Море волнуется три

4 Море волнуется два

Дэннил, громко барабаня в дверь, разбудила Дженсена, и не прекращала стучать всё то время, пока он, продрав глаза, в спешке одевался и пытался одновременно почистить зубы и пригладить волосы. Она лишь один раз крикнула, что его ждут в кабинете номер сорок, и Дженсена словно подбросило с кровати. Он знал, что этот кабинет находится на четвёртом этаже, знал и то, что туда нет прохода. Лестница обрывалась на третьем этаже, и никто никогда не поднимался выше. Он спрашивал, что там, но никто из ребят так и не ответил, посмотрев на него так, словно Дженсен выдал какую-то глупость. Потом Миша однажды обронил, что там, скорее всего, ничего нет, а может быть, там склад. Он ни разу не слышал, чтобы наверху кто-то передвигался или шумел. А может быть, там и находился кто-то или что-то, что заставляло его ночами во сне нервничать и чувствовать давление на грудь, словно Дженсен — магнит, отталкивающийся от другого магнита. Эта догадка слегка воодушевила, но ненадолго: слишком мало уверенности было в том, что эти ощущения вызваны чем-то действительно существующим, а не его фантазией на фоне всех переживаний и взыгравшей мании преследования. Дженсен постарался скрыть волнение, посмотрел на себя в зеркало и решил, что ему это удалось. У него всегда неплохо получалось владеть лицом, держать себя в руках и не демонстрировать лишних эмоций — пришлось научиться за все эти годы, что он закрывался от людей, и чтобы сейчас догадаться о его бешено скачущих мыслях, нужно быть Джанис, не иначе. Он вышел из комнаты, мысленно поблагодарив провидение, что хоть сегодня не было изматывающих снов, и он смог нормально выспаться. Дэннил стояла, прислонившись к стене, уже лениво постукивая по двери ладонью, а не барабаня, как сначала, и, едва Дженсен появился рядом, сразу же зацокала каблучками, направившись вглубь коридора. — Доброе утро, — произнёс ей в спину Дженсен, но девушка ничего не ответила, демонстративно его игнорируя. Дженсена опять кольнула совесть за то, что он едва не ударил Харрис. И причин не верить Мише не было — наверняка Дэннил действительно пыталась выбить для него разрешение выйти в город, а он накричал на неё и почти дал пощёчину… Хорош приятель. На звание друга больше рассчитывать не приходится. — Данни, — снова подал голос Дженсен, чувствуя, как утопает в раскаянии, — послушай, я… — Не называй меня так, — огрызнулась она. — И иди на хрен, делать мне больше нечего, кроме как тебя слушать. Она спускалась по лестнице вниз, на первый этаж, и Дженсен подумал, что, может быть, ему показалось, и вызывают его не в сороковой кабинет, а в какой-нибудь другой… Тогда тайна четвёртого этажа так и останется нераскрытой. — Извини, — вздохнул он. — Дэннил, ну правда. Прости. Я был не в себе и погорячился. — Не у меня прощения надо просить, — мстительно произнесла Дэннил, круто повернувшись к нему. — И ты не погорячился, ты по жизни психопат. Дженсен смолчал. Может быть, и психопат. С такой жизнью кто угодно станет психопатом. Как же просто всё было бы, если б под машиной тогда погиб он, а не родители — тогда бы и у Маккензи жизнь сложилась куда лучше. Дэннил же снова повернулась к нему спиной и пошла в сторону служебных помещений. — Сдаешь меня на опыты? — попробовал пошутить Дженсен, но Дэннил лишь дёрнула плечом. Помолчав, она всё же обронила: — Ты сам себе нажил проблем. Я никому ни слова не сказала о том, что ты моральный урод. — Кроме Миши. — Я погорячилась, — язвительно передразнила его Дэннил и, остановившись перед очередной неприметной дверью, толкнула её и вошла внутрь тёмной комнаты. Дженсен проследовал за ней. Он оказался внутри небольшого помещения, единственным предметом обстановки в котором был лифт. — Круто, — оценил уровень конспирации Дженсен. — Хорошо спрятали. Дэннил, ничего ему не ответив, молча ткнула на кнопку вызова кабины. Она открылась, и девушка кивнула: — Запрыгивай. Кабинет найдёшь сам. Дженсен, сделав шаг по направлению к лифту, притормозил и спросил: — Ты меня простила? — А что, совесть заела? — ехидно отозвалась Дэннил. — Угу, — кивнул он. — Может быть. Вали уже. Чуть улыбнувшись, Дженсен зашёл в лифт. На одном из матово-серых боков были только три кнопки: минус второй этаж, первый и четвёртый. Двери неслышно закрылись, и кабина неторопливо поехала наверх. На душе поселилась лёгкость, и Дженсен подумал, что, похоже, они с Дэннил действительно подружились, раз она сейчас его так легко простила. И он ей поверил безоговорочно — она не доносила отцу на него. Пусть этого и не было заметно вчера, но сегодня Дженсен ясно ощутил — внутри из-за ссоры с Дэннил что-то ныло, поселилось чувство неправильности происходящего, а сейчас, едва девушка его простила, сразу же стало легче. Более того — он почувствовал интерес. Во-первых, он наконец-то увидит человека, руководящего всей деятельностью Института, и сможет составить о нём впечатление. Во-вторых… четвёртый этаж. Там точно что-то должно оказаться. Он обошел все коридоры этого здания, оглядел всю территорию Института, делая вид, что бегает или гуляет, и не знал ничего лишь о четвёртом этаже. А значит, как только его отпустят после сеанса нравоучений, можно пройтись, оглядеться, и только потом спуститься вниз… подёргать за дверные ручки. Попробовать почувствовать, не застучит ли сильнее сердце, не закружится ли голова от излучения, от чьего-то влияния. Кабина с мелодичным звоном остановилась, и двери разъехались в стороны. Дженсен осторожно вышел из лифта и огляделся, испытав разочарование. Всё то же самое… Точно такая же планировка, как и на остальных этажах, такие же стены и двери. Возможно, по разные стороны коридора находятся какие-то особенные кабинеты, но пока что ничего подобного не наблюдается… Вздохнув, Дженсен отправился искать сороковой кабинет. С каждым шагом