весь мокрый, хоть выжимай. На часах – половина первого. Первая мысль – марш бегом в душ. И ещё не совсем проснувшийся я ей повиновался. Боли в горле я почти не чувствовал, зато ощущал противную слабость – даже руки дрожали. Забрался под горячие струи, смывая с себя липкую испарину. Ненавижу болеть. Из душа я выбрался, заворачиваясь в махровый халат и стараясь ступать как можно бесшумнее – чтобы не разбудить мужа. Штефану завтра рано вставать, и встреча у него там в клубе не из приятных… Скоро он выйдет на тренировки после травмы, ну а пока дома – и я надеялся проводить с ним побольше времени. Упрекать же своего альфу в том, что он пропадает сутками на стадионе, в спортзале, в разъездах и конференциях – это не для меня. Он, во-первых, делает то, что ему нравится, во-вторых, это хорошо оплачивается, а в-третьих, я не настолько нуждаюсь в постоянном присутствии кого-либо рядом, чтобы мужа доставать. Даже люблю побыть один. Тем слаще встречи с любимым альфой. Ну вот что, пожалуй, завтра, когда он вернётся, устроим небольшой пикничок во дворе. Я надену куртку, обмотаю шею шарфом, чтобы он не пилил меня насчёт ангины, нажарим колбасок, хлеба, а вместо холодного пива – горячий глинтвейн… В мечтах о завтрашнем пикнике я вернулся в комнату, чувствуя себя значительно бодрее. А в комнате горел свет, и Штефана я застал не в постели, а возле шкафа: он прыгал на одной ноге, пытаясь всунуть вторую в штанину джинсов. - Что это ты затеял? – спросил я, замечая, что на одеяле валяется телефонная трубка. Альфа мой только покрутил пальцем у виска: - Дурдом какой-то. Милый, не дают тебе отдохнуть сегодня. Только что звонили из полиции. Совершено нападение на дом твоей маман. …Мой альфа-супруг обожает своего папу. Впрочем, герра Вальтера все обожают. Душка старый учитель, вечно менторский тон и при этом полные карманы конфет для соседских детишек (и не только детишек). Случись нападение на герра Вальтера, я бы тоже не задумываясь помчался узнавать, всё ли в порядке и не нужна ли помощь. Но моя родительница совсем из другого теста слеплена. - Кто-то напал на дом Татьяны? – хмыкнул я. – Отчаянные ребята. Ну, сами напали, сами пусть и выкручиваются. Шучу, а сам всё-таки встревожился. Речь о моей матери, как бы там ни было, хоть я и зову эту почтенную фрау чаще по имени, чем мамой. Конечно, бывшая звезда балета сегодня напоминает – и обликом, и осанкой, и речью, - отставного фельдфебеля прусской армии времён Фридриха Великого, но мало ли, какой сумасшедший к ней залез, сейчас столько развелось психопатов всех мастей… - Не знаю, есть ли там пострадавшие, - продолжал мой супруг, - они не сказали. Но я думаю, тебе лучше не ехать туда. Я съезжу и позвоню тебе, как только всё узнаю. Ты слишком болен, чтобы тащиться в такую даль. - Я поеду, - покачал я головой. – Во-первых, не хочу узнавать новости о своей матери по телефону. А во-вторых, не хочу тебя с ней наедине оставлять. Она тебя опять доведёт. Татьяна фон Кленау, урождённая фон дер Шуленбург, жила одна (не считая многочисленных работников её конюшни и собачьего питомника) в громадном поместье на берегу Ванзее, на окраине Штеглиц-Целендорфа. Это моё будущее наследство: я единственный сын Татьяны, и дедово имущество перейдёт мне. Территория поместья, огороженная высоким забором с протянутой по нему проволокой под током, со стороны была похожа на концлагерь, что служило поводом для вялых протестов соседей, но за забором всё было вполне прилично: старинный дом, украшенный деревянными балками, постройки из потемневшего от времени кирпича, сад, слышавший ещё проповеди Мартина Лютера, и с десяток прудов с карпами, тритонами и ещё кем-то. Полицейские машины с их тревожными красно-синими маячками и треском раций выглядели здесь так же чужеродно, как ковбой на балете. От дома отъехала, взвыв сиреной, жёлтая машина «скорой». Реанимация. Мы со Штефаном проводили её взглядами – муж взял меня за руку. - Пойдём. Вон, кажется, там всё основное действие. И верно, у двери дома, тяжеленной, дубовой, резной, окованной бронзой, стояло с полдесятка полицейских. Один