Идеальная пара

Ноябрь 2008. Кристоф Кленау. Мы со Штефаном чуть не поссорились, пока решали, стоит мне ехать в дом отца или нет. Я утверждал, что из меня выходит отличный буфер – по крайней мере, при мне никто никого не убьёт. И потом, это ведь моя семья. Мой альфа-супруг в своей темпераментной манере хватал мои руки и сжимал плечи, настаивая на том, чтобы нам поехать домой. - Ты поезжай, - соглашался я. – Уже очень поздно, поспи хоть немного. А моё место в этой банке с пауками. К сожалению. - Какой же ты упрямый, конфетка, - целовал он мой висок и волосы. - Я ведь не о себе беспокоюсь, мне-то что. Ты болен, Тоффи. Ты еле на ногах держишься. Ещё один раунд паучьей борьбы тебя доконает. Вот, - он извлёк из кармана куртки маленькое зеркальце и принялся вертеть им у меня перед носом. – Посмотри на себя. Кентервильское привидение. - Чувствую я себя соответственно, милый, - сказал я, отводя зеркальце от физиономии. - Но не поехать не могу. Ты сам видишь, что творится. Если Татьяна права и это была Тереза – дело кончится очень плохо. Ещё и отец может влезть, тогда вообще пиши пропало. - Любимый, конфетка моя, да пусть сами разбираются! Твоя семейка – один другого краше, и это не безобидный Ловитц, которого я без проблем могу послать подальше. Ты сто лет живёшь один, сам справляешься… - Между прочим, - заметил я, – послушай я тогда Татьяну, теперь не таскал бы на шее эту гирю в виде Арни Кляйна. Мы уже садились в машину, и Штеф, по-видимому, смирился с моим упорством. Он положил свою широкую тёплую ладонь мне на колено: - Ладно, раз уж ты так рвёшься спасать мир… Бэтмену нужен Робин, и я готов. И кстати… Всегда удивлялся – как тебя, такого умного парня, обладателя, как верно заметила твоя почтенная матушка, таких манер и вкуса… Так как тебя угораздило выйти за Кляйна? - Я ушёл тогда из дома, - махнул я рукой. – И вышел бы за первого встречного, до того мне хотелось от них от всех избавиться. Я не выношу конфликтов вообще, а когда жизнь в доме в течение года – один непрекращающийся скандал, можешь себе представить, в каком я был состоянии. Прекратить я этого не мог, кто бы меня там слушал. Там все пытались переорать друг друга, я а, как ты знаешь, несмотря на толпу оперных звёзд в родословной, никогда не отличался умением брать голосовыми связками. Пришлось бежать, теряя тапочки. - Это я понимаю. Но всё-таки – Кляйн? На нём же написано большими красными буквами, что он мудак и лузер! - Это сейчас написано, когда его за прошедшие восемь лет жизнь потрепала от всей души, хоть и по заслугам. А тогда он был весьма презентабелен. Мне только исполнилось двадцать два, мальчик из хорошей семьи, жизни-то толком не нюхал. И потом, ты ведь знаешь, какой Арни мастер прикинуться. Экспрессия, уверенность, эпатаж, весь этот гонор непризнанного гения… Я и купился, как говорится. А вот мать его раскусила. Сразу сказала, что из этого ничего не выйдет. Кстати – о тебе она этого не говорила, хоть и не считает тебя хорошей парой своему сыну. - Рас-кусила. Н-ну да. Что-что, а кусаться эта дама умеет, - проворчал Штефан. – Она, похоже, своих «мальчиков» лично тренирует. На собственном примере. И что, ты думаешь, она и в самом деле сдаст твою сестру в полицию? - Нисколько не сомневаюсь. И будет настаивать на самом суровом наказании. Отец наверняка будет втайне пытаться Тессу выгородить, в открытую сцепиться с Татьяной – куда ему… И оба будут звать меня в союзники. А Тесса, по своему обыкновению, будет орать и пытаться совершить суицид, стуча по запястью тупой стороной рыбного ножа. Боюсь, правда, что на Татьяну это не произведёт впечатления. Она всегда говорила, что если бы Терезе удалось действительно покончить с собой, это было бы самым лучшим выходом для всех нас, включая её саму. До дома отца – точнее, до нашего бывшего дома в районе Митте, где отец обитал теперь один, - я успел вздремнуть. Когда мы проезжали по Фридрихштрассе через мост, я проснулся – Штеф сидел за рулём, и усталым он не выглядел. Спортсмен. Сил через край. Даже стыдно рядом с ним быть таким размазнёй. Я встряхнулся, откашлялся, чтобы не хрипеть – Штеф тут же сказал: - Вот, уже и кашель. Тебе бы лежать в тёплой постели, с грелкой во весь рост в виде меня. А ты воевать собрался. - Не воевать, а нести миротворческую миссию. Воевать там и без меня начали, причём не сегодня. Мы свернули на Торштрассе, потом на Берг. У двери особняка уже стоял пикап Татьяны – она водит, как раллийный ас. Сама она, видимо, только вышла из машины – и увидела нас с мужем. - Почему ты не поехал домой? – спросила она. – Здесь тебе совершенно нечего делать. - Мама, у тебя кровь на брюках. - Тем лучше. Максимилиан при виде крови падает в обморок. - Он при виде тебя падает в обморок. Штефан во время этого разговора только молча и с ироническим выражением на лице мотал головой. Татьяна окинула его ледяным взглядом: - Герр Брюнер, не нужно этих жестикуляций. Я также против присутствия своего сына здесь. - Знаете, мама, я начинаю думать – а не принять ли мне предложение «Барселоны» и не уехать ли к чёртовой бабушке в Испанию, вместе с мужем, чтобы увезти его подальше от его прелестной семейки? - И от его мастерской. Он не поедет, вы это не хуже меня понимаете. Кристоф, при всей его мягкотелости и неистребимом желании всех тащить на себе, иногда упрям до тупости. - Дамы и господа, - прохрипел я. – Ничего, что я всё ещё здесь? - Не беда, - величаво склонила голову Татьяна. – Ты прекрасно знаешь, что я всегда говорю именно то, что думаю. А я по-прежнему думаю, что тебе следует поехать домой и лечь в постель. В твоём состоянии не стоит участвовать в семейных сценах. - Моё состояние не улучшится, если я буду постоянно думать о том, не поубивали ли вы тут друг друга. Мать пожала своими прямыми плечами: - Ну что ж, твой выбор. Я вхожу. – И открыла дверь своим ключом. Я посмотрел на мужа – Штеф повёл рукой, пропуская меня в дом. И вошёл следом. - Максимилиан! – рявкнула мать, встав посреди холла. Её голос эхом пронёсся по нижнему этажу, отразился от каменных стен и с явной неохотой потух в темноте лестничного пролёта, обшитого дубовыми панелями. Потом Татьяна подошла к выключателю – холл залил свет. – Максимилиан! Доброе утро! Через минуту на площадке возникла фигура Максимилиана фон Кленау – знаменитый оперный бас вне сцены уже давно утратил свою презентабельность, гримёры перед спектаклями трудились теперь вдвое больше, чтобы снова превратить его в того эффектного Мефистофеля или хана Кончака, образами которых он прославился. Под атласным халатом – одрябшее брюшко, крашеная шевелюра всклокочена, опухшее со сна лицо… Не слишком-то привлекательный вид. Всё-таки хорошо, что внешность я унаследовал в основном от Шуленбургов. Татьяна, оценив зрелище, сказала: - Ты один? Да, вероятно, у тебя и в самом деле нет денег. Бесплатно в одну постель с таким никто не ляжет. - Татьяна? – диким взглядом уставившись на жену, спросил мой отец. – Что ещё за представление?.. Пять часов утра! - Без четверти, - уточнила мать. - И тем не менее… Ты пришла в пять утра, чтобы оценить мой внешний вид и проехаться по моей личной жизни? Это что-то новенькое. Мне льстит твой интерес, но я бы хотел выспаться. У меня через неделю премьера, я репетирую сутками. - Твоя дочь пыталась меня убить, - тактично и предупредительно сообщила Татьяна. – Так что разговоры о времени визита я считаю неуместными. Отец глянул на меня – и в этом взгляде легко читалось: твоя мамаша что, совсем ку-ку? Вслух же он сказал: - Знаешь, Татьяна, мне кажется, тебе нужно поменьше времени проводить с собаками и побольше – с людьми. Ты там в Целендорфе совсем, похоже, одичала. - Это твоя незаконнорожденная дворняжка совсем одичала, - резко оборвала его мать. – Её подельника задержали, думаю, он не откажется сообщить, в чьей компании он влез в мой дом. Когда сможет говорить, конечно. Да и твоя