им начинало овладевать беспокойство, и он, непроизвольно подрагивая, оглядывался. Дженсену казалось, что за ним кто-то следит, но в коридоре никого не было, и он списал это на обычное волнение. А если за ним и наблюдают — то только камеры, понатыканные на каждом углу. Это лишь подтверждало все догадки. Он вспомнил слова Дэннил о том, что она никому ничего не говорила. Значит, его вызвали, просмотрев видеозаписи с камер наблюдения, и он действительно только сам во всём виноват. Вряд ли они записывают звук, и он мог сколько угодно орать на Дэннил и покрывать её матом, и ему всё бы сошло с рук. Но раз уж замахнулся на неё… Дженсен криво усмехнулся. Нет. Не боится он. Он может ответить и за свои слова, и за свои действия. Единственное прощение, которое ему было необходимо, уже слетело с губ Дэннил, и он, если будет нужно, извинится ещё раз. К тому же она может сама постоять за себя, и её папаше нечего было вызывать его к себе с утра пораньше. Накрутив себя, Дженсен добрёл до нужного кабинета, коротко постучал и, не дожидаясь приглашения, вошёл. Он застыл, поражённый размерами помещения. Одной стены не было — вместо неё сверкали чистотой окна, и сероватый утренний свет освещал два шкафа с книгами по обе стороны комнаты. И как он только раньше, с улицы, не замечал блеска стёкол четвёртого этажа? Посередине находился стол, и Дженсен мельком подумал, что за ним, должно быть, неудобно писать: весь свет закрываешь своей спиной… он поднял взгляд от рук, сцепленных в замок и лежащих на столешнице, вверх, по тёмно-зеленому пиджаку, к жёсткому лицу. Он смотрел на полковника Харриса, совсем не похожего на лёгкую и изящную Дэннил. Он казался высеченным из камня, не дрогнет ни один мускул на лице, ни один волосок не торчит, на одежде — ни единой небрежной и не отглаженной складки. Акула. Капитан этого огромного судна, Института, — акула. Дженсену стало не по себе от тяжёлого взгляда, направленного на него. — Эклз, — наконец-то произнёс мужчина. Дженсен вздрогнул. Вспомнив, что он не в армии, он прошел и без приглашения сел напротив Харриса. — Полковник? — вопросительно произнёс Дженсен, хотя в представлении мужчина не нуждался. Он не мог быть никем другим. И, словно в подтверждение его мыслям, Харрис кивнул. Пауза затягивалась. — Так и будем молчать? — буркнул Дженсен. — Давайте уже, высказывайте всё, что хотели. Ударить, может, хотите? — В отличие от тебя, — Харрис прищурился, и Дженсен с удивлением понял, что узнаёт в этой игре мимикой Дэннил, — я не имею привычки бить людей. — А вы что, меня вызвали не затем, чтобы мстить за дочурку? Дженсен понимал, что нарывается, но ничего не мог с собой поделать. Он медленно закипал, его начинал раздражать этот почти неподвижный взгляд, грузная фигура. И затылок щекотало словно изнутри — есть, тут кто-то есть, что-то есть, нужно узнать, проверить. Он чувствовал, что Харрис чего-то ждёт, словно ищет повод, за который можно уцепиться и сделать так, чтобы Дженсен здесь оказался на правах заключённого, к которому можно применять пытки. Если только, конечно, общение с Энди уже не являлось пытками… — А ты бы на моём месте не защитил собственную дочь от недоростка-выскочки, решившего, что ему всё можно? — Харрис мрачно посмотрел на Дженсена, и спорить разом расхотелось. От шеи вниз по позвоночнику пробежали мурашки, и не разберёшь — то ли от пугающего взгляда Харриса, то ли от чьего-то дыхания, из-за кого-то, пожелавшего остаться невидимым и всё равно здесь присутствующего... чего-то, похожего на… излучение. Не увидишь — только почувствуешь. Или всё-таки… — Защитил бы, — нехотя согласился Дженсен. — Послушайте, я уже извинился перед Дэннил, и мы с ней всё обговорили. У нас всё в порядке. — У неё, — он подчеркнул это, — всё в порядке. Она сильная девочка. А у тебя большие проблемы, Эклз. Мы относимся к своим подопечным по-человечески, и ждём того же в ответ. Но ты сопротивлялся и демонстрировал полнейшее пренебрежение к нашей команде с самого начала, хамил, шастал везде… Ты думаешь, мы не замечаем? Дженсен застыл, словно превратившись в ледяную глыбу. И от каждого слова Харриса становилось ещё холоднее. Он понял, что действительно дал маху, чуть было не ударив Дэннил, и сейчас его наглость лишь усугубила положение. И они догадались, что он не просто так разгуливал по Институту… — Полагаю, — голос Харриса упал на полтона, — что мы были слишком добры к тебе. Что говорил твой школьный психолог, Эклз? — мужчина опустил глаза и придвинул к себе с краю стола папку. Дженсен сглотнул. Откуда он, чёрт побери, знает? Неужели поговорил с мисс Ринс? — Не помню, — стараясь сохранить лицо, ответил Дженсен, но сердце всё равно предательски заколотилось в грудной клетке. — Психопатоподобные состояния с раздражительностью, озлобленностью и грубостью, подавляемая агрессия… — Харрис словно зачитывал это, но папка была закрыта. — И невротическое заикание, верно? — Это редко случалось, — машинально открестился Дженсен, вспоминая, как мучительно было переживать попытки выговорить слово, как он методично избивал парней, попытавшихся над ним насмехаться. И как потом они все вместе его основательно помяли… Сколько там времени он провёл тогда в больнице? Месяц? — Пожар — это твоих рук дело. — Нет, — выплюнул Дженсен. Он ненавидел Харриса за то, что тот заставил вспоминать. За то, что в сознание потоком полилось то, что хотелось навсегда спрятать далеко-далеко, вытеснить, чтобы больше к этому никогда не возвращаться. Звенящая злость, пополам смешанная со стыдом и страхом, вспыхнувшими в душе так, словно ему было пятнадцать, почти заглушила перелив колокольчиков в затылке. — Это не было вопросом, — Харрис поднял на Дженсена взгляд, безошибочно угадывая его мысли и настроение. Не видел лишь одного — что кто-то здесь есть кроме них, кто-то слушает, внимательно