из них, с виду самый смелый, с самым большим количеством нашивок на рукаве, беседовал с дамой. Высокая, стройная женщина-бета, выглядевшая в свои шестьдесят два (я-то знаю) разве что на сорок пять лет, если бы не седина – она принципиально не красит волос, - то и тех бы ей нельзя было дать. На её широкие солдатские плечи был накинут джемпер поверх белой рубашки, а брюки защитного цвета я узнал сразу – это я шил их ей три года назад. У ног её, как борзая у ног Дианы, стоял молчаливым стражем Хуго Иммель Доннемарк фон Целендорф, сын Тора фон Целендорф и Донаты Иммелин Эль-Марн. Я так часто видел родословную этого громадного чёрного ризеншнауцера, что знаю её наизусть. Из-за спины полицейского Татьяна увидела нас с мужем. Приподняла одну бровь: - Кристоф? А ты зачем здесь? - Здравствуй, мама, - выдал я ответную вежливость. Интересно, существуют ли курсы грубости? Я бы взял пару уроков. В бизнесе мои отшлифованные манеры очень помогают, а вот в жизни иногда весьма полезно уметь хамить, как мне кажется. - Доброй ночи, - сказала Татьяна фон Кленау. – Я спросила, какого чёрта тебе не сидится дома. Ты ведь, кажется, был болен. - Нам позвонили полицейские. Сказали, что на твой дом напали. Вот мы и решили приехать, вдруг нужна помощь… Мать оборвала меня: - Я что, давала повод думать, что не в состоянии защитить себя? Знаешь, Кристоф, тебя нужно было отдать на бокс, а не на фортепиано. - Я ходил на восточные единоборства, мама. И позволю себе указать, что приехал не один. - Я не слепая. – Она повернулась к Штефану и, очевидно, полагала, что улыбнулась. – Здравствуйте, герр Брюнер. - Ага, привет, - иронически отозвался мой альфа. – Рад вас видеть в добром здравии, мама. Простите уж, это я виноват, что мы здесь оказались. И в самом деле, лучше было Кристофу оставаться в постели. Зря я ему вообще сказал. - Он всегда был слишком волнителен, - махнула в мою сторону рукой мать. – Просто барышня трепетная. - Мама, - сказал я, возводя глаза к тёмному, затянутому тучами небу. – Если человек, сердясь или волнуясь, не переходит на собачьи команды, это не означает, что он трепетная барышня, он просто нормальный. Рад видеть, что с тобой всё хорошо. Прости, что спрашиваю, но кого это увезли на «скорой»? - Одного из нападавших, - невозмутимо сообщила Татьяна. – После встречи с Хуго, Раммом и Лафеем ему придётся очень несладко. Не могу, однако, сказать, что мне жаль. - Одного из? – переспросил Штефан. – А сколько их было? - Двое. - А второго ваши комнатные собачки целиком съели? Мать смерила моего мужа одним из своих характерных взглядов. Она считает его юмор… немного тяжеловесным. Но на её тоне это не отразилось, она так же спокойно сказала: - Вторую, а не второго. Это была девица. Когда мальчики повалили её подельника, ей удалось убежать, но вряд ли далеко. Её несложно будет найти. - Интересно, разделяют ли твою уверенность полицейские. - Это их слова, - пожала плечами Татьяна. – Вон тот тип в пальто – комиссар, фамилию не запомнила. Можешь его спросить. Ты ведь не думаешь, что мои мальчики набросились на одного взломщика и пропустили другого? Если она смогла бежать, значит, сухожилия и суставы целы, но хорошая потеря крови ей обеспечена. Кроме того, если даже её и не поймают, я знаю, кого и где искать. - Ты догадываешься, кто это мог бы быть? – спросил я. Татьяна фыркнула, совсем как одна из её породистых кобыл: - Разве я сказала «догадываюсь»? Чем ты слушаешь? Я знаю, кто это была, хотя они и натянули на свои личности лыжные шапки. Мужчина мне неизвестен, но до него мне нет никакого дела. - Ты сказала полицейским? - Пока нет. Сначала хочу сама прояснить ситуацию. - Вместо полиции? Мама, у тебя, может быть, не меньше способностей, но точно нет их полномочий. - Они мне и не нужны. Я для начала хочу сама спросить у этой мерзавки, глядя ей в физиономию - как такое взбрело ей в голову. Без адвоката и по возможности без вашего с ней отца. До меня даже не сразу дошло, что именно она сказала. Нашего с ней отца? Это в каком же смысле?.. Да не может этого быть. Какая-то ерунда. - Мама, - осторожно