дочурка, как только найдётся, не сумеет скрыть следов своего пребывания в моём доме. - В каком смысле? – переспросил отец. - В прямом. В физическом. - То есть – ты и в самом деле хочешь сказать, что подозреваешь мою дочь? Но это же нонсенс! - Отец спустился по лестнице вниз, но на всякий случай остановился на почтенном расстоянии от жены. - Татьяна, я всё понимаю, она – свидетельство моего легкомысленного поведения, но хватит её ненавидеть! Ты уже в тюрьму готова беднягу упрятать… Если тебе так нужно ненавидеть кого-то – есть я… Ради Бога, ненавидь меня, тем более я уже к этому привык. Сесилия давно мертва, а Тереза ни в чём не виновата… - Максимилиан, хватит нести эту сентиментальную чушь. Одной из причин того, что я перебралась в поместье, стало нежелание каждый день слушать этот псевдо-психологический бред в оправдание выходкам этой твари, оккупировавшей наш дом. В итоге сначала сбежал Кристоф, твой единственный законный сын, - мать кивнула в мою сторону, - потом уехала я, а ты продолжаешь твердить, что всё не так и плохо? Она отравила твою жизнь, Максимилиан, а ты всё от розовых очков никак не избавишься, не мужик, а девочка-ванилька. - О да, мужик у нас ты, - отец провёл рукой по горлу, демонстрируя, как ему всё это надоело. – Причём с железными яйцами. Татьяна, может быть, ты хоть иногда будешь вспоминать, что ты всё-таки женщина? И не надо говорить, что Тереза развалила нашу семью – Кристоф ушёл просто потому, что уже вырос, хотел жить самостоятельно, а ты только искала повод смыться в питомник. Тереза провинилась перед тобой лишь в том, что родилась на свет… - В который раз повторяю: я не выношу твою незаконнорожденную дочь не по причине её появления на свет, а потому, что она отвратительная, капризная, меркантильная мелкая сучка, не способная делать ничего хорошего и полезного, думающая только о наркотиках, шмотках и похоти. И в погоне за всем этим готовая совершить что угодно, вплоть до убийства. - Татьяна, - умоляюще воздел руки к небу – точнее, к дубовым балкам потолка, - герр фон Кленау. – Ну прошу тебя, прекрати говорить гадости! Тереза – глубоко несчастная, больная девушка, с тяжёлым детством, и если она не отличалась хорошим характером, то это лишь потому, что ей всю жизнь не хватало любви и внимания! Взбесишься тут, когда твоя мать – алкоголичка и психопатка, умирает, наглотавшись снотворного, потом мачеха, не таясь, называет дворняжкой и ублюдком, а брат просто старается не замечать. - А ты? – иронически подняла брови в совершенно мефистофельской гримасе Татьяна. – Ты всю жизнь целовал эту дрянь в зад, почему же она тебя ни в грош не ставит? Может быть, потому, что не стоит искать глубоких причин в элементарных вещах? Потому, что она маленькая мерзкая эгоистка и потребительница, заточенная только на то, чтобы тянуть из всех, кто подворачивается под руку, материальные блага? И потому, что я в достаточной степени разумна, чтобы не метать бисер перед свиньями и не пытаться завоевать сердце человека, у которого вместо этого органа – машинка для счёта купюр? - Татьяна, - горько сказал мой отец, - да ты разве пыталась понять… Мать снова оборвала его: - Нечего понимать было. Как будто я мало видела этих картин: папа дал денег – о, папуля, как я тебя люблю. Папа не дал денег – и? Лексикону этой фройляйн позавидовал бы экипаж рыболовецкого траулера! Будь она моей дочерью, ей бы и в голову не пришло себя так вести. Но, к несчастью, её воспитывала, как ты верно заметил, алкоголичка и психопатка, распутная баба без зачатков морали, а я не намерена положить жизнь на то, чтобы исправлять результаты воспитания дочери своего мужа от любовницы. И не стыжусь того, что я не настолько благородна. - Ну вот что, - кисло сказал отец. – Я тоже не настолько благороден, чтобы не указать тебе на дверь. Ты убралась отсюда, и я наконец стал чувствовать себя мужчиной, Татьяна. - Это не означает, что ты им стал, - в голосе матери было