следит… может быть, это человек? Похожий на Дженсена? — Сколько тебе было, когда ты сменил школу? Шестнадцать? И ты думал, что все бумаги сгорели вместе с кабинетом психолога? — Они сгорели. В голосе Дженсена проскользнуло сомнение, и он возненавидел уже и себя за это. Он словно заново переживал те мгновения, когда сидел дома и ждал, что за ним придут копы, когда проклинал себя за то, что решил сжечь кабинет, а не просто выкрасть папку со своим личным делом… Делом, в котором было записано о нём всё. Вся неприглядная правда о том, что ему недостает внимания, что у него депрессивный сдвиг настроения на фоне невротического расстройства… все эти глупые буквы, за которыми скрывалось лишь одно: он не готов ко взрослой жизни и не умеет контактировать с людьми. Он отбракован, он белое пятно во всех выборках. Ему стоило погибнуть ещё в детстве, спасти тем самым родных — лишь тогда бы из него вышел толк. Лишь если бы он отдал свою жизнь взамен на чью-то, исправил бы выломанную своими руками судьбу, вывихнутый сустав мироздания, тогда бы он был полезен. Можно ли исправить что-то теперь? Когда всё зашло так далеко? Едва ли… Можно искать смерти, но толку от неё уже не будет. Слишком поздно. Он — рыба, что не смогла выбраться на берег, когда все остальные обитатели океана учились вдыхать воздух и выживать на суше. Это всегда преследовало его, и сверстники хихикали, зная о том, что он должен в принудительном порядке посещать психолога. Дженсен невольно сжал кулаки. Если бы они только знали, каково это — жить и знать, что у тебя погибли родители по твоей вине. — Вся документация дублировалась, Эклз. И странно, что тебя взяли в армию. — Мне повезло, — сквозь зубы процедил Дженсен. Кто этот человек, чёрт побери, чтобы копаться в его прошлом? Какое его дело? — И повезло, что набор был сразу после того, как ты бросил колледж, и именно в твоем городе. — Я везучий. Воспоминания забились в голове как птицы, замахали крыльями, и каждое прикосновение маховых перьев к стенкам черепа отдавалось тянущей болью. Как огромные чёрные вороны, мысли начали клевать, до боли терзать, и Дженсен прикусил губу. Вспомнилось всё — и как он, думая, что сбежал от своих призраков и начал новую жизнь, поступил в новую школу. Как там всё стало ещё хуже, и у него не появилось ни одного друга. Как Маккензи пропадала целыми днями, а потом возвращалась с исцарапанными в кровь руками. Как умер дядя, и у них забрали дом. Как пришлось бросить колледж, чтобы пойти работать. Дженсен вспомнил свою растерянность, когда держал в руках газету и даже не мог предположить, кем пойти работать — он ничего не умел… И как ему удачно попалось на глаза объявление о призыве. Если бы он не пошёл контрактником, то им бы с Мак, наверно, пришлось идти на улицу. И как всё хорошо складывалось в армии — всё было поделено на чёрное и белое, никаких сложностей в отношениях с людьми… тот же Падалеки — с ним не было мучительных попыток объясниться, как со всеми подростковыми любовниками. Ему было достаточно предложить дружеский секс. …А если бы он не сказал, что уходит в армию через два месяца, Маккензи попыталась бы, наглотавшись таблеток, вскрыть вены? Дженсен на секунду прикрыл глаза, прогоняя от себя эту мысль. Может быть, он виноват не только в смерти родителей, но и в попытке суицида Маккензи. А может быть, это мироздание пытается нагнать своё, и он должен был изначально остаться совсем одиноким, одним во всём этом мире? Но сейчас, когда всё начало забываться, почему сейчас ему напомнили? Сейчас, когда он чувствует, что не одинок? Чувствует и рушит всё своими руками. Не может сдерживаться, огрызается, и повадки бульдога вырываются, всё портят. Сколько бы он ни прикидывался хорошим… Внутри он другой. Жестокий. Злой. Не способный на доброту. Всё, что он делал, все, кого он пытался спасти во время службы, никогда не покроют всю грязь его души. Всё, из чего он себя вылепил в попытке перестать чувствовать. Эти воспоминания, эта боль, эта вина… всё это душило. Возвращало в то время, когда он был готов наброситься на любого, кто рискнёт к нему подойти, и когда он страшился одной только мысли, что кто-то ткнёт в него пальцем и скажет, что он здесь лишний. Что он — изгой. Что у него даже родителей нет, только странная сестра. И сам он… странный. В армии можно было обо всём забыть, отдаться бою, подчиняться тем, кто кидал то в одну точку, то в другую, то что делать теперь? Теперь, когда он не только снова гражданский, но и когда о нём всё знают? Когда ему напомнили, кто он, что он, каким был до того, как начал пытаться залечить всё зло, что принёс? Похоронить воспоминания — плёвое дело. Даёшь себе установку. Выгоняешь из головы мысли о неприятных вещах. Запоминаешь только хорошее и надеешься, что кто-нибудь запомнит и тебя. Запечатываешь комнату со своими секретами. Только когда кто-то находит к ней ключ, все тайны обозлёнными осами вылетают наружу. Жалят тебя. Потому что ты виноват в их заключении. Создать нового себя — проще простого. Делать добрые дела. Помогать людям. Исправиться. Выудить из болота души всё хорошее, затолкать вглубь плохое. Он сделал это, он долго носил маску, и она прилипла к лицу. Но забыть, кем ты был, заставить себя перестать скалиться, — невозможно. Нельзя выключить ту часть себя, которая разрушила свою же собственную жизнь. Разрушила, когда он ещё даже не понимал этого… — Вспоминаешь? — проницательно спросил Харрис. — Правильно делаешь. Тебе ещё о многом предстоит вспомнить. — Что вы имеете в виду? — резко спросил Дженсен, выныривая из своих мыслей. Их, словно кровь с рук, смывало в водосток. — Теперь тебя будет наблюдать психиатр. Ты опасен для нас. «Для нас»… Дженсен понял, что Харрис прав. Он так и не стал частью того дружного коллектива, которым был Институт. Он не стал одним из тех, кого Миша называл своей семьёй. Он