3
6 марта 2014 г., 17:44
3 Море становится небом
Дженсен отрывисто, как судья молотом, постучал в дверь. Дэннил жила не так уж далеко от них, но наверняка её комната была больше, раз уж она не просто подопытная, а дочка заведующего всем этим цирком. Он навалился на впившийся в плечо косяк, вспоминая проведенную ночь в отеле. Тогда не было даже мысли попробовать к ней подкатить, хотя он давно не был с женщинами. И ведь не страдал без них, а? Тогда зачем он замер соляной статуей перед дверью? Что изменилось теперь — по сравнению с последними годами? А теперь — внутри что-то вспыхнуло, появился азарт. Как будто ему было важно доказать что-то. Вот только кому и зачем?.. Да и доказывать нечего. Дверь открылась через пару минут, когда Дженсен уже устал ждать. Не дав ничуть не удивившейся Дэннил вставить и слова, он сразу же с напускным весельем спросил: — Пустишь? Она, прищурившись, смерила его взглядом. Снова без косметики, в шортиках и светлой короткой маечке с глубоким декольте. Красивая — нельзя отрицать очевидного, только ничего в ней такого нет, чтобы захотеть уложить в постель. Почему сирена — Дженсен не понимал до сих пор. — Я думала, эта встреча произойдёт завтра, — наконец-то произнесла Дэннил. — А я так не думаю, — хмыкнул Дженсен, и Дэннил, посторонившись, приоткрыла дверь шире, впуская его в комнату. Захлопнула её и прислонилась к ней спиной, нахмурившись. Дженсен, машинально окинув взглядом жилище Харрис, не запомнил никаких деталей: света мало, ничего не выделяется, да и интереса у него разглядывать девчачью комнату не было, и он лишь зафиксировал в памяти местоположение кровати. Повернулся к Дэннил, встал напротив, сунув большие пальцы рук в задние карманы джинсов. — Джанис. Да? — спросила Дэннил, сдув прядку волос с лица. — И Миша ещё, — подтвердил Дженсен, с удовольствием наблюдая, как Дэннил раздражается. — Джанис ведь обещала в голову не лезть… — пробормотала она. — Женская солидарность и всё такое… А Коллинз просто враг, раз сразу начал сдавать меня новичку. Дженсен проглотил «новичка» и уставился на Харрис, пытаясь представить, как сейчас всё будет. Может быть, он уйдёт сразу же, раз она выглядит недовольной? Дэннил замерла, уставившись в пол, облизала губы и после короткой паузы, словно что-то для себя решив, подняла взгляд из-под ресниц на Дженсена. Всё её раздражение куда-то испарилось, глаза заискрились интересом и предвкушением. Она, приоткрыв рот, медленно вдохнула и негромко спросила: — Так и будешь стоять и чего-то ждать? И Дженсена словно снесло волной. Внутри всколыхнулось пламя, зашипело в венах, и желание осталось лишь одно-единственное — прикоснуться к нежной коже, запустить ладонь в мягкие волосы, прижаться к горячему телу. Он в один шаг оказался рядом с Дэннил, крепко обхватил её за талию одной рукой, а вторую положил на затылок, вжимая её в себя, сцепляясь губами. Сердце колотилось как неистовое, в крови заиграли гормоны, что-то забурлило, забегали белые гребни на поверхности сознания, и каждая клетка тела хотела только одного — поскорее оказаться в постели с этой девушкой. Он, подхватив её под бедра, подсадил, и Дэннил незамедлительно скрестила ноги у него на талии, крепко ухватилась руками за плечи, вжалась всем телом. От неё все вокруг коротило, словно неисправная гирлянда на новогодней ёлке, и Дженсен почувствовал бы себя пьяным, если бы только не помнил, что сегодня выпил лишь одну бутылку пива. Его вело от Дэннил, иррационально сносило, и лишь краем сознания он успел вспомнить слова Миши — сирена… вот почему. Так и не отпустив её, он пронёс Дэннил через всю комнату, уронил на кровать, торопливо разделся и лёг сверху — аккуратно, опираясь на локти, чтобы не придавить, ещё не все предохранители слетели — помнил, что под ним хрупкая девушка, а не парень, с которым можно и пожёстче… Потянулся, стаскивая с неё крохотную маечку и шортики, бросил их на пол, провел жадно ладонью по груди, животу, скользнул между ног. Приподнявшись, сел, закинул её стройную ножку себе на плечо, потерся колючей щекой о гладкую кожу голени, поцеловал изгиб. Посмотрел на Дэннил — и снова как в омут, возбуждение накатило сразу же, выросло, встало огромной стеной. Опустившись на девушку, Дженсен коротко поцеловал её, без слов спрашивая — можно? Она кивнула, и он легко скользнул в неё, уже почти забытое ощущение снова всколыхнулось, мелькнуло в памяти, и Дженсен задвигался быстро. Ни подготовки, ни ожидания, пока тело партнера привыкнет… Лишь подходя к оргазму, он мельком подумал, что ни он, ни она не вспомнили о презервативе — но если Дэннил разрешила, значит, всё так и надо?.. …Потом, свалившись рядом с ней, тяжело дыша, закрыл глаза. По телу разлилась слабость, словно только что пробежал стометровку, и хотелось лишь лежать и не двигаться, но Дэннил, завозившись, пихнула острым локтём в бок: — Чего разлёгся? К себе иди. Дженсен, моргнув, повернул к ней голову. Ему показалось, что всё было не так уж плохо, да и Харрис выгибалась от удовольствия очень натурально, прикусывала губу и оставила на плечах следы от острых ногтей… А теперь выгоняет? — Не смотри на меня взглядом раненой лани, — пробурчала она. — Давай, дуй к себе в кровать. Я люблю спать одна. — Хорошо, — вздохнул Дженсен. Коснулся губами её плеча и, спустив ноги с кровати, нашарил свою одежду. Надев только джинсы, он всё же коснулся ладони Дэннил и, чуть замешкавшись, спросил: — А тебе… ну… как? Она закатила глаза. — Вам всем это так надо знать? Отлично, Дженсен, — она устало глянула на него и натянула одеяло повыше, прикрывая грудь. — Ты один из лучших. Теперь оставь меня, пожалуйста. Прижав майку к груди, Дженсен вышел из её комнаты, пожелав спокойной ночи и услышав в ответ невнятное «И тебе». В первый раз по имени назвала, а не презрительно выплюнула фамилию… В венах всё ещё бесновался адреналин, в голове до сих пор не прошло шумное опьянение. Что это? Феромоны, что-то другое?.. Дженсену казалось, что он сегодня точно не заснёт. Расслабленность ушла из тела, хотелось двигаться, что-то делать, но он старался сдерживаться. Просто шёл по коридору вперёд. Вспомнив, что они спорили с Мишей, Дженсен усмехнулся. Химия в крови, перерождавшаяся и множившаяся, сама погнала вперёд, не спросив согласия у разума, словно на каждый нейрон уселось по молекуле, застопорившей процесс мышления, и всё, что осталось — голое желание, океанской солью разъедающее остатки рациональности. Дойдя до двери Миши, Дженсен забарабанил в неё, и тот открыл почти что сразу — отворил дверь широко, скользнул взглядом по лицу, но его глаза тут же опустились ниже. Дженсен вспомнил, что до сих пор раздет по пояс, футболку так и держит в руках. Хмыкнув, он дал Мише ещё несколько секунд на разглядывание и с пьяным весельем выпалил: — Ты был прав. Она рассчитывала на завтра. Получается, ты выиграл. Что я тебе должен? Миша поднял на него взгляд. Лампы горели ярко, не чета светильникам в тёмной и скомканной в своей непримечательности комнате Харрис, и Дженсен удивился тому, какие у парня синие глаза. Цвета моря, той воды, что может потушить беснующееся внутри тела пламя. И вид у Миши был совсем не заспанный, как будто ждал чего-то. — Поцелуй, Дженсен. Перед глазами всё ещё вилась мотыльками вокруг уличного фонаря золотая пыль, словно пыльца, опадавшая с рук и губ Дэннил, осевшая вся на Дженсене, и желание внутри тлело угольком, разгораясь в костёр от каждой искрящей частицы, как будто та была бензином. Дженсен, почти не задумываясь, притянул Мишу к себе за плечи, положил одну руку ему на шею, надавливая большим пальцем на подбородок и заставляя поднять голову. Уставился в расширившиеся зрачки. Парень замер, так и не сдвинулся, не пошевелился, не стал, как Дэннил, сразу же обнимать, впиваясь ногтями — только ожидал, пока Дженсен отдаст ему долг. А потом Миша как-то легко, почти незаметно улыбнулся, подул в губы, и Дженсен отпустил себя. Опять, уже в который раз за сегодня, ухнул в пропасть без страховки, даже без троса, полетел вниз самоубийцей — и накрыл губы Миши своими, утянул в поцелуй — жадный, неаккуратный, жгучий, как перец, как крапива. Словно соревновались, кто глубже засунет язык в глотку, и Дженсен крепче сжимал податливое тело в руках, стискивал, вдолбил его в косяк, наверняка больно стукнув, да и сам рукой, лежащей на лопатке Миши, ударился, костяшки — до крови… Он с трудом отстранился, потеряв счёт времени. Губы горели, сердце билось тяжело, почти болезненно, мышца, качающая кровь, гулко подпрыгивала в груди — так, что можно было ощутить её. Глаза у Миши лихорадочно блестели, и он сильнее вжимался в косяк, стараясь оказаться как можно дальше. Не потому, что неприятно, понял Дженсен. Пытался скрыть возбуждение. Не мог никак отряхнуться от пыльцы, в которой измазался, прижимаясь к Дженсену, и тоже судорожно переживал дурманящее наваждение. Дженсен ещё несколько глубоких вдохов стоял напротив — смотрел, зная, что