спросил я. – С чего ты взяла, что это Тереза? Ты ведь сама сказала - они были в масках. - С того, что я узнала её голос, когда она принялась вопить, отгоняя моих мальчиков. Ей следовало молчать. Но она глупа, как пробка, и даже не подумала об этом. - Ты не допускаешь варианта, что ты ошиблась? - Кристоф, - сказала мать своим знаменитым фельдфебельским тоном. – Прошу тебя, не заставляй меня думать, что ты слабоумный. Я дочь Елены Павловой, величайшей сопрано своего времени, пусть у меня нет её голоса, но у меня абсолютный слух, который мне развивали с младенчества. Я никогда не путаю голосов. Это была твоя так называемая сестра. Даже не обладай я своим слухом, я узнала бы этот визг, потому что наслушалась его в незабываемые дни нашей жизни с этой тварью в одном доме. Вот те раз, как говорится. И что же – мне предлагается поверить в это? В то, что моя единокровная сестра забралась с каким-то бандитом в дом своей мачехи, и пыталась ограбить её?.. Извините, но это кажется абсолютной дичью. То есть, между Тессой и Татьяной любви никогда не было, да и быть не могло – такой человек, как Татьяна фон Кленау, урождённая фон дер Шуленбург, никогда не сможет простить сам факт существования дочери мужа от любовницы, - ни мужу не простит, ни этой самой дочери. Тесса, по-моему, вообще никого не любит, да и насчёт её умственных способностей, к сожалению, мать права. Однако грабить собственную мачеху – до такого идиотизма даже Тесса не додумается. - И потом, - продолжала моя мать. – Как я уже сказала, следы пребывания этой ночью в моём доме на её анорексическом скелете остались более чем заметные. Так что уличить эту фройляйн будет легче лёгкого. Без помощи врачей ей не обойтись, это даже такой абсолютной дебилке, как она, должно быть понятно. Я почувствовал, что сейчас сознание потеряю. Очевидно, я или побледнел, или это как-то ещё отразилось на моей внешности, потому что мой альфа осторожно взял меня под руку. Этот знак внимания не ускользнул от взгляда Татьяны – она только снова подняла одну бровь. Но мне это уже было безразлично – я оперся на сильную руку мужа и сказал: - Слушай, мама… То, что Тереза – дурочка, я не отрицаю, это факт. Но дурак и преступник – это, прости уж, мне равнозначным не кажется. Зачем бы ей тебя грабить? Даже если она и нуждается в деньгах, у неё есть возможности обойтись без уголовщины. Драгоценности её матери… Ведь когда Сесилия умерла, её вещи достались Терезе. Там были довольно ценные… - Грабить? – снова перебила меня мать. – С чего ты взял, что их целью был грабёж? Они не искали ни денег, ни ценностей. Они прямиком направились в мою спальню. Это было покушение, Кристоф. И не вздумай сказать, что у этой мерзавки нет мотива. Драгоценности её мамаши она уже давно спустила, чтобы ты знал. Тебе известно, что она наркоманка? - Пару раз заставал её с косячком, - устало сказал я. – Это не преступление. Даже в нашей футбольной сборной кое-кто позволяет себе это. Татьяна совершенно по-лошадиному мотнула головой: - Серьёзные нравственные ориентиры – коллеги твоего глубокоуважаемого супруга. Эти господа не выпутываются из полусветских скандалов. Нет, Кристоф, я говорю не о косячках, как ты изволил выразиться. Она употребляет кокаин, к которому пристрастилась в своей модельно-бордельной среде. Ничего удивительного. Вспомни, кем была её мать, и отчего она умерла. Такая же наркоманка, истеричка и психопатка, которая покончила с собой, наглотавшись таблеток. - Это правда? – спросил Штеф, наклоняясь к моему уху. Я прошептал в ответ «К сожалению, да, причём всё», а вслух сказал, обращаясь к матери: - Ну причём здесь мамаша Тессы? Никто не спорит, её образ жизни и поведение были кошмарными, но… Она, если мне не изменяет память, никого не убивала? - Но в коллег бутылками она швырялась, твоего отца пыталась сбить на машине – вот тут жаль, что ей это не удалось. Я развожу собак и лошадей, Кристоф, у меня в питомнике десять линий, и не рассказывай мне, что такое гены. От осины не родятся апельсины. Вот хоть ты, к примеру. - Я? - Я сказала, к примеру. От Шуленбургов