снова один, совершенно один. Один — и темнота вокруг. — Я могу идти? — Дженсен уставился в глаза Харрису. — Иди. Дженсен молча встал и вышел из кабинета прочь, пинком закрыв за собой дверь. Он окинул коридоры взглядом и, решив, что придет сюда позже, быстро зашагал к лифту. Внутри всё выло. …В свою комнату он влетел, хлопнув дверью, и с размаху упал спиной на мягко спружинившую кровать. Уставившись невидящим взглядом в потолок, Дженсен пытался перестать думать, но как назло вспоминал и школьного психолога, и чёртовых одноклассников. Как же было бы замечательно — по собственному желанию отключать мысли! Плавать себе в вакууме, пребывать словно в беспамятстве, и ничто бы не пошатнуло душевного спокойствия. Ничто бы не вспомнилось, ничто бы не ранило. Если бы человек только мог избавить себя от излишних размышлений и жалости к себе! Взять бы всё — и зашвырнуть далеко-далеко. Может быть, даже в космос, в чёрные дыры, чтобы никто и никогда не нашёл болезненных осколков твоего прошлого. Только так не бывает, и воспоминания, что заталкиваешь в себя поглубже, проступают на поверхность, всплывают весенними утопленниками, причиняя боль в двойном размере. Набирают силу, и распускаются на душе гнойниками, как болезнь, чьи симптомы долго глушил лекарствами, когда она в это время захватывала всё больше здоровых клеток, умерщвляя их. Психолог не помогал, одноклассники были врагами из полных семей. Дома тоже не становилось легче — Маккензи то огрызалась, то подходила и просила прощения, оправдываясь, что плохо себя контролирует — совсем как он сам сейчас. И почему он тогда не догадался поговорить с ней по душам, выяснить, в чём выражается это отсутствие контроля, что заставляет её озлоблено кричать? Он виноват и в этом тоже? Виноват. Виноват в том, что замкнулся в себе, смотрел на всех, как на врагов, и даже не мог догадаться, что с Маккензи что-то не так. Что она, может быть, смотрит на мир как он, только понимает, что проще избавиться от себя, чем от всех остальных. Дженсен не представлял, сколько бы ещё пролежал без единого движения, утопая всё глубже в трясине своего прошлого, если бы не раздался стук в дверь, и в комнату не просочился Миша. — Плохо? — без приветствия спросил он. Утром он сбежал ещё до прихода Дэннил, и Дженсен ощутил лёгкую досаду. Миша редко оставался с ним, и Дженсен не мог понять почему. Может быть, не так уж он и нужен Коллинзу?.. — С чего ты взял? — вяло отозвался Дженсен. — Просто Харрис на меня поорал и всё. Миша приблизился к нему, присел на кровать и взял ладонь Дженсена в свою руку. Легко коснувшись губами его костяшек, Миша признался: — Джанис сказала. — Она залезала в мою голову? — возмутился Дженсен. Он завозился, принимая сидячее положение, и нахмурился, приготовившись высказать всё, что думает о тех, кто суёт свой нос в чужие мысли. А ещё стало страшно — неужели она узнала обо всём, что проносилось у него перед глазами дрянной кинолентой?.. — Нет, — Миша снова провёл губами по ладони Дженсена. — Она просто сказала, что тебе не помешала бы сейчас поддержка. Вроде как от тебя громко, но она старается уйти от этого. Что случилось, Дженсен?.. Внимательные, ничуть не сонные, хотя Миша сегодня вскочил рано, глаза уставились Дженсену в лицо. Он какое-то время смотрел на Мишу, а потом, сдавшись, махнул рукой: — Так… напомнили о прошлом, которое я предпочёл бы забыть. — А я бы хотел помнить. Каким бы оно ни было, — пробормотал Миша. Дженсен вздрогнул. Миша столько раз говорил, что его не волнует, что было до Института, что он не жалеет… что там могут оказаться такие секреты, о которых лучше не знать. И ему можно было поверить, решить, что ему действительно наплевать. Но сейчас Дженсен резко понял — не отболело. Ещё не отболело. И Миша страдает от своей амнезии. Ему тоскливо из-за того, что нигде о нём нет упоминаний, словно он никогда и не существовал. — Знаешь… — осторожно начал Дженсен. — Если бы у тебя было такое отрочество, как у меня, ты бы тоже предпочел забыть. Ничего хорошего там не было. — А друзья? — Миша вздохнул, и на его губы легла печальная улыбка. О первой любви он благоразумно не упомянул, и Дженсен скрыл усмешку. Миша крепче стискивал ладонь Дженсена, явно не замечая этого, и, как бы ни пытался скрыть это, волновался. Возможно, даже злился. И Дженсен мог его понять — он был собой, помнил всё, что происходило с ним, и так расточительно хотел это всё забыть. А Миша отдал бы многое, лишь бы вспомнить. — У меня не было друзей. — Не может быть, — Миша недоверчиво нахмурился. — Друзей может быть мало, но не быть совсем… — Ни одного, — повторил Дженсен. — Были школьные приятели, с которыми я мог поговорить на переменах… Друзей — нет. Когда я был маленьким, дядя приглашал на мой день рождения моих одноклассников, а когда мне исполнилось десять лет, он предложил мне самому позвать кого-нибудь. Я не пригласил никого, и мы праздновали втроем — я, Маккензи и дядя Хью. Я не мог ни с кем сблизиться, потому что они все были другими. Счастливыми, жалкими, мелкими, слишком хорошими… какими угодно, но только не такими, какими нужно. Не найти ни одного сходного интереса. Даже музыка, книги, фильмы… Они загорались, жили чем-то, а я пропускал мимо себя. Гулял в основном и сидел в спортзале, чтобы суметь постоять за себя, когда в очередной раз кто-то сочтёт оригинальным пошутить про мои проблемы. Я… порочен. Я злой. Я желал смерти людям. Иногда специально нарывался, чтобы со мной вступили в драку, и бил в ответ, получая от этого удовольствие. — Армия, потому что?.. — Нет, — покачал головой Дженсен. — Как раз наоборот. Пришлось пойти туда, чтобы выручить денег, они сразу перечисляли сумму на счёт семьи контрактника. И там всё переменилось. Я видел смерть, видел ребят — таких же отчуждённых, сбежавших от чего-то. Понял, что был неправ, и мой