у них сейчас одинаковые лица. С искусанными и раскрасневшимися губами, сверкающими глазами. В конце концов Миша первым нарушил тишину: — Тебя от неё всё ещё трясёт? Дженсен прислушался к себе. Покачал головой. Нет, то, искусственное, чужое, уже ушло, вылилось в поцелуй, сорвалось с кончиков пальцев. То, что сейчас чувствует, — уже своё, взыгравшее от обычного человека, а не разгоревшееся от сирены, способной подливать бензина к огню горящей зажигалки. — Уже нет. Снова замолчали, на этот раз — неловко. Миша опустил взгляд, с неподдельным вниманием разглядывая пол, а Дженсен воспользовался этим — уставился на ресницы, скулы, розовые пухлые губы, каких не видел ещё ни у одного человека. Рассматривал так, чтобы запомнить, не понимая, как можно забыть этот румянец и растрёпанные волосы на вспотевшем лбу. — Наверно, мне стоит идти, — всё же произнёс Дженсен, и так уже ощущая, что непозволительно долго молчал. — Ага. Как она тебе? — как ни в чём не бывало поинтересовался Миша, словно только что не слышал, что Дженсену пора уходить. — М… Странно, — после короткого раздумья наконец-то решил Дженсен. — Вроде помню, что было, даже могу цепь событий восстановить, но как будто… мимо. Как будто не моё. — Словно Дэйв воспоминания подсунул, — ехидно подсказал Миша. Дженсен кивнул: — В точку. Слушай… — он нахмурился. — А как она… ну, оценивает тех, кто с ней спит? — Никак, — пожал плечами Миша. — Ей плевать как будто. Мне кажется, — он чуть расслабился, удобнее прислоняясь к косяку, — что для неё этот секс тоже какой-то… не такой. Не как у нормальных людей. Но он ей для чего-то нужен, она хочет, но никак не может удовлетвориться. Миша вскинул взгляд, словно проверяя — веришь? Или собираешься к ней вернуться, чтобы показать, на что способен? И Дженсен едва заметно пожал плечами — зачем опять касаться той, для которой занятия любовью превратились в простое удовлетворение физиологических потребностей, что-то сродни жажды. — Интересно… — пробормотал Дженсен. — Не вздумай ей пересказать эти размышления. Даст по яйцам, не задумываясь. Дженсен засмеялся. Вроде бы слова Миши не были такими уж забавными, а всё равно — стало просто, смех полился сам собой, и Миша в ответ заулыбался, глядя с лёгкой застенчивостью. — Ладно, — вздохнул Дженсен, проводя рукой по лицу. На него всё же навалилась сонливость, да и Миша наверняка перед его приходом уже готовился отойти ко сну — одет был во что-то, больше всего напоминающее пижаму, глаза смотрели сонно… — Пойду. Спокойной ночи. — Добрых снов, Дженсен, — Миша с улыбкой прикоснулся к его плечу кончиками пальцев и тут же руку отдёрнул, опустил, прижав к бедру, словно стараясь удержаться от машинальных прикосновений. — Ну или сладких… — Сладких — это если ты приснишься? — Дженсен так давно не флиртовал, что сейчас чуть ли дыхание не перехватило от ощущений, которых, как оказалось, ему не хватало. Но Миша не поддержал его игру, только вздохнул, опустив взгляд. — Не приснюсь. Меня невозможно вспомнить. — А я постараюсь, — пообещал Дженсен. Собрался уже уходить, толкнуться в соседнюю дверь, но замер. Не мог просто так уйти. Не отпускало. — Ты… грустишь о том, что не помнишь прошлого? Миша тут же вскинулся. Посмотрел прямо в глаза, мотнул головой. — Нет. Я не могу его вспомнить, чего мне о нём грустить? — Ну… — Дженсен смешался. — Может, жалко, что не помнишь дом или… — Вот ещё, — выпалил Миша, перебивая. — Тут мой дом. Иди. Он опять, не удержавшись, провел по плечу Дженсена ладонью, обжёг горячей рукой и юркнул в свою комнату. Дженсен задумчиво пошёл к себе. Стоя в душе, думал, насколько искренним сейчас был Миша. Дэннил из памяти стёрлась почти начисто — лишь мелькали какие-то обрывки, и тогдашняя страсть, от которой можно было, казалось, взорваться, стала смешной. Когда целовал Мишу — это другое. Все детали. Ощущения. Настоящее желание, не напускное. Дженсен, подставив лицо под горячую воду, улыбнулся, жмурясь. Только вспомнить лица так и не смог. Старался, изо всех сил напрягал память, уговаривал себя, твердил, что может описать чужие губы, ведь за что-то взгляд цеплялся — смотрел на Мишу долго. Смотрел и подмечал детали. Но так и не смог. Тогда Дженсен вспомнил свои ощущения — вязкие, трепещущие под горлом. «Гей ты, Дженсен Росс Эклз, — подумал он. — Самая настоящая пидорюга. Переспал с красивой девчонкой, а возбуждаешься сейчас от мыслей о простом поцелуе с мужиком». Пенная вода утекала в слив душа. Туда же Дженсен отправил и свои сомнения в том, что Миша сказал неправду. Если Коллинз утверждал, что он не грустит по прошлому, — значит, не грустит. И нечего до него допытываться, пытаясь добиться признания в обратном. *** Сон был неспокойным. Не было привычного разграничения, когда Дженсен понимал, что он или спит, плавая в обычном, пусть и редко случающемся, сновидении, или видит осколок будущего. Что-то другое, тёмное, теневое. Не вырваться из кошмара, не вытряхнуть себя из сна, как всегда получалось. Только лежать, путаться в мерцающей мириадами звёзд темноте под веками. Линии, соединяющие горящие белым точки, приковывающие их к люцерне, опутывают, душат, как сеть паука душит муху. Сознание плавилось, и из головы не шли монады, о которых когда-то уловил что-то краем уха, только вспомнить, что это, не получается. Как-то перекликается, связано с темнотой, в которой всё крепче запутывался Дженсен, но и если догадаться — то всё равно не выйдешь. Досмотришь. Раньше здесь не было тёмного. Темноты. Тени. Человека-тени, человека-тёмного, человека — чёрного — понимание вспыхнуло так ярко, что едва не осветило темноту, съедающую звёзды, и Дженсен вскинулся, сквозь сон ощутил, как его подбрасывает, сжал кулаки. На грудь что-то легло тяжестью — почти что пережало горло, заблокировало поступление кислорода. Рефлекторно сжалась гортань, голосовые связки неповоротливо замерли — ни вдохнуть, ни крикнуть. Всё так же чужими мыслями заполыхало по кругу — нужно острое, нужно было положить под подушку нож. Потом отпустило — как будто и не было ничего, и лёгкие расправились с судорожным безмолвным криком. Дженсен проснулся, резко вынырнул из сна, хрипло вдохнул, сел на кровати. В голове толпились мысли, знания, о которых он раньше не имел никакого понятия. Ни про какие монады, которые смутно вспомнились как что-то связанное с философией, ни про людей-теней. Лоб покрыла испарина, и Дженсен машинально скользнул рукой под подушку — словно ожидая нащупать там оружие, нож… Нож? Откуда он знает про Вупар(1)? И про то, что от них можно спастись чем-то острым? Застонав, Дженсен снова упал головой на подушку, потирая виски. Это всё Дэннил, Дэйв и Энди, полоскавшие его мозги и лезшие в голову. Он больше никому не позволит играть с разумом, раз это даже в малых дозах вызывает такие побочные эффекты. Какая только чушь не привидится… В голове звенело, и на груди всё ещё чувствовалась каменная плита. И — след чего-то неуловимого. Дженсен закрыл глаза, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. Отсчитывать часы до рассвета и до подъема, смотреть на время не хотелось, и Дженсен просто пожелал сам себе сна без всяких кошмаров, вещих снов, которые, как оказалось, здесь могут объяснить научно, и без тянущей, кисельной темноты. Задремав, Дженсен проснулся в восемь утра, на час раньше, чем собирался. То, что во сне ему мерещилось чьё-то присутствие рядом, он понял лишь к завтраку. …На этот раз, когда Дженсен зашёл на кухню, Дэйв уже сидел за столом и что-то увлеченно рассказывал Джанис. Она молчала, уткнувшись в тарелку с овощами, а он с жаром что-то объяснял. Подойдя ближе, Дженсен набрал себе еды и, сев напротив них, прислушался. Дэйв утверждал, что люди способны резонировать между собой. Он то и дело ссылался на то, что один человек может жить за тысячу километров от другого, но им всё равно приходят в голову одинаковые идеи. Джанис только один раз проявила заинтересованность — кивнула и обронила три слова: — Попов и Маркони.(2) Дэйв, наконец-то дождавшись от неё реакции, продолжил расширять свою теорию. Он попытался достучаться и до Дженсена, но тот лишь пожал плечами. Дженсен постарался выключиться из их диалога, не слушать. Настроение было ни к чёрту, во всём теле поселилась разбитость, и если бы оказалось, что это заслуга Дэннил, высосавшей все силы, как вампир какой-то… Но он сразу отмахнул эту мысль, выкинул, как скомканный лист исписанной бумаги. В нём росла уверенность, что недомогание связано с ночными кошмарами. Недо-снами. Раньше такого не было. Дженсен медленно пил сок и пытался вспомнить, когда ему в последний раз снился просто сон. Давно. Несколько лет назад. Можно было спутать обычный бред работающего вхолостую сознания с осознанным предвидением, да только сегодняшней ночью кошмар точно был просто кошмаром. То, что произошло, напрягало. Пугало. Дженсен не хотел снова метаться по кровати, пытаясь выбраться из душной темноты. Выталкивать из головы чужие мысли, чуждые, бесполезные для него, знания. Какие-то обрывки информации о Вупар и монадах так и остались, и Дженсен решил, что как-нибудь спросит, где здесь можно посидеть в интернете, и найдёт определения этих понятий. Может быть, что-то разъяснится. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что и не сразу заметил, как со спины к нему приблизился Миша и, хлопнув по плечу, сел рядом. На секунду уже привычно в голове смазалось — где его видел?.. И сразу же пришло осознание. Узнал. Дженсен поприветствовал его короткой улыбкой, слабо пожал руку, и Миша, мигом заметив его настроение и круги под глазами, одними губами спросил: «Что?» Дженсен только мотнул головой в ответ — не сейчас. Миша поздоровался с Джанис, а Дэйва проигнорировал — ровно как и тот его. Между ними словно когда-то пробежала чёрная кошка, хотя Дженсен не понимал, как можно было поссориться с Дэйвом. Чем больше он смотрел на него с его безумной теорией, тем сильнее убеждался, что этот парень не так уж и плох. Похож чем-то на Падалеки — наверно, увлечённостью, улыбкой, манерой речи. Только покорности нет, не соглашается, когда Джанис мотает головой и обвиняет его в идиотизме, а с пылкостью накидывается, чуть ли не нависая над ней, и лишь уверенней начинает доказывать, что определённые люди между собой резонируют и могут черпать из голов друг друга знания. Миша на этом моменте его страстного монолога не выдержал и хрюкнул в кружку, пытаясь сдержать смешок, и Дэйв тут же осёкся. Уставился на Коллинза, прищурив глаза, но тот в ответ лишь помотал головой и махнул рукой: — Ничего, просто подавился. Не умру. Дэйв на пару секунд задержал на Мише подозрительный взгляд и снова принялся обрабатывать Джанис. Он то улыбался, то становился серьёзным, и каждое его движение вызывало желание продолжать смотреть. Дэйв так органично вписывался в окружающее пространство, что Дженсен залипал на нём, удивляясь обаянию парня. Спустя какое-то время Дженсен всё-таки отвлёкся от созерцания Дэйва и, уже почти закончив с завтраком, негромко спросил у Миши: — Как вы тут узнаете своё расписание на день? Ну, обходы врачей, может, кто в задницу захочет зонд засунуть в определённое время… Дэйв, подскочив, что-то выпалил про опоздания, походя поблагодарил Дженсена за напоминание и унёсся из столовой. Джанис, почти неслышно вздохнув, собрала за ним посуду и понесла её на кухню. Миша хихикнул и весело ответил, рассеянно провожая девушку взглядом: — Энди порой за мной прибегал с моей фоткой. Раз сто обещал, что будет смотреть на неё целый день и запомнит меня. А так… либо с вечера о чём-то предупреждают, либо находят. — А если я, например, уйду куда-нибудь? — Дженсен нахмурился. — А куда ты уйдешь? — Миша сделал глоток кофе. — По Институту везде камеры, тебя отследят, где бы ты ни был, и найдут. — А если за купол? — немного подумав, поинтересовался Дженсен. — Кто бы ещё тебе разрешил, — хмыкнул Миша. — Выходы в город согласовываются с начальством и имеют точные временные рамки. — То есть мы здесь как заключённые. — Вовсе нет… Дженсен не стал дальше слушать. Отодвинул от себя грязную посуду и пошёл прочь с кухни. Как только оказалось, что ему запрещено выходить, уйти захотелось с огромной силой, настроение ухнуло вниз тонущим кораблём, как будто Дженсена только что лично оскорбили. Дойдя почти до двери, он всё же не удержался и оглянулся. Джанис так и не вернулась с кухни и поэтому не обратила внимания на то, как Дженсен резко сорвался с места, а Миша явно дёрнулся пойти следом, уже и отодвинулся из-за стола, только замер, увидев кого-то за спиной Дженсена. Словно боясь не успеть, он торопливо и негромко произнёс, пользуясь тем, что их разделяло несколько шагов: — Классно целуешься, кстати. Фыркнув, Дженсен ничего не успел ответить. На его плечо легла рука, и он, обернувшись, закатил глаза: ну конечно, Энди. *** Так прошли две недели — недомолвки и внезапно обнаруживающиеся запреты. Дженсен уже почти привык к тому, что с Энди приходилось видеться почти каждый день, и парень постоянно пытался что-то найти — по крайней мере, сам он говорил именно так. Дженсену же казалось, что Энди просто искал, чем заняться, раз уж его исследования не приносили никакой практической пользы… Всё чаще задумываясь о том, что, несмотря на какие-то научные изыскания, их способности имеют какую-то сверхъестественную природу, Дженсен то и дело вспоминал человека-тень из сна. Название явления почти выпало из памяти, и Дженсен на всякий случай записал его. Однако сны больше не беспокоили, и он перехотел искать в интернете информацию о знаниях, вспыхнувших в его голове. Казалось, что прикосновение к ним снова растревожит нервы, и кошмар повторится. Он почти привык к неспешному ритму жизни: по утрам вместе с Джанис бегал вокруг Института, чтобы поддерживать форму, потом отвечал на однотипные вопросы Энди или Гэл. После обеда порой выполнял мелкие поручения — помочь разобрать медицинские инструменты, перетащить коробки с едой… К четвёртому дню они, похоже, решили, что он уже смирился со своей участью, и стали доверять его другим учёным. Дженсен почти не запоминал их: люди в белых халатах выглядели настолько незаинтересованными, что, казалось, каждый день только и занимаются тем, что болтают со всякими чуваками, которые видят будущее. Он послушно выбалтывал свои ощущения, рассказывал о предыдущих снах, с каким-то садистским удовлетворением вываливая все подробности с войны. Кому вырвало руку, кто бился в агонии с развороченным животом. Врачи не высказывали эмоций, и Дженсену это постепенно надоедало. Но ему было больше не о чем им говорить, кроме как о буднях последних лет, исчерченных кроваво-красным. Дэннил сначала куда-то уехала, ускакала на очередную проверку, которая окажется бесполезной, как сказал Дэйв, а потом, вернувшись, почти не появлялась в поле зрения. А если они и сталкивались, то их хватало только на острые переругивания, почти начавшие доставлять Дженсену удовольствие. В последнюю встречу Харрис с одобрением потрепала его по отросшим волосам, и Дженсен поймал себя на том, что ему действительно нравится быть с ней рядом. Он с удивлением осознал, что привык ко всем своим новым знакомым — Дэйву, Джанис, Мише. Словно оказался среди своих, понятных людей, рядом с которыми он был самим собой. По вечерам Дженсен порой бродил по Институту, запоминая закоулки и ища что-то… он уже и не знал, что искал. Может быть, библиотеку, книги в которой дадут ответы на все вопросы, а может, какую тайную комнату. В конце концов Дженсен убедил себя, что он просто изучает здание, чтобы в случае чего не запутаться в коридорах, хоть и понимал — он выучил здесь всё наизусть, даже карту по памяти мог бы нарисовать. Дэйв, видимо, заметил его утренние пробежки с Джанис и начал подкалывать, говоря, что бег — для девчонок. А для настоящих мужиков внизу есть качалка. И маты, добавил тогда Дэйв с непонятным намёком, и Дженсен на секунду растерялся. Но, рассмеявшись, Дэйв сразу же пояснил: есть и боксёрские перчатки, отчего бы не побить друг друга? Он начал говорить о том, как надоела груша, что он тренируется каждый день, а мышцы так и не нарастают, и закончил свой монолог предложением заняться спортом вместе. Дженсен согласился, почувствовал нетерпение — и едва смог дождаться вечера, чтобы размять тело, заскучавшее по регулярным армейским нагрузкам. Он спускался с Дэйвом в спортзал раз в два дня, иногда чаще, и говорил себе, что всё это лишь для того, чтобы не размякнуть, как масло в микроволновой печи. Порой Дженсен поддавался, позволял положить себя на лопатки, и Дэйв каждый раз так искренне радовался, что Дженсену становилось неловко. Они почти стали приятелями, по крайней мере, Дженсен мог расслабиться в присутствии парня и просто хорошо провести время. О Мише Дженсен не мог сказать того же. Каждый раз, когда они оказывались рядом, внутри сжималась пружина, и Дженсен контролировал каждое слово и движение. Он часто вспоминал тот поцелуй, и Миша, наверно, тоже — он смотрел на губы Дженсена, а потом поднимал сверкающие глаза, словно намекая, что он не прочь повторить. Дженсен не врал себе: ему тоже понравилось. Он каждый раз поддавался игре Миши, каждый раз отвечал на его флирт. Краем сознания понимал, что позволяет ему садиться поближе, когда они проводят вечера в гостиной всей компанией. Сидя на каком-то долгом исследовании ритма сердца, Дженсен вспоминал, как утром, будучи в особенно хорошем настроении, схватил вилку Миши и не отдавал её — и Коллинзу пришлось тянуться за ней, пытаясь вырвать, и попутно он ухитрился облапать Дженсена за бёдра и торс — чего Дженсен и добивался… Внутри теплело от этих воспоминаний. …На пятнадцатый день пребывания в Институте Дженсен позвонил Маккензи. Долго говорил с ней, рассказывал, что живёт в небольшом подразделении, лгал, что его повысили. Она верила, и он почти чувствовал её улыбку. Потом, повесив трубку, долго