такое презрение, что я почувствовал на языке хинную горечь. – Твоей мужественности хватало лишь на то, чтобы соблазнять певичек из хора. При этом, разумеется, ты не задумывался о том, чтобы хотя бы детей от этих профурсеток не заводить. И кстати, подобное поведение вряд ли можно считать просто легкомысленным - это идиотизм. А теперь послушай меня. Этот дом - по-прежнему и мой дом тоже. Я останусь здесь столько, сколько сочту нужным. - Татьяна, ты несёшь ерунду. Тереза не имеет отношения к проникновению в твой дом, и прости уж, но жертвой ты не выглядишь. Странно, что хоть кому-то вообще удалось унести от тебя ноги. В этой истории мне вообще куда жальче грабителей. В этот момент затрещал телефон – при звуках этого ретро-аппарата у меня появилось неприятное ощущение, будто я опять вернулся в этот невыносимый дом. Штеф, стоявший позади меня, обхватил мои плечи. Отец двинулся было к телефону, но мать, испепелив его взглядом, взяла трубку первой: - Алло? Да, дом Кленау. Это её мачеха. Что с ней? – Пауза. – Вот как? И сколько она там проведёт? Замечательно. Нет, оставьте её там. И пожалуйста, проследите, чтобы она не сбежала. Вы уверены? Тем лучше. Но всё равно приглядывайте за ней, она умеет отлично прикидываться. Благодарю вас. Моё? Татьяна фон Кленау. Та-тья-на, да, через «йот». Да, мы согласны. Да, всего доброго. Она положила трубку – а мы, все трое, как в спектакле, смотрели на неё. У меня, кажется, снова поднималась температура, и я, должно быть, походил на старый ёршик для унитазов, но ставлю тельца против яйца – отец выглядел стократ более жалко, потому что выражение лица Татьяны было весьма красноречивым. - Звонили из госпиталя святой Каролины в Штеглице. У них в палате интенсивной терапии находится некая Тереза Алвес, но в обнаруженных при ней водительских правах она записана как Тереза фон Кленау. Если не ошибаюсь, фамилия её милой матушки была именно Алвес, ведь так? Диагноз – многочисленные рваные раны мягких тканей… Какой милый эвфемизм слова «задница»… И касательное огнестрельное ранение левого бедра. Максимилиан, у тебя ещё вопросы будут? Отец, приоткрыв рот, только отупело качал головой. - Огнестрельное? – переспросил Штефан шёпотом мне на ухо. – А стрелял-то в неё кто? - А как ты думаешь, - так же тихо сказал я. – Татьяна, кто же ещё. В молодости у себя в Саксонии она была чемпионом в смешанных соревнованиях по стрельбе, а здесь возглавляет клуб любительниц охоты «Артемис». Должно быть, стреляла по ногам. Она не промахивается. Значит, это правда. Мать не ошиблась – это была Тереза. Что ж теперь будет-то? Я представил себе эту картину – разбив хрупким субтильным телом французское окно, в старый сад, спотыкаясь и тяжело дыша, выбегает девушка, вся в крови и в изорванной чёрной одежде, из дома несутся крики её подельника и лай и злобное рычание бойцовых собак, рвущих его. Она, не помня себя от ужаса, пытается скрыться за старыми деревьями, но на крыльцо со стремительностью, которой никак нельзя ожидать от почтенной фрау шестидесяти двух лет, выскакивает женщина в белой рубашке и солдатских брюках. Она не зовёт на помощь и не пытается догнать беглянку – она, не задумываясь, вскидывает «Ремингтон» и стреляет. Девушка, взвизгнув, падает, кубарем скатывается со склона, ведущего к мостику через ручей, поднимается и, прихрамывая, бежит снова – уже гораздо медленнее, но за ней не гонятся. Женщина на крыльце опускает винтовку, торжествующе хмыкает, и, потрепав по холке вышедшего вслед за ней ризеншнауцера размером с жеребёнка, заходит обратно в дом. Криков к тому времени уже и не слышно… Возможно, это и не так было, и моё воспалённое воображение выдавало такие картинки из фильма в стиле «нуар», но я в который раз подумал, прижимаясь спиной к широкой, готовой защитить меня от любых напастей груди мужа: интересно, а сколько на свете ещё парней, чья мать стреляет в их сестру из винтовки после того, как та попыталась её убить?