долг перед этим миром никогда не будет искуплен. — Дженсен не сказал про то, что на его совести ещё и смерть близких людей, и неудачный суицид Маккензи. — Но даже там, — Дженсен невесело усмехнулся, — даже там я причинял боль. Одному человеку. Он относился ко мне слишком хорошо, а я… — Дженсен развёл руками. — Я был самим собой. Так что, — подытожил он, — друзей у меня не было. — Мне так жаль, Дженс… — Миша, разорвав зрительный контакт, подобрался поближе к Дженсену и, устроившись у него на коленях, обнял за талию. — А… родители? — Погибли, когда мне было шесть. — Дженс… — прошептал Миша. — Не знаю, про какого самого себя ты говоришь, но я знаю — ты, сейчас, со мной, ты настоящий. И ты совсем не тот человек, о котором рассказал. — Людям свойственно меняться. Понимать, что они идут не туда, и стараться стать лучше. Миша уткнулся холодным кончиком носа Дженсену за ухо, легонько коснулся его шеи губами. Дженсен обнял его в ответ — крепко, прижав ближе к себе, и спрятал лицо на плече Миши. Глаза защипало, когда он вслух произнёс то, чего никогда не говорил, — что у него не было ни одного друга. Он не рассказывал о том, что его родители погибли, даже психологу, стыдясь этого. И уж тем более он держал в себе то, какой он ублюдок. Человек, виноватый во всех грехах мира. Он рассказал — но легче не стало. Легче не становилось никогда. — Хочешь, я останусь? — тихо спросил Миша. — Нет, — Дженсен мотнул головой. Он вспомнил, что говорил Миша вначале, и спросил: — Вы же были все вместе, да? Собирались уходить в город? — Ага. Я и Джанис. Дэйв где-то у себя прихорашивается. Я правда не против остаться и побыть жилеткой, — Миша чуть отстранился и неуверенно улыбнулся. — Нет уж, обойдусь. Тем более что Харрис пообещал мне психиатра, вот и вывалю на него всё, — Дженсен усмехнулся. Он решил, что Мише всё равно станет известно о его новом враче, и лучше сказать ему самому, чем дождаться, пока он узнает сам… Возможность повторения ситуации в школе, когда его походы к психологу были главным поводом для насмешек, была минимальна, но сердце всё равно затрепетало — что, если ребята решат, что он псих?.. Психи — это же всегда так смешно… Спокойная и доброжелательная улыбка Миши даже не дрогнула, словно Дженсен не сказал ничего особенного. — Уверен? Дженсену потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что Миша спрашивает о том, действительно ли ему можно уйти, а не о том, правда ли Дженсен теперь будет посещать мозгоправа. — Абсолютно. Иди уже, а то кто нам купит смазку? Просить об этом Джанис не очень удобно, — Дженсен наконец-то смог улыбнуться в ответ, и Миша, заметив его лёгкую улыбку, просиял. — Я бы попросил Дэннил. Она бы купила какую-нибудь с запахом клубники… — …и подсыпала бы в неё стекловату, — фыркнул Дженсен. — Иди, я не буду плакать. Он шлёпнул Мишу по бедру, и тот неохотно слез с его коленей. Проходя мимо шкафа, Миша бесцеремонно открыл его и, глянув во внутреннее зеркало, пригладил волосы. — Хорош, хорош, — усмехнулся Дженсен. — Ты знаешь, — немного странным голосом произнёс Миша, продолжая смотреть на своё отражение. — Я порой думаю, что однажды просто забыл вовремя посмотреть в зеркало и потому забыл, как я выгляжу и кто я такой. И теперь смотрю на себя каждый день. Настроение, вернувшееся было в нормальное русло, сразу же упало вниз. Дженсен, спрыгнув с кровати, подошел к Мише и молча обнял его, прижавшись грудью к спине. Он посмотрел на их отражение и крепче стиснул руки на талии Миши, отстранённо подумав, что не так уж плохо они смотрятся вместе. И подходят друг другу — два калеки, один из которых мечтает забыть, а другой вспомнить… …Психиатр, которого Дженсен порой видел в коридорах, мучил его уже третий час. Он назвался Майклом Розенбаумом, не продемонстрировав ни малейшего интереса к их знакомству, и сразу же перешёл к тестам. В очередном эксперименте он протянул Дженсену телефонную трубку, сняв её с выглядящего древним аппарата у себя на столе. — Поговорите с человеком по телефону, Дженсен. — Может, номер хотя бы наберёте? — мрачно предложил Дженсен в ответ, нехотя прикладывая трубку к уху. В ней раздавались потрескивания. — Номер уже набран, — заверил его Майкл. Закатив глаза, Дженсен послушно начал дожидаться ответа, но в трубке молчали. — Почему вы не разговариваете? — поинтересовался Майкл. — Потому что ваша трубка молчит, — буркнул Дженсен. — Замечательно. Давайте сюда. Майкл забрал трубку, и Дженсен злорадно спросил: — Что, не сработал тест? — Вы его прошли, — равнодушно пожал плечами психиатр. — Хуже было бы, если б вы начали разговаривать. Тогда бы я узнал о галлюцинаторном синдроме… Дженсен стиснул зубы, с трудом сдержав проклятия. — Слушайте, может, хватит уже, а? Сначала вы со своими цифрами приставали, потом со словами, с цветами, теперь с трубкой этой… — Это стандартные тесты на внимание, память, интеллект, — скучающим тоном ответил Майкл. — Я должен их провести. — Не очень-то вы стараетесь меня к себе расположить, раз уж я ваш пациент, — окрысился Дженсен, утомлённый происходящим. — Вы не мой пациент. Поверьте, я это вижу с первого взгляда. — Тогда зачем эти тесты? — возмутился Дженсен, втайне возликовав, что Майкл не будет его лечить. — Отпустите меня, скажите Харрису, что я здоров, и попрощаемся навсегда. — Он хочет, чтобы вы ко мне ходили, — спокойно ответил Майкл и достал из ящика стола какие-то карточки. — Сосчитайте квадраты, Дженсен. Скрипнув зубами, Дженсен начал считать яркие фигуры. — Может быть, — он прервался, — вы просто напишете, что все тесты в порядке? И пойдете заниматься своими делами? — Сейчас единственное моё дело — это вы, Дженсен. Пожалуйста, продолжайте. Дженсен подумал, что с этого дня психиатр Майкл Розенбаум — его личный враг, и продолжил заниматься бесполезными подсчётами. К Майклу пришлось возвращаться и