ты унаследовал прекрасный вкус и манеры, но ни капли их твёрдости и воинственности, от своей гениальной бабушки – талант, красоту и эмоциональную холодность, и как же тебя при этом портит мягкотелость твоего отца. А этой фройляйн, прости уж, не в кого быть ни красавицей, ни умницей, ни талантливой, ни обаятельной. Дворняга. В этот момент к нам подошёл комиссар в сопровождении офицера и ещё одного сотрудника в штатском платье – никогда не пойму этого пристрастия официальных лиц к плохо сидящим костюмам. Подгонка стоит копейки, утром отдал – вечером забрал, и тем не менее они продолжают ходить похожими на чучело. И при этом лейтенантов Коломбо, несмотря на мятые плащи, из них всё равно не выходит. Но это я отвлёкся. Впрочем, ничего интересного они и не сказали – только комиссар зачем-то спросил меня об отношениях с матерью. Прямо при ней. Они что – думают, что это я мог нанять пару грабителей?.. Я посмотрел на мужа. Штефан, как мне показалось, едва удерживается от того, чтобы не начать биться головой о столб, подпирающий балкон. Когда они отошли наконец, я глянул на мать. На её лице можно было прочесть всё, что она думает о берлинской криминальной полиции, и лестного в этих мыслях было мало. - М-да, - изрекла она. – Цвет. Этим нужно преподносить убийц на блюдечке, вместе с уликами и чистосердечным признанием, если хочешь увидеть их в тюрьме. - Но почему ты так уверена, что Тесса пыталась тебя убить? Потому, что она, как ты выражаешься, дворняжка? Мама, ничего глупее и высокомернее я в жизни не слышал. - Это лишь объяснение самому поведению. Мотив у неё самый что ни на есть банальный. Деньги. Подумай головой, Кристоф. Это же всё как на ладони. Она избалованная идиотка, не способная ни к какому труду, привыкшая к роскоши и сидящая на наркотиках – тоже не самое дешёвое удовольствие. И вот представь себе, что кто-то просветил этого ангелочка, что она, в сущности, нищая. И главная причина этого – я. Она ведь уверена, что раз Максимилиан признал её своей дочерью, она наследует половину его состояния. - А разве это не так? – поинтересовался Штефан, выглядевший теперь как зритель детектива. Моя мать искоса глянула на него, но говорить продолжала со мной: - Так. Только вот у твоего отца нет никакого состояния. Всё, что у него было своего, он спустил на роскошную жизнь в своём понимании этого слова, на подарки своей любовнице и на алименты ей же. А теперь – алименты растрачены, подарки проданы или заложены, денег у твоего отца давно уже нет в тех количествах, которые этой оторве требуются… А появятся они у него только в том случае, если умру я. Ей ведь невдомёк, что это не так. В моём завещании указан мой наследник, это ты. - Уже то хорошо, что меня ты не боишься, - заметил я. - Кристоф, - отмахнулась мать. – Ты в детстве не мог утопить выбракованного щенка, куда тебе людей убивать. Мой муж усмехнулся, прижав меня боком к своему мощному телу – Татьяна от вульгарности этого жеста поморщилась, а мне захотелось положить голову на эту широченную грудь, как на подушку, и уснуть часов на сорок. А пробудившись, узнать, что события двух последних суток мне приснились. - Ну, я думаю, что мне это нравится в вашем сыне, - сказал мой альфа. – То, что он в этом смысле не унаследовал ваших… Э-э… Генов. Мне нравятся мужественные омеги, но не солдафоны. - Вы находите моего сына мужественным, герр Брюнер? Любовь слепа. - И что ты собираешься делать? – спросил я, чтобы отвлечь мать от этой темы. – Если это действительно Тереза? - Сдам её в полицию, разумеется. Но при нужных мне обстоятельствах. Сейчас я поеду туда, где буду её дожидаться. - В дом отца? - Именно. А тебе, Кристоф, я бы советовала вернуться домой, выпить… Что там пьют от ангины, и лечь в постель. Татьяна отошла от нас, направляясь к полицейскому комиссару, а я взглянул на своего мужа. Штеф поднял брови: - Да уж. Сначала Адам и Лео, потом Кляйн со своими долгами перед, в общем-то, мафиозо, а теперь твоя матушка подозревает твою сестру-наркоманку в нападении на её дом и на неё саму. Тихая, размеренная семейная жизнь идеальной пары.