сидел, закрыв лицо ладонью, и отвлёк его только стук в дверь. Мельком кинув взгляд на часы — восемь вечера — Дженсен решил, что это Дэйв с очередным предложением устроить соревнование, кто сильнее. Крикнув «открыто», Дженсен тряхнул головой, стирая с лица невесёлые мысли, и повернулся к двери. Увидев Мишу в спортивном костюме, он удивился. — Что, не боксируешь сегодня? — хмыкнул тот, привалившись к косяку. — Дэйв тебя бросил? В его голосе проскользнули уже ставшие привычными ревнивые нотки, и Дженсен усмехнулся. Дразнить Мишу было приятно, просыпавшиеся в парне собственнические чувства щекотали нервы, и Дженсен небрежно ответил: — Собирался за ним сходить, сегодня моя очередь назначать свидание. А что? — Хотел предложить себя. — Миша замолк, смерив опешившего Дженсена, и добавил, хитро улыбнувшись: — Вместо него. Научишь меня паре приёмов? Ведь ты же служил? Дженсен кивнул. Дэйв ни разу не спрашивал его о службе, и Дженсен подозревал, что парень об этом даже не догадывается. Уж больно натурально удивлялся, что Дженсен каждый раз одерживает верх. Может, он даже на форму не обратил внимания при первой встрече, или подумал, что это просто такой стиль. — Пошли, — Дженсен легко поднялся. Внутри привычно вспыхнуло — каково будет, если он снова поцелует Мишу? Если прикоснётся к нему не по-дружески? Если положить ему руку на живот, вжаться носом между лопаток и так и застыть — станет ли спокойнее участившее ритм сердце? Миша дождался, пока он сменит джинсы на спортивные штаны. Дженсен, повернувшись спиной к нему, распрямил плечи, медленно расстегивая ширинку. Нагнулся, стаскивая джинсы с ног, прошёл к шкафу, нарочито долго искал на полупустых полках сменную одежду. Кто-то подкинул ему побольше вещей, пока Дженсена не было в комнате, и он ещё не всё успел померить. Надев спортивные штаны, Дженсен обернулся к Мише. Тот чуть заторможено поднял взгляд, сфокусированный до этого где-то в районе задницы Дженсена, и смущённо посмотрел в глаза. Дженсен невинно улыбнулся. Он не сомневался, что Миша успел оценить его вид сзади. Пробормотав, что Дженсен — тормоз, Миша торопливо развернулся, пряча заалевшие щёки, и Дженсен потрусил за ним в спортзал, обогнав по пути. С затаённым удовольствием подумал, что Миша снова будет смотреть на него во все глаза. Пока они спускались в подвал, Миша заметил: — Выглядишь грустным. — Ты это по спине понял? — Дженсен, усмехнувшись, обернулся, взглянув на Мишу. — Да нет… просто, — тот неопределённо повёл плечами. — Так что, хандришь? — Можно и так сказать. Дженсен не стал отрицать: после разговора с сестрой всегда становилось невесело, но он не особо охотно делился этим. Не с кем было поговорить по душам, да и желания не было рассказывать о своих семейных проблемах. Маккензи наверняка бы сказала, что ему стало б легче, выговорись он. Но то была она, окруженная стаей психологов и психиатров, готовых слушать, а это — он, находящийся среди почти незнакомых людей. Пусть даже постоянное нахождение вместе на протяжении двух недель и сблизило, только… не то это было. С Джанис было хорошо молчать, с Дэннил — подкалывать друг друга на грани злых ссор, с Дэйвом — болтать о ерунде и пить пиво, а с Мишей… Дженсен задумался, почему ему нравилось быть с Мишей. Только ли лёгкий, стимулирующий флирт и влечение, постепенно разгорающееся? А может, это просто голод? Он давно не любил никого, не влюблялся. Не было времени и возможности позволить себе потянуться к кому-то сердцем, а не составить холодный расчёт в голове, решив, с кем можно будет потрахаться на постоянной основе без обязательств и истерик с противоположной стороны. И страшно — как это будет, если он привяжется к кому-то? Все знают, что первая любовь не может быть счастливой — иначе вторая превратится в проклятье. Но если и вторая принесёт больше боли, а не радости, а за ней и третья?.. Миша молчал, как будто понимал, что Дженсен погрузился в свои размышления, и до Дженсена постепенно дошло: с Коллинзом хорошо не только по причине взаимной симпатии. Миша каждый раз словно шестым чувством ощущал, что нужно или прийти и поговорить или сесть рядом и помолчать. Остановившись возле тяжёлой двери, ведущей в спортзал, Дженсен, не поворачиваясь, всё-таки признался: — Сестра… Маккензи… она сейчас лечится. Какая-то ерунда, постоянные головокружения, истерики. Это всё из детства шло, она… страдала. Без полноценной семьи. Дженсен облизал губы, сглотнул. После этих слов не стало легче, да и не сказал он ими почти ничего, но Миша тихонько положил ему руку на плечо, погладил. Молча, без слов поддержал, и Дженсен вдохнул глубже. — Всё пройдёт, Дженсен, — негромко произнёс Миша. — Обязательно пройдёт. — Знаю, — Дженсен глянул на него, почти незаметно улыбнувшись. — Просто… каждый раз думаю о том, что она может снова суициднуть, и рядом никого не будет. Если Миша и был шокирован этой новостью, то он никак этого не продемонстрировал. Только помолчал ещё пару секунд, а потом хлопнул Дженсена по плечу: — Не распускай сопли. Она-то, наверно, не плачется тебе в трубку? Дженсен фыркнул. — Сейчас уложу тебя на лопатки — и посмотрим, кто будет плакаться. — Его отпустило. Насмешка Миши была сейчас именно тем, чего ему не хватало — всё остальное лишь бы заставило глубже погрузиться в мысли, опасения, а он не привык жалеть себя. — Уложи, — Миша подтолкнул его в спортзал, — я давно жду, когда ты на это решишься. Едва они оказались внутри, Дженсен неожиданно обернулся и, стиснув Мишу за плечи, резко развернул его на сто восемьдесят градусов и пихнул в сторону матов. Тот споткнулся, но удержал равновесие. — Первое правило, — объявил Дженсен, — будь внезапным. Он приблизился к Мише, до сих пор не понимающему, начинать уже драться или нет, и подтолкнул его ещё ближе к матам, упираясь ладонью в мягкий живот. Уложить парня на лопатки оказалось проще простого: пара подсечек, которые тот почти даже не понял, как его настигли, и Миша свалился на спину. Подав ему руку, Дженсен усмехнулся: — Тебе бы не боксировать, а сначала подкачаться, нарастить мышечную массу. — Возможно, — пробормотал Миша, крепко вцепившись в ладонь Дженсена. Едва встав на ноги, он ловко шмыгнул за Дженсена, толкнул его в спину, чуть не впечатав лицом в стену, и Дженсен, извернувшись в последний момент, поменялся с Мишей местами — припёр его к стенке, заломив руку — не до боли, но двинуться не получится. Прижался к нему сзади, чтобы не рыпался. Тело так и запело, задрожало — близко, тревожно близко. Дурманит. Миша, вдавленный щекой в стену, шепнул: — Внезапность не сработала? Надо попробовать другое? — Возможно, — повторил Дженсен его ответ и отпустил руку. С неохотой отстранился на пару миллиметров. Миша был тёплым и мягким, и к нему хотелось прижаться снова. Провести ладонями по бёдрам, потрогать его. Но Дженсен начал чувствовать себя неловко от того, что бессовестно зажимал парня, и заставил себя отстраниться. Миша же извернулся, поворачиваясь к нему лицом, и, улыбнувшись уголком губ, спросил: — Всё стесняешься? — Что?.. — растерянно переспросил Дженсен, а Миша, подавшись вперёд, прильнул к нему, схватил лицо в ладони и поцеловал. Дженсен на секунду замер, а потом обнял Мишу за талию, прижимая ближе к себе. Вторая любовь необязательно ведь должна быть проклятием? Если всё началось взаимно и так хорошо, правильно, то велики ли шансы на удачу? Они целовались минут десять — пока не устали губы. Миша отстранился первым, тяжело дыша, и привалился к стене. Дженсен хотел было сделать от него шаг назад, но, вспомнив насмешливое «Всё стесняешься?», дёрнул его за руку на себя и потащил к матам. Повалил на них и лёг сверху, как любил — развалился, положив руки на грудь и водрузив на скрещённые предплечья подбородок. — Ну вот, — глаза Миши заискрили весельем, — то поцеловать стесняешься, то сразу под себя заваливаешь. — Почему это я стесняюсь? — попробовал отбиться Дженсен, но Миша только хмыкнул, встрепал отросшие волосы на макушке. — Потому что, чёрт возьми, я уже вторую неделю жду, когда же ты наконец-то дозреешь до продолжения банкета. Я, между прочим, прямым текстом говорил, что мне понравилось. — А… — Дженсен понял, что то, как на следующий после того, первого поцелуя, день Миша оценил его технику обсасывания чужих губ, было не подколкой. Моргнув, он решил потом поработать над распознанием чужих посылов к сближению и подтянулся повыше, чтобы снова поцеловать Мишу. …Он уже отвык целоваться, но даже не отдавал себе отчёта, как соскучился по этому. Забыл, скорее, нет, даже не знал, как начинаются нормальные отношения с людьми, а не построенные по схеме «ты мне — я тебе», и успел раз десять проклясть себя за то, что не понимал намёков. И Миша, пожалуй, был прав, когда говорил о стеснении. Дженсен подумал, что Коллинз ещё не раз будет смеяться над тем, какой Дженсен уверенный в себе в любых жизненных ситуациях и как он быстро превращается в сомневающегося