после обеда, и Дженсену вспомнился первый день в Институте, когда ему выдали стопку бумаги с тестами. Тогдашний опросник показался ему лёгким и очень быстрым по сравнению с бесконечными тестами Майкла, и Дженсен успел десять раз пожалеть, что поддался эмоциям и поругался с Дэннил. Он пробовал заполнять тесты наугад, но Майкл не давал ему мухлевать и заставлял всё делать заново. Тем более что большинство его методик требовали устных ответов, и Дженсен готов был взвыть от раздражения. Под конец психиатр поинтересовался, хорошо ли Дженсен спит, и он сквозь зубы кинул, что никогда и нигде не высыпался лучше, чем здесь. Майкл одарил его пристальным взглядом, заставив Дженсена занервничать, но потом отвёл глаза и что-то черкнул у себя в тетради. Когда Майкл наконец-то отпустил его, за окном уже был вечер, около восьми часов. Никто из ребят ещё не вернулся, и Дженсен с тяжелым вздохом признал, что завидует им. Ему бы тоже хотелось погулять по городу, посидеть в баре, увидеть, в конце концов, новые лица — здешние обитатели ему уже порядком надоели. Захватив из своей комнаты куртку, Дженсен вышел на улицу, с неудовольствием задрал голову и посмотрел на купол. Стеклянное блюдце раздражало с каждым днём всё больше, и Дженсен отвёл от него взгляд. Неужели обязательно держать их в закрытом пространстве? Неужели дело только в них пятерых? Он обошел Институт вокруг, разминая ноги, и, недолго думая, пробежал пару кругов по нешироким дорожкам. Он вернулся к себе запыхавшимся, убив целый час. Недолго думая, он переоделся и пошёл на первый этаж — к лифту. Оказавшись на четвёртом этаже уже второй раз за день, Дженсен направился в противоположную от кабинета Харриса сторону. Он искренне понадеялся, что полковник не наблюдает за ним двадцать четыре часа в сутки, и его несанкционированные прогулки останутся незамеченными. Что-то было здесь утром, и сейчас оно оставалось тут. Дженсен не допускал ни на минуту, что это разыгралась паранойя — он никогда подобным не страдал. А если бы у него были галлюцинации, то хоть один из тестов Майкла это бы показал. Вот только Дженсен был психически здоров, и если он чувствовал чужое присутствие, то значит, это было не просто так. Присутствие кого-то или чего-то. Оно должно быть здесь. …Дженсен спросил себя едва ли не впервые, остановившись как вкопанный спустя несколько шагов: кого он ищет и зачем? Что он скажет при встрече? Или он увидит какой-то особый агрегат, к которому наверняка приложил руку Энди? А может, там окажется упавший из космоса криптонит, который и губит его… Ответов на эти вопросы не было. Дженсен лишь знал, что должен найти то, что чувствует. То, что не даёт ему спать. Свет не горел, и Дженсен рассчитывал на то, что движение на камерах заметят не сразу. А в лучшем случае — на него никто не обратит внимания, решив, что это один из сотрудников. В том месте, где этажом ниже сбегала лестница, здесь была сплошная стена. Дженсен провёл по ней ладонью, чуть нахмурившись. Ему казалось, что где-то должна быть дверь, иначе этаж получался слишком узким… Он пошёл дальше, надеясь, что в конце коридора обнаружит хоть что-то, отдалённо похожее на проход. С каждым шагом сердцебиение гулко отдавалось в ушах — ту-тук, ту-тук, и Дженсен не сразу понял, что этот звук рождается не в его голове. Он замер, широко открыв глаза, и резко развернулся. Но перед ним никого не было. Звук, резонируя с его собственными ударами сердца, отскакивал от стен, обрушивался откуда-то сверху, и становился всё громче и громче. Дженсен упрямо пошёл вперёд, пытаясь справиться с накатившим страхом. Ему снился этот звук. Этот звук… и кто-то большой, чёрный, кто чувствует себя здесь хозяином… Ту-тук. Ту-тук. И чьи-то чужие звёзды, созвездия, небеса, чужое и огромное сознание, которое поглощает на раз. — Дженсен. Ту-тук… кто-то сильный и большой. Наблюдает. Ту-тук. — Дженсен! Испуганно оглянувшись, он так и не понял, откуда его зовут. Голос узнать не получалось, и внутри всё леденело от страха быть пойманным, но сердце так и продолжало биться в одном и том же ритме — ту-тук, ту-тук… Что-то со свистом рассекло воздух, и щёку словно лизнуло пламя. Резко дёрнувшись, Дженсен понял, что сидит на кровати. В комнате было светло, и он недоуменно завертел головой. Рядом с его кроватью на коленях сидел Миша, озабоченно заглядывая в лицо. — У тебя всё в порядке? — с сомнением поинтересовался он, касаясь кончиками пальцев лица Дженсена. — Ты весь мокрый… Дженсен провёл рукой по лбу. И правда — весь в поту… — Когда ты здесь появился? — хрипло спросил он. — Минут десять назад, — ответил Миша. — Ты что-то бормотал, и я попробовал тебя разбудить… зову — ты только дёргаешься… — Чёрт. Дженсен спустил с кровати ноги, снова оглядывая комнату. Потом опустил взгляд и посмотрел на себя — та одежда, в которую он переодевался после бега… получается, он никуда не пошёл, а просто лёг и заснул? И что ему приснилось? Будущее?.. Кошмар?.. Границы размыло — и не различишь. Буркнув «Я в душ», Дженсен, стараясь не смотреть на Мишу, быстро зашел в ванную и закрыл за собой дверь. Опершись ладонями о холодную раковину, он посмотрел на себя в зеркало. Оно бесстрастно отразило его лихорадочно блестящие глаза, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, и синяки под глазами. Значит, это всё приснилось… Дженсен зажмурился, пытаясь вспомнить все детали сна, но они, как назло, ускользали. Тогда получается, это был кошмар? Раз он не помнит? Но во сне ему было важно дойти до конца коридора. Узнать, что там. И звуки становились с каждым шагом громче. Как будто от этого зависело чьё-то будущее. Общее будущее. Дженсен встал под душ, резко отвернув кран холодной воды, и зажмурился, прикусив губу. Потом неторопливо сделал воду теплее, и с облегчением расслабился, греясь. Он постарался разложить мысли по полочкам, но это получалось не слишком хорошо. Во-первых, он видит сны сомнительного содержания. Навязчивое повторение сходных картинок и идентичных звуков. А значит, его не зря отправили к психиатру. Во-вторых, нельзя никому об этом говорить. Потому что это… странно. …Выйдя из душа, Дженсен уже почти полностью восстановил душевное равновесие, решив проигнорировать тот факт, что он не помнит, как лёг спать, забыв при этом запереть дверь. Миша развалился на его кровати, задремав, и Дженсен не стал его будить. Он взглянул на часы — шесть утра — и осторожно опустился рядом с Мишей. Кеды Коллинз уже снял, и Дженсен начал аккуратно расстегивать пояс на его джинсах, намереваясь раздеть, но Миша, резко открыв глаза, хитро уставился на него. — Что, собирался воспользоваться моей беспомощностью? — Все бы были такими беспомощными, — хмыкнул Дженсен и, уже не слишком осторожничая, вытряхнул Мишу из джинсов. Он собирался кинуть их на пол, но Миша остановил его: — Проверь карманы. Дженсен послушно запустил руку в карман и, нащупав тюбик, достал его. — С запахом клубники? — Дженсен приподнял бровь. — Не нравится клубничка? — весело спросил Миша и, выгнувшись, стянул с себя майку. — Надеюсь, под полотенцем у тебя ничего нет. — Ага. Дженсен, пихнув смазку под подушку, чтобы она никуда не укатилась, затерявшись в складках одеяла, сбросил с себя полотенце и, подавшись вперёд, прижался к Мише. Член скользнул по ткани нижнего белья Миши, и тот, улыбнувшись, толкнулся пахом вверх. Положил ладони на ягодицы Дженсена, потянул на себя, перекатился, подмяв под собой, дёрнулся по инерции в сторону — и, не удержав равновесия, рухнул на пол. Пискнул — Дженсен сверху придавил всем телом, упав следом. Дженсен засмеялся над неловким падением, сам не почувствовал ничего — приземление на Мишу вышло мягким. — Больно? — лизнул губы. — Терпимо, — прокряхтел в ответ Миша. Дженсен приподнялся было, чтобы вернуться на кровать, но Миша крепко вцепился в талию: — Нет. Хочу здесь. Миша скрестил ноги на бёдрах Дженсена, приподнялся на локтях, впиваясь губами в шею, и по телу прокатилась волна. Дженсен, обхватив его руками, прижал ближе, уткнулся носом за ухо, втянул воздух жадно — и в голове всё поплыло, как в самом плохом и душном сне, только вместо страха пришло натянутое напряжение, того глядишь лопнет. Повёл пахом, потёрся — захотелось быстрее, как можно быстрее, и Миша понял, подался навстречу, заелозил бёдрами нетерпеливо. Дженсен, отпустив его, торопливо спустил руку вниз, стянул с Миши туго обтягивающие, словно слишком маленькие по размеру, трусы. Быстро широко провёл языком по ладони и обхватил ещё мягкий член, и Миша распахнул глаза, облизал губы. — Так не терпится? — хрипло спросил он, и Дженсен кивнул. — Возьмёшь в рот? Всё тело словно током прошибло, и внизу живота запульсировало. Дыхание сбилось. Ни секунды больше не медля, Дженсен сел на колени между разведённых ног Миши, закинул его голени к себе на плечи, лизнул на пробу сначала головку, потом ствол, кончиком языка обвел вокруг основания по выбритому, немного колючему лобку, и приоткрыл губы. Член твердел от каждого медленного касания. Дженсен, обхватив его за основание рукой, неторопливо насаживался, привыкая, пробуя, вёл головкой по языку. В ушах звучало дыхание Миши, тяжёлое, громкое. Ладонь Миши легла на затылок, не подгоняя, просто касаясь. Дженсен не слишком-то хорошо умел сосать — но сейчас искренне пытался доставить удовольствие. Сжимал губы, помогал себе рукой. Глубоко не заглатывал — нечего и пытаться, рвотный рефлекс и так давал о себе знать то и дело. Но Мише нравилось: он, широко разведя ноги, шумно дышал, то хватал за плечи, то дёргал за волосы, и Дженсена это чертовски заводило. Он коснулся себя ладонью, хотел довести Мишу до оргазма, чтобы увидеть, как тот будет трястись от удовольствия, но Миша не позволил: отстранил, потянул за плечи вверх. — Я хочу… — сбивчиво начал он, дыша в губы. — Хочу тебя внутрь… Дженсен припал губами к его шее, выцеловывая, потянулся за смазкой на кровать. Он целовал тело Миши, не зная, можно ли коснуться губ, будет ли Мише приятен поцелуй после минета. Миша только извивался, подставляясь под ласки, крепче впивался пальцами в плечи, бока, спину. Он согнул ноги в коленях, развёл в стороны, принял в себя первый палец легко. Дженсен толкнулся в горячее и гладкое нутро, прижался виском к щеке Миши, внимательно прислушиваясь к его реакции, даже дыхание задержал — лишь бы не упустить малейшей смены настроения. Но Миша был полностью расслаблен — принимал, доверял. Вскоре Дженсен уже ласкал его изнутри, растягивал под себя — и Миша только чаще вдыхал воздух, которого уже не хватало в душной комнате. Дженсен, наконец-то решив, что уже достаточно подготовил Мишу, развёл его ноги, приставил головку к отверстию между ягодиц, взглянул в затуманенные желанием глаза Миши, прочитал в них согласие и толкнулся внутрь. Миша, прикрыв глаза, дёрнулся вверх, сминая губы Дженсена своими губами, и это сорвало последние тормоза — Дженсен вломился в него, вцепившись в бёдра, жадно, грубо впился поцелуем, уже не заботясь о Мишином согласии, выпил его вдох, выпил выдох, пожелал забрать себе всю бушующую страсть, но не смог — Мишиного желания было слишком много, не присвоить себе, лишь разделить. Узкий, обжигающий, гладкий, как шёлковый — Дженсен, закинув ноги Миши себе на плечи, вбивался внутрь, пока всё не поплыло перед глазами. Он обхватил член Миши, прижался к губам — не целуя, просто прижимаясь, — заскользил рукой быстро-быстро, чувствуя, как становится больно от стиснувших талию пальцев. Хорошо, так хорошо… Миша откинул голову назад, открыл рот в беззвучном крике, содрогнулся всем телом. Сжимаясь вокруг Дженсена, кончил, не позволив себе и звука проронить, только зажал рот кулаком. От ритмичных сокращений Дженсен