мальчика, когда дело доходит до любовных отношений. И пусть лучше это будет стеснением, чем страхом. Страхом раскрыться и получить удар в самое сердце, живое, трепещущее. Дженсен думал об этом, когда ближе к ночи всё-таки вернулся к себе — с горящими, зацелованными губами и смазанным взглядом. Они весь вечер валялись на матах, перекатывались туда-сюда, говорили о какой-то ерунде. Чудо, что никто не обнаружил их там. Миша то и дело подкалывал его за стеснительность, а Дженсен в ответ только фыркал. До петтинга так и не дошло, но Миша с огромным интересом ощупал его пресс и признал, что ему действительно стоит подкачаться, хотя на такую скалу он даже не смеет надеяться. Его пальцы бегали по животу, поглаживая самыми кончиками у линии сползших на тазовые косточки штанов, и Дженсен думал — что, если прямо сейчас взять его за запястье и потянуть эти пальцы в рот? Коснуться подушечек языком, посмотреть, как будет выглядеть Миша в этот момент. Не позволил себе — так и задерживал дыхание от тёплых прикосновений. Ложась спать, Дженсен понадеялся, что, может быть, хоть в этот раз ему наконец-то приснится первый эротический сон. Впрочем, уже засыпая, про себя заметил он, Мишу всё равно невозможно запомнить… чудо-парень, которым даже нельзя будет похвастаться — опишешь его даже ведь… …Он приходит как домой — большой, чёрный, уверенный в своём праве. Появляется из ниоткуда, словно Летучий Голландец, только пришёл он не из моря. Соткан из звёзд и чёрных дыр. Проходит через стеклянную тарелку, которой всё здесь накрыто, идёт размашисто. Волны по нему пробегают при каждом шаге, только он ни покачнётся, ни вздрогнет. Рябящей громадиной скользит вперёд, и внутри Дженсена начинает всё трепетать от страха, только удушья на этот раз нет, на его место приходит дикий, неконтролируемый ужас. Он входит в двери, чувствует себя спокойно, уверенно — хозяин. В тот раз только раздумывал, вернуться ли, пора ли, тенью издалека показался, а сегодня — решил, пришёл. Летел долго, откуда-то с дальних земель, устал, и плащ весь в пыли. Не пыльца, но той же природы — стряхивает с себя частицы, как космический мусор. Проходит по коридорам хищным зверем, останавливается возле каждой двери и прислушивается. Выжидает. Держит неустанно, но и не даёт подойти ближе — закрывается, отрезает всё как стеной, ограждается так, словно его знания — самая большая ценность в мире. На расстоянии вытянутой руки сжимает горло, от него вибрация, как от магнита. Не отойти. Не убежать. Дженсен сквозь сон слышит биение сердца. Ту-тук. Ту-тук. И рядом — чьё-то другое, быстрое, трепещущее сердечко, ничего не понимающее. Вспыхивает только иногда страхом — но слабым, почти что детским, потому что не понимает, только слышит. Потому что его не держит. Тянется, пытается осознать — и никак. Поэтому слетает, больше ничего не чувствует. Затихает. Ещё одно сердце — не чуткое. Ровно бьётся, не искрит, не бултыхается. Не ощущает. Третье сердце словно дочернее, ему знакомое. Чего-то не хватает, но не понять, чего. Оно за гранью, не отсюда. Пришло как из тумана, чужеродное, неправильное. А своё — ту-тук, ту-тук... До ушей доносятся звуки шагов, и Дженсен как никогда хочет вырваться из этого сна, но и пошевелиться боится. Услышит, ворвётся — и ничем уже не отбиться. Он замирает перед дверью Дженсена, застывает, приложив к ней ухо, внимательный и осторожный. Оценивает, да только чувств — не понять. Что думает? О чём догадывается? Ту-тук. Сердце бьется глухо, в унисон с сердцем Дженсена, только не замирает от ужаса, от животной паники, от которой он перестаёт быть человеком. Только стук сердца всё равно звучит так же, и наводит на мысль — человек ли за дверью? Человек ли сейчас пытается определить, на месте ли Дженсен, не сбежал ли? Тут ли тот, за кем ему интересно наблюдать? За кем он послал слишком поздно, кого он не смог найти быстрее? Дженсену сквозь сон мерещится скрип, и хочется закричать. Ту-тук. Скрип, как будто человек хочется зайти. Ту-тук. Дженсен изо всех сил набирает воздуха в лёгкие и кричит. Кричит. Кричит. Он рывком сел на кровати, понимая, что сейчас только что проснулся от собственного хрипа: горло, не разогретое со сна, так и не дало закричать в полную силу. — Кто здесь? — рявкнул Дженсен. Подскочил на ноги, рванулся к сумке, торопливо её перерывая, и похолодел. Ни заточки, ни ножа. Никакого оружия с собой. Всё забрали. Он беззащитен перед… Кем? Кто это был? Что это было? Было ли оно?.. Дженсен, глубоко вдохнув, метнулся к двери, дёрнул за ручку — не поддаётся. Опустив взгляд, он облегчённо выдохнул. Он же закрывался на замок… Значит, скрип померещился. А вместе с ним и всё остальное. Но в ушах до сих пор гулко бухало сердце, и сохранилось в памяти быстрое и испуганное биение чужой сердечной мышцы — трепетала Джанис, встревоженная плохим сном. Ровное биение — Дэйв, не замечающий вокруг никого, кроме себя. Дочернее — Дэннил, жившей тут с отцом как дома. Не было лишь одного сердца. Мишиного. Всё странное, неправильное, и определения этому не дать. И сон — не то явь, не то предутренний бред из-за духоты в комнате. Вот только сердце стучало вместе с чьим-то. Кто-то был тут ещё. Кто-то сильный и большой. Это осознавалось как никогда ясно. Дженсен отпер замок, открыл дверь. Выглянул в залитый светом коридор, но не увидел ни отпечатков чужой обуви, не учуял чужих запахов, ничего… Только давящее чувство, что кошмар всё ещё продолжается, и скоро снова раздастся в голове мерное «ту-тук». Дженсен приложил руку к сердцу. Ритм совпадал с тем, что звучал в голове. Резко почувствовав, что ему не хватает воздуха, Дженсен сорвался с места. Понёсся по коридору под звучавшее в голове хронометром биение, сбежал вниз по лестнице, перелетая через ступеньки, толкнул тяжёлую дверь, ведущую на улицу, жадно вдохнул ртом. Казалось мало. Всего мало. Воздуха, пространства, даже людей — от всего отсекал купол, прятал под своим покровом, удерживал… Удерживал возле… Возле?.. Дженсен побежал к воротам в куполе, в которые когда-то уже бесконечно давно проехал сюда впервые, с разбегу упёрся в прозрачную стену. Ударил раскрытой ладонью по крепкой поверхности, беспомощно огляделся. — Выпустите меня! — выкрикнул он. Никто ему не ответил, камера так и продолжила мигать красным огоньком, внимательно глядеть выпуклым глазом. Поняв, что ему не вырваться, Дженсен медленно сполз вниз, стёк по куполу, прижавшись к нему спиной, и, обхватив руками колени, положил на них подбородок. Стук в голове успокаивался, и Дженсен даже подумал, что ему всё показалось. Что это было простым кошмаром. Кошмаром, которых он почти никогда не видел… Здесь что-то не так. В Институте что-то есть. Что-то, что он ещё не нашёл. Или кто-то. …То, что говорил Спрингс, так и не назвавший своего имени, Дженсен слушал невнимательно. Его совершенно вымотал Энди со своим нескончаемым потоком слов и безграничным и настырным любопытством. Дженсен не знал, кто донёс ему о том, что его любимый подопытный на этот момент посреди ночи рванул из своей комнаты, как заяц, и поскакал к куполу, чтобы забарабанить в него, но если он узнает — то всыпет этому грёбанному стукачу. И ведь наверняка это был какой-нибудь безобидный дежурный, в обязанности которого входило информирование руководства о подозрительных перемещениях… Или того хуже — бездушные камеры, записи с которых Энди увидел сам. Энди хотел знать всё, но Дженсен держался. Он не сказал ни слова о начавшихся здесь снах, о том, что мерещилось полночи. А из здания он побежал в резком приступе клаустрофобии. Энди, как натренированная ищейка, вцепился в эту отмазку, начал вызнавать, было ли подобное у Дженсена в анамнезе, как он себя при этом чувствовал, не тряслись ли руки, не сжималось ли очко… Последнее, конечно, он не спрашивал. Но Дженсен бы не удивился и такому вопросу. Закончилось всё тем, что Дженсен озверел, начав огрызаться, и Гэл, молчавшая на протяжении всех четырёх часов допроса, наконец-то ожила и сказала, что они уже узнали всё, что могли. Энди неожиданно её послушался, а может, он и сам уже устал. Он просто вылетел из кабинета, а Гэл, к которой Дженсен почувствовал симпатию, сообщила, что у него есть десять минут, а потом его ждут в другом кабинете вместе с остальными. Энди ещё настойчиво предлагал ему поспать ночь в камере, но Дженсен отказывался как мог, мотивируя это тем, что подобное будет бесполезно: ведь неизвестно, будет ли ещё у него такой приступ, а зазря валяться в пластиковом гробу, напичканном электроникой, он не собирается. Освободившись из цепких лапок Энди и распрощавшись с Гэл, Дженсен поспешил на кухню, чтобы хотя бы глотнуть минералки, но его ждал неприятный сюрприз: там снова обнаружился Энди, хлещущий кофе. Глаза у того загорелись, словно он подумал, что Дженсен вспомнил ещё какую-нибудь животрепещущую подробность своей ночной прогулки, и Дженсен мгновенно ретировался. Поэтому он остался без минералки, злой и уставший от бессонной ночи. Он дремал на улице до рассвета, и только к шести утра побрёл в свою комнату, чтобы забыться беспокойным сном ещё на пару часов, а потом его сдёрнули с кровати срочным звонком от Энди — и Дженсен понял, зачем же возле двери висела телефонная трубка, решив вечером выдернуть из неё провод. Как бы то ни было — он равнодушно уселся перед магнитной доской, коснулся кончиками пальцев ладони сочувственно глянувшего на него Миши и постарался отключиться от происходящего. Из состояния прострации его вырвал Спрингс, шатен в очках с очень толстыми стёклами, помахав перед лицом рукой. — Мистер Эклз, я говорю о важных вещах, касающихся вас. Будьте внимательнее. Тяжело вздохнув, Дженсен уставился на доску. — Итак, — продолжил Спрингс, — как я уже указал, существуют конусы будущего. — Он нарисовал две не слишком ровные линии — горизонтальную и вертикальную, обозначив одну как время, потом размашисто начертил конус остриём вниз и жирно отметил его. — Здесь, — он ткнул в остриё, — происходит событие. Допустим, в этот момент гаснет солнце. Но мы не можем узнать об этом мгновенно, — он нарисовал круг рядом с жирной точкой, обозначив его «Земля». — До нас этой дойдёт только спустя восемь минут, когда… — он нарисовал ещё один круг — на этот раз выше, так, что он попадал в область конуса, — …когда Земля окажется в конусе будущего погасшего солнца. Спрингс оглянулся, посмотрев на свою аудиторию: не выражающую никаких эмоций, но всё равно следящую за доской Джанис, откровенно зевающего Дэйва, внимательного Мишу и уставшего, мало что понимающего, Дженсена. — Так же примерно работает и ваша способность, мистер Эклз. — Спрингс стёр с доски всё, что рисовал, и надел на фломастер колпачок. — То, что вам снится, является основанием конуса. Вы видите его абсолютно чётко, но ещё стоите в стороне. Проходит какое-то время, оставшееся до увиденного события, и вы переходите в область конуса, в область будущего, или же свершившегося. И вы идёте дальше, просто зная, что произойдёт, вы словно проходите посередине. Но, — Спрингс снял очки, и его лицо сразу стало беззащитным, — когда вы что-то меняете… вы смещаетесь. Ваше действие выпадает из конуса, оказывается за его пределами, оно запускает другой процесс — реализуется один из множества вариантов, которых вы не разглядели. — Спрингс нарисовал пунктирными линиями ещё один конус, прячущийся за первым. — Ваше действие попадает в другой конус, который раньше был на заднем плане, или невидимым, если угодно, но, как только вы его касаетесь, он проступает и пересекается с уже имеющимся конусом. Это словно иная реальность, одна из множества возможных. На том месте, где они сталкиваются, и происходит то, о чём вам говорили. Её реализация зависит от наблюдателя. У неё появляется наблюдатель — вы, мистер Эклз, — и она проявляется. Конусы пересекаются, возникают две свершившиеся возможности, что противоречит законам квантовой механики, которые, к удивлению, работают при таких больших масштабах, и на месте их пересечения стирается материальный мир. «Есть ещё один род, а именно пространство: оно вечно, не приемлет разрушения, дарует обитель всему роду, но само воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения, и поверить в него почти невозможно…»(3) Ваши действия, мистер Эклз, травмируют пространство. Спрингс замолчал, а Дженсен попытался осмыслить только что услышанное. У него не слишком укладывались в голове эти конусы, и сначала он напряжённо размышлял о самом первом, связанным с погасшим Солнцем, и том, как должна Земля попасть в его конус будущего. Когда это наконец-то получилось (хотя Дженсену казалось, что что-то он понял всё равно неправильно), он переключился на часть, связанную с ним самим. Здесь всё казалось проще, и Дженсен, нахмурившись, произнёс: — Защищающий от излучения купол здесь был вроде задолго до меня. Почему вы говорите только обо мне? — Ваш вопрос не лишён логики, — Спрингс с готовностью кивнул, — но защищать окружающий мир нужно в первую очередь от вас. От мистера Коллинза и мисс Харрис нет никаких разрушений, а мистер Полонски с мисс Кёрг далеко не так вредны, как вы… — Рассуждаете о нас, как о бактериях, — не удержался Миша, — кто-то вреден, кто-то нет… Спрингс укоризненно глянул на него, и Миша с неохотой замолчал. — Мистер Эклз, вам необходимо понять, что самые сильные колебания в упорядоченную структуру мироздания вносите вы. И именно поэтому нам важно ваше сотрудничество, чтобы мы могли… — Что? — перебил Дженсен. — Чтобы вы могли запереть меня покрепче, под другим куполом? Устранить? Отправить куда-нибудь, чтобы навредить странам-соседям? — Чтобы сдержать вас, — спокойно ответил Спрингс. — Научить жить так, чтобы вы не наносили вреда — ни окружающему миру, ни себе. Также вы являетесь очень важным объектом для изучения, поскольку в будущем возможно появление людей, подобным вам, и мы должны быть ко всему готовы. В комнате повисла тишина, и Спрингс, не дожидаясь следующих вопросов, произнёс: — Благодарю за внимание, — и покинул кабинет. Какое-то время они молчали, а потом Дэйв протянул: — Дела-а… ты, оказывается, опасен, Дженс, а я с тобой столько времени провожу рядом. — Беги, пока я тебя не стёр, — отбрил Дженсен. В голове до сих пор гудело от усталости, напряжения, а теперь — ещё и от свалившейся на него информации. Он, оказывается, пространство травмирует… вреден и миру, и себе. Приплыли. Дэйв рассмеялся и уже открыл рот, собираясь что-то сказать, но Миша быстро вставил: — Дженсен, плохо выглядишь. Тебе нужно отдохнуть. — Да, — согласился Дженсен, поднимаясь со стула и потягиваясь. Он не удержался и зевнул. — Какая трогательная забота, Миш, — Дэйв вскочил со своего места вслед за ними. — Почему ты никогда не следил за моим состоянием? — Потому что ты мудак, — прошипел Миша, коротко глянув на него. — Отвали. Дженсен недоумённо взглянул на него, потом на Дэйва — и успел заметить почти слетевшее с его лица довольное выражение, которому Дженсен так и не нашёл логического объяснения. Поэтому он просто потащился следом за Мишей. Тот был напряжён. Дэйв с Джанис уже шли в сторону выхода на улицу. Дождавшись, пока они окажутся достаточно далеко, Дженсен дотронулся до плеча Миши. — Дэйв в страхе бежал, испугавшись твоей сегодняшней воинственности, — Дженсен поравнялся с Мишей и шутливо ткнул его под рёбра. — Не выспался, думая всю ночь обо мне? — Кто ещё тут не выспался, — хмыкнул Миша, и сердце у Дженсена ухнуло вниз: он знал? Тоже знал, что Дженсен до утра просидел возле купола? Но Миша начал говорить, и Дженсен постарался скрыть облегченный выдох. — Наверняка в душе несколько часов дрочил… — Так что у тебя с Дэйвом случилось? — Дженсен перевёл стрелки, чувствуя, как к ушам подбирается краска. Ну да, дрочил. Не несколько часов, конечно… — Он вроде неплохой парень. — Мне он тоже сначала неплохим показался, — сварливо ответил Миша. — Только… — он вздохнул. — Дженсен, не надо так уж доверять ему. Я надоверялся однажды уже, — буркнул он, и Дженсен осторожно поинтересовался: — Что-то произошло? — Вроде того. Воспользовавшись моей амнезией, он, грубо говоря, поматросил меня и бросил. Короче, я был для него экспериментом, а сам знаешь, — Миша стрельнул глазами, — неприятно, когда на тебе ставят опыты. — Я не знал, — расстроено произнёс Дженсен, проводя ладонью по спине Миши. Он вспомнил и ревность Коллинза, и его пришибленный вид рядом с Дэйвом… Вот только он не понимал, как Дэйв, такой открытый и весёлый, может оказаться экспериментатором. Дженсен не обманывался на счёт людей, но всё равно засомневался: может, они с Мишей просто некрасиво расстались, и Коллинз поэтому теперь сучится?.. — Мной тоже воспользовались, — робко подал голос Дженсен. — Если тебе станет легче, моя первая любовь сначала поимела меня в рот, а потом чуть не сломала челюсть. — Как мне должно стать от этого легче? — Миша застыл, резко повернувшись к Дженсену лицом. — Это… сразу после минета? — Почти, — поморщился Дженсен. Он возобновил шаг, направившись к своей комнате. Миша держался рядом, и Дженсен продолжил, понизив голос до шёпота: — Просто… Всё ведь далеко не радужно в этом мире, да? Мне было семнадцать лет и я в него был влюблён, а он поспорил со своими друзьями, что добьётся от меня отсоса. Играли в близкую дружбу месяца два, потом я отсосал ему у него дома, захотел поцеловать — и он ударил. — Дженсен… — с болью в голосе начал было Миша, но Дженсен его прервал: — И я сломал ему в ответ три пальца. Сначала хотел руку в трёх местах, потом передумал. Всё-таки я долго его любил. — Дженсен затормозил возле дверей столовой, заглянул внутрь, убедившись, что внутри никого нет, и снова посмотрел Мише в глаза. — Вот это было действительно подло. Если с Дэйвом произошло что-то подобное, то я… — Нет, — коротко оборвал Миша. — Послушай, твоя история… — …для меня уже ничего не значит, — закончил за него Дженсен. — Пошли поедим, я голоден как зверь. Миша коротко кивнул, но уже спустя полминуты, замявшись, задал вопрос: — Это был твой первый опыт? — Минета? — усмехнулся Дженсен. — Нет, вообще. Секса. — Мы в Америке живём, — с ухмылкой ответил Дженсен, подхватив поднос с тарелками. — Тот, кто не потерял девственность в пятнадцать, потерял её в четырнадцать. Были вечеринки, пьяные девчонки. Мне доставались не самые дурные, — добавил Дженсен, — хотя и очень пьяные, — и надкусил тост. Больше они на подобные темы не говорили, и в следующие дни Дженсену даже казалось, что Мише стало легче после этого разговора, и его взаимоотношения с Дэйвом пошли на лад. Миша даже один раз обронил, что он, может, и ошибся. Правда, больше ничего говорить не стал, только притиснул Дженсена ближе к стене, забравшись к нему на колени, и начал целовать. …На землю упал пожелтевший лист, и Дженсен почти не заметил, как прошла ещё одна неделя. Его почти что не трогали, что равнозначно тому, что его не доводили тестами и исследованиями, и всё показалось не таким уж и плохим. Морган дал ему постоянное занятие — компьютеризировать каталоги с инвентарём прошлых лет, разные документы столетней давности. Дженсен подозревал, что занимается сизифовым трудом, но не протестовал: всё равно это лучше, чем целыми днями тупо смотреть в потолок и ходить по Институту. Монотонная работа успокаивала, успевала вымотать за день, и после обеда или ужина, смотря как быстро Дженсену удавалось избавиться от нормы бумажных папок, жизнь играла новыми красками: встречи в гостиной радовали, прикосновения Миши были ещё более желанными, нежели обычно, а издевательства Энди и его команды стали лишь редкой необходимостью. Кошмаров не было, только порой во сне чувствовалось чьё-то тяжёлое присутствие. На изнанке сознания расцветали не то созвездия, не то метастазы, и дышать становилось трудно. Это изматывало и било по нервам, но постепенно Дженсен привык, а к седьмому дню чёрный человек и вовсе исчез, как будто уехал куда-то далеко. Дженсен подозревал, что над ними просто перестали проводить эксперименты, ведь должны же здесь ставиться опыты на людях без их ведома?.. Излучение, лекарства в еде. Ведь не зря им запрещали входить на четвёртый этаж, должно там было что-то скрываться? Свободное время Дженсен всё чаще проводил со своими товарищами по несчастью, как он их окрестил. К ним несколько раз по вечерам присоединялась и Дэннил, почти даже не огрызавшаяся. Она выглядела неважно и смотрела устало, и Дженсен почувствовал смутное желание узнать, чем это вызвано. Даже спросил, не случилось ли чего, но Харрис в ответ лишь покачала головой и после небольшой паузы ядовито ответила, что это не его ума дело. Но Дженсен хорошо запомнил тот момент, когда она забыла о том, что надо быть колючей, и понял, что ему говорили правду — Дэннил на самом деле не такая уж плохая, какой хочет казаться. Просто девочка, которой пришлось повзрослеть слишком рано. Окончательно привыкнув к окружающим его людям и даже немного к ним привязавшись, Дженсен всё же не выдержал и снова поинтересовался у Джанис, зачем ей все эти татуировки и пирсинг. — Ты ведь стараешься не привлекать внимания, прячешься, — говорил он, надеясь, что она прочитает в его голове только доброжелательность. — А это всё… оно притягивает на себя взгляды. Джанис тогда лишь хмуро посмотрела на него, а потом закатила глаза, и Дженсен замолк, смирившись. Девушка накануне сделала себе второй прокол в брови, и вокруг тонкой сережки запеклась корка крови. Видя, что Дженсен так и не догадался, зачем она украшает тело этим странным образом, Джанис всё же пояснила: — Чтобы привлекало внимание — для этого и делаю. Люди думают о моих татуировках и проколах, а не обо мне. Дженсен запомнил её застывший взгляд, словно она вспоминала о чём-то неприятном, и наконец-то понял. Миша жался к нему весь вечер — а они засиделись возле камина как никогда долго, играя то в шарады, то в Подземелья и Драконы, принесённые Джанис. Дженсену было как никогда уютно, и, хоть они с Мишей и не показывали своих отношений, об этом, наверно, догадались все. А может быть, и нет, а Джанис на них поглядывала с непривычной для неё хитрецой лишь потому, что прочитала что-то в их головах. Когда они разошлись, слегка пошатываясь от выпитого и переговариваясь, Миша с Дженсеном скользнули каждый в свою комнату. По телу Дженсена разлилось тепло — хорошо, спокойно, и он даже погладил на прощание Дэннил по плечу, и в её взгляде мелькнуло незнакомое ему прежде чувство. Что-то между симпатией и доверием, но она тут же повернулась, пряча глаза, и пошла к себе. А спустя полчаса к нему в дверь заскрёбся Миша. Он пришёл как к себе, уже привычно завалился в постель Дженсена. Так повторялось уже не один день, не одну неделю — они валялись вместе, а потом расходились полувозбуждёнными, и Дженсену это нравилось. Он откатился к стене, подтянул к себе Мишу, провёл по мокрым после душа волосам и поцеловал в макушку. Миша же просунул руку между их телами, сонно ткнулся носом в шею и пробормотал: — Хочу тебя что-то… — Что-то? — фыркнул Дженсен. — Я думал, ты постоянно меня хочешь. — Угу. Миша несильно сжал его пах, прижался ещё ближе, потёр ладонью, и Дженсен в ответ провёл по его спине, добрался до задницы, стиснул ягодицу. Он уже запомнил тело Миши, но не целиком, не полностью, и сейчас где-то внутри назойливой мухой зажужжала мысль: а зачем было столько ждать? Перестав церемониться и ждать первого шага от Миши, Дженсен просунул руки между их телами, положил ладонь на пуговицу джинсов. Она никак не поддавалась, и ладони Миши, елозившие где-то рядом, настойчиво сжимающие пах Дженсена, только мешали. — Даже расстегнуть не можешь, — прошипел Миша. Приподнявшись, оттолкнул руки Дженсена, быстро расправился с джинсами, стянув их к бедрам. — Что, не раздевал никого, принцесса? — Мои любовники сами всегда раздевались, — пробурчал в ответ Дженсен, торопливо стаскивая джинсы и с себя. — О недостатке нежности в твоей личной жизни мы поговорим позже. Ты всё-таки не настолько дикий кошак, чтобы не отзываться на ласку. Миша, встав на колени, окончательно разделся, оставшись только в нижнем белье, и вытряхнул Дженсена из джинсов и носков, потянул за низ футболку, и Дженсен приподнялся, позволяя себя оголить. Когда Миша снова лёг на него, горячий, обнажённый, прижавшийся кожей к коже, Дженсен невольно глубже вдохнул. Втянул в себя запах Миши, свежий, чистый, и прижал его ближе, надавив на поясницу. В паху уже тянуло от предвкушения близости, и член почти полностью встал, упираясь Мише в бедро. Тот, словно играя, завозился, дразнясь, и коротко, кусающе поцеловал в губы. Дженсен поймал его лицо в ладони, притянул, не оставив между губами и миллиметра расстояния, и поцеловал медленно, глубоко, как ему нравилось. Как он себе редко позволял. Разве что когда-то давно, в старших классах, когда только учился этому. Когда уже знал, что с ним спят лишь потому, что он симпатичный ботаник, с которым не противно переспать и потом попросить помощи в учебе. Дженсен заставил себя об этом не думать. Он перевернулся, подминая Мишу под собой, и тот охнул, выдыхая ему в рот, раздвинул ноги. Дженсен лизнул укушенную губу Миши, провел ладонью от горла до живота, и Миша дёрнулся, ища прикосновений. — Дженс, — хрипло попросил он, — скажи, что у тебя есть смазка. — Нет, — с сожалением отозвался Дженсен. Он обхватил член Миши ладонью, и тот скрестил лодыжки на его талии. — В следующий выход в город… куплю ящик смазки… Миша выгнулся, его ноги снова соскользнули на кровать, и он крепко вцепился пальцами в талию Дженсена, заставляя его повернуться набок. Перекатившись, Дженсен снова потянулся губами к Мише, но тот, увернувшись, впился поцелуем в его шею. — Не торопись хотя бы, — обжег Миша шёпотом ухо и притиснулся бедрами ближе. — Ты всегда такой разговорчивый? — Не знаю. Моё «всегда» началось не так уж давно. Дженсен поймал лицо Миши в ладони. — Ты же три года тут уже… — И что? — Миша закрыл глаза. — Дэйв мимолетом. Данни можно даже не считать. Думаешь, у меня было много любовников? — он поднял веки, с вызовом взглянув на Дженсена. — Хочешь об этом поговорить? — Нет, — пробормотал Дженсен. — Я тебя хочу. Но желание уже ослабевало. Он не мог выкинуть из головы слова Миши, представляя, что долгих три года он был одинок. У него не было армейских товарищей, как у Дженсена, не было готового трахнуться в любой момент Джареда, не было даже воспоминаний о ком-то. Следующая мысль больно кольнула куда-то в сердце. Он стал первым человеком, в которого Миша влюбился. Ведь он влюбился, он же не играет?.. — Долой пьяные страдания, — решительно произнёс Миша. — Даже если ты меня сегодня не трахнешь, я найду занятие для твоего члена. И он, пихнув Дженсена в плечо, быстро сполз вниз, устроившись между его ног. Лизнул член, всей шириной языка провёл по стволу, а потом взял наполовину в рот. Дженсен выгнулся, пытаясь податься ещё ближе, глубже, почти не контролируя собственные движения. Опустил ладонь на затылок Миши, сжал волосы в пальцах, стиснул коленями его бока, и Миша пустил его чуть дальше. Он дернул шеей, и головка уткнулась в гладкую щеку. Миша обхватил его член рукой, помогая себе, и Дженсен приподнялся на локтях, чтобы видеть. Он смотрел, как ствол обхватывают губы Миши, слушал тяжёлое дыхание, и начал падать. — Я скоро, — предупредил он, сглотнув, и Миша замычал, зажмуриваясь крепче. Он не отстранился, лишь спустил руку на свой член, быстро заскользив по нему кулаком, и Дженсен как никогда пожалел, что не сможет этого представить себе. Не сможет в фантазиях вспомнить Мишу, его тело в отблесках фонарей с улицы, влажный звук, с которым его ладонь скользит по стволу. Но сейчас — сейчас у него есть губы Миши, его дыхание, зубы, изредка задевающие член, и от этого всё становится лишь острее, и его шелковистые волосы под рукой. Дженсен скользнул ладонью на щёку Миши, и тот, распахнув глаза, взглянул на него, подался вперёд и взял глубоко, сглотнул… Дженсен до боли сжал другую руку в кулак, вздрогнул всем телом, кончая Мише в рот, и без сил упал на кровать, глубоко дыша. Миша на локтях подобрался к нему повыше, не прекращая ласкать себя, и, прикрыв глаза, кончил. Его сперма попала на обмякший член Дженсена. Дженсен сдвинулся к стене, и Миша лёг рядом с ним, обняв за талию. Они молчали, лишь дыханием разрывая тишину, и Дженсен начал проваливаться в сон. Миша улёгся головой ему на грудь, царапая щетиной кожу, и Дженсен чувствовал каждый его вздох. Спустя несколько минут Миша завозился. — Мне уйти? — сонно пробормотал он, переворачиваясь к нему спиной. — Да нет… — Дженсен, обхватив его за талию, прижал ближе к себе. По телу раскатилась нега, расплавила до самых кончиков пальцев, и двигаться не хотелось. Не хотелось отпускать от себя тёплое тело, уютно прижавшееся к нему, так точно попадающее во все изгибы, словно созданное для того, чтобы лежать рядом с ним. Не хотелось засыпать и чувствовать присутствие кого-то чужого. Не хотелось бороться с кем-то, приходящим в сны и нарушающим их, в одиночку. Под утро Дженсен проснулся, почувствовав шевеление рядом, машинально напрягся, но тут же расслабился, снова проваливаясь в дрёму: Миша сел на кровати, невесомо прикоснулся к его щеке, погладив, и, чмокнув в уголок губ, неслышно оделся и выскользнул из комнаты. Дженсен лишь перевернулся на другой бок, продолжив спать до звонка будильника. …Днём Дэйв был особенно шумным. Дженсен не мог понять причину его радости, пока тот не сообщил, что завтра вечером их наконец-то выпустят в город, и Дженсен воспрянул духом. Но после этого Дэйв, резко смутившись, добавил, что, раз Дженсена не оповестили, то это означает, что ему выходить запрещено. — Может, они забыли? — Дженсен скрыл растерянность, хмыкнув, и постарался сразу же найти повод, чтобы уйти от Дэйва подальше. Впрочем, тот и сам чувствовал себя неловко — почти сразу подобрался и рванул с кухни, оставив Дженсена наедине со своей грязной посудой. Пару минут посидев, Дженсен тоже поднялся, собравшись на поиски Дэннил. Конечно же, он не думал, что девчонка ответственна за список тех счастливчиков, которых посчитали безопасным выпустить из-под колпака, но из всех здешних обитателей Дженсен выбрал её как наименьшее зло — задать вопрос Энди он бы не решился, опасаясь фонтана красноречия в ответ, а идти сразу к Моргану… Эта перспектива, пожалуй, была самой сомнительной. Решив начать поиски с комнаты Дэннил, Дженсен постучал в её дверь и приоткрыл, не дожидаясь разрешения. Дэннил и вправду нашлась у себя в комнате читающей какую-то книжку. Она вскинула на него взгляд, и Дженсен на секунду смешался. Он в очередной раз удивился: у него складывалось впечатление, что Харрис либо пропадает где-то за пределами Института, либо постоянно прячется у себя. Почему она такая нелюдимая?.. По ней ведь и не скажешь, что она интроверт… Он пришёл скандалить, но… Дэннил выглядела плохо. Под глазами у неё залегли тени, волосы потеряли блеск, и без боевого раскраса, который она именовала макияжем, девчонка выглядела потерянной и какой-то… несчастной. С ней что-то не так, осознал Дженсен, но Дэннил тут же встряхнула головой, отбросила книгу и поднялась с кровати. Джинсы туго обхватывали её ноги, красный свитер, наоборот, был ей явно велик и висел на изящной фигурке мешком, и Дженсен готов был поклясться, что впервые видит Дэннил не в юбке и не в платье. — В чём дело, Эклз? — резко спросила она, и он сбросил с себя задумчивость. — Завтра всех выпускают в город. Дэннил сунула ноги в балетки и поспешила на выход. Вытолкнув плечом Дженсена из комнаты, она пошла по коридору, и он направился за ней. — Всех, кроме тебя, — произнесла она, даже не оглянувшись. — Почему? — возмутился он. — Да стой ты! — он схватил Дэннил за плечо, заставляя посмотреть на себя, и она зло уставилась на него, словно вновь возвратив себе уверенность и привычное недовольство окружающими. — Да потому что ты самый опасный придурок из всех, кто здесь содержался, и ко всему прочему — закрытый, эмоционально нестабильный псих! — рявкнула она. — Энди то и дело сокрушается из-за того, что ты что-то скрываешь, и хочет накачать тебя какой-нибудь дрянью, чтобы развязать язык. — Врёшь, — сорвалось с губ. — Почему меня не выпускают из этого чёртового места? — Я уже сказала, — холодно ответила Дэннил и сбросила руку Дженсена со своего плеча. — Потому что ты мудак и тебя не любят. Дженсен, почти не задумываясь, взмахнул рукой, и в голове билось одно: нужно дать наглой девчонке пощёчину, чтобы знала своё место. Нервы не выдерживали. Харрис переступила все границы, вывалив на него за пару минут больше оскорблений, чем за месяц. Но, в последний миг опомнившись, Дженсен остановился, и его ладонь замерла в миллиметре от лица Дэннил. Переборов себя, он медленно опустил руку. Дэннил застыла на какое-то время, а потом резко двинула ему коленом по яйцам, и Дженсен согнулся, от боли задержав дыхание. — Стерва, — хрипло кинул он, а Дэннил прошипела в ответ: — Не смей ко мне прикасаться, дрянь. Тебе это просто так не спустят с рук, — и пошла прочь. Дженсен лишь проводил её взглядом, сжимая и разжимая кулаки от злости. Он почти возненавидел её в этот момент — и за её слова и подлый удар, и перенёс на неё клокотавшую в груди обиду, что его, и так запертого под куполом, лишили права покинуть Институт хоть на один день. Потом развернулся и спустился вниз, в спортзал, и долго бил грушу. Там его и нашёл Миша — подошёл со спины, провёл ладонью по напряжённым мышцам, прижался сзади, обнимая. — Я весь потный, — буркнул Дженсен. — Это должно меня как-то остановить? — мурлыкнул Миша и нарочито глубже втянул воздух, прокомментировал: — Пахнет самцом, который бьёт баб и не даёт никому спуску. — Уже знаешь? — с досадой спросил Дженсен, стягивая с костяшек защиту. — Да. Дэннил встретилась мне по пути. Сама налетела на меня, сама виновата в том, что мы столкнулись, а завопила как потерпевшая. Заявила, что я такой же, как мой парень-придурок, и добавила пару ласковых насчёт твоих моральных качеств. — Сама виновата. — Дженсен развернулся, пропустив мимо ушей информацию о том, что Харрис в курсе, что они встречаются, чуть отстранил Мишу и, задрав майку, протёр её концом лоб. — Нечего было оскорблять меня в каждом слове. Задрала уже, стерва. Только подумаешь, что она всё-таки нормальная — так опять двадцать пять. — Зря ты… — задумчиво ответил Миша и потянул его за руку. — Пошли, тебе всё равно надо в душ. Можем принять вместе. А Дэннил… она наверняка пыталась добиться того, чтобы тебе разрешили выйти. Она всегда за нас стоит горой. — Да ладно? — со скепсисом отозвался Дженсен, позволяя увести себя. Миша гладил его по спине, и футболка липла к коже. — Да. Так что, скорее всего, она сначала за излишнюю инициативу получила нагоняй от отца или от кого-то повыше, а тут ещё и ты с претензиями… вот она и взорвалась. — Сказала бы она об этом… — злость погасала, и Дженсен почти поверил в то, что всё так и было, как сказал Миша. Тогда… неловко получилось. Очень неловко. И, наверно, стоит извиниться. — Она не такой человек, Дженсен. Тебе купить чего-нибудь в городе?.. Они уже оказались перед комнатой Дженсена, и он, мотнув головой, затолкал Мишу в ванную и зашёл за ним следом. …На следующее утро его вызвали на четвёртый этаж. ______________________________________ 1. Вупар — один из демонологических созданий чувашской мифологии. В момент приступа у человека возникает ощущение чьего-то стороннего присутствия, удушения. Чтобы избавиться от приступа, считалось необходимым положить под подушку острый предмет. (с) Вики 2. Джанис имеет в виду изобретение радио: долго шли споры, кто же первый его создатель — Попов или Маркони, поскольку они представили свои работы практически в один и тот же год. 3. Спрингс цитирует Платона, диалог «Тимей».