сорвался за ним. Некоторое время они молча лежали. Потом Дженсен, опомнившись, вышел из Миши, приподнялся, потянул его за собой, заставляя перебраться на кровать. Дженсен лёг на спину, уложив Мишу на себя. — Всё болеть завтра будет, — пожаловался Миша, — все позвонки отбил о пол. — Прости, — Дженсен коснулся губами его скулы. — Можешь в отместку разложить меня под собой и объездить. — Обязательно. В сон уже не клонило; Дженсен завозился, спихивая с себя Мишу в сторону. — Пойдем ко мне? — пробормотал Миша. — Или тебе нужно куда-нибудь? — Даже если нужно, пусть сами меня ищут, — мстительно произнёс Дженсен и, свесив с кровати ноги, начал натягивать джинсы. В душ не хотелось, и он подумал, что они могли бы повторить у Миши, и у него же потом привести себя в порядок. Миша, похоже, решил то же самое. Он быстро оделся, подождал Дженсена и повёл его к себе. Дженсен редко бывал в комнате Миши. Каждый раз ему становилось неуютно от длительного пребывания в чужом доме, но сейчас этого дискомфорта почти не ощущалось. Может быть, от того, что они сблизились. Дженсен хотел бы думать, что причиной его спокойствия было то, что между ними не осталось секретов, но он знал, что это не так. В его голове по-прежнему прятались пугливые мысли о кошмарах, которые он не мог доверить никому, в памяти таились воспоминания, о которых он никогда не рассказал бы. Даже тому, кто кружил ему голову последние пару месяцев… Миша сразу направился к столу, разгребая на нём свободное место. Дженсен, приблизившись, с интересом скользнул взглядом по разбросанным вещам. Скомканные бумаги, книги, почтовые открытки из разных штатов. Миша, заметив его взгляд, пояснил, что это всё присылала Данни по его просьбе: ему нравилось коллекционировать картонки с фотографиями достопримечательностей. Но больше всего внимание Дженсена привлекло зеркало, висевшее напротив стола. По всему периметру его рамы были прикреплены фотографии, вырезки из журналов и распечатанные на цветном принтере рисунки с морем. Переливы голубого, зелёного и синего, белые барашки волн, где-то песок, где-то галька. На каких-то картинках не было и намека на берег, и глубины казались опасными — стоит оказаться в такой воде в шторм, и пойдешь ко дну. Может быть, Миша поменял картинки местами, а может, Дженсен просто никогда к ним не приглядывался, всегда заглядывая к Мише лишь на пару минут, но сейчас ему казалось, что он снова всё это видит впервые. Миша, ни слова не говоря, опустился за стол, за бёдра потянул Дженсена на себя, заставляя сесть на колени, и обнял за талию, дожидаясь, пока он рассмотрит всё, что хочет. Не отрывая взгляда от фотографий, Дженсен спросил: — Ты был когда-нибудь на море? — Может быть. Надеюсь, что я просто этого не помню, — весело ответил Миша, но Дженсен не уловил в его голосе ни капли искреннего веселья. Только напускное, искусственное, тщательно отполированное. Он невольно задумался, сколько же времени ушло у Миши, чтобы научиться мгновенно менять тон, скрывая за беззаботностью чёрную пропасть тоски и сожаления об утраченных годах. С трудом оторвавшись от созерцания волн, бьющих в края фотографий, Дженсен поинтересовался, вспомнив о том, зачем Миша позвал его к себе: — Что ты хотел показать? — Вот, — Миша, оставив одну руку на талии Дженсена, второй придвинул к нему газету. — Четырнадцатая страница. Его ладонь переместилась на бедро Дженсена, начав мягко его поглаживать, и это отвлекало. Газета оказалась таблоидом, «The Onion», который порой покупал дядя Хью. Дженсен же раньше его даже ни разу не листал. Он открыл нужную страницу, морщась от налезающих друг на друга и на текст картинок и заголовков, и поднял брови. Сверху страницы красовалась надпись огромными буквами «ЭТО СКРЫВАЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО», и среди колонок об отмывании денег и рассказов о походах прокуроров в публичные дома он увидел то, что привлекло Мишу. Пожелавший остаться неизвестным репортёр коротко описывал, как «далеко зашло государство, скрывая от простых людей важные вещи». Что по всей стране уже существуют особые организации, которые называются Институтами, и изучают в них самых настоящих мутантов. Пробежав по колонке взглядом, Дженсен хмыкнул, откинувшись спиной на Мишу. Тот незамедлительно притянул его ещё ближе, провёл ладонями по внутренней стороне бёдер и шепнул, лизнув ухо: — Что думаешь? — Думаю, что ты мне мешаешь думать, — пробормотал в ответ Дженсен. Миша гладил его по ширинке, и Дженсену меньше всего сейчас хотелось выдавать оценку журналистским качествам репортера. Но Миша явно ждал его слов, и Дженсен неохотно произнёс: — Бред. Не знаю, где этот парень услышал об Институте, но он ничего конкретного не написал. Если принять всерьёз его слова, то получится, что Данни — элитная проститутка для республиканцев, ты — идеальный преступник, не отражающийся в зеркалах и не записывающийся на камеры, Дэйв с Джанис — команда, запудривающая мозги директорам банков, а я — сам Господь Бог. И плевать, что я только иногда могу предсказать что-то, а не создать… — Классно было бы иметь парня-бога, — рассеянно хмыкнул Миша. Дженсен поднялся со стула и тут же сел обратно, развернувшись лицом к Мише. — Второй заход? — приподняв бровь, предложил он. — Спрашиваешь ещё, — фыркнул Миша, начав расстёгивать его ширинку. *** К вечеру вернулись все остальные. Миша рассказал, что эту газетёнку заметил Дэйв, когда они ехали в метро. Он нередко читал книги и журналы в руках других людей, порой даже не стесняясь попросить их не перелистывать ещё пару секунд. На этот раз он навис над какой-то тёткой и, заинтересовавшись статьёй, сразу же купил каждому по таблоиду, едва они вышли из вагона. Они сидели в баре, изучая написанное, и смеялись, будучи уверенными, что автор статьи просто пересмотрел «Людей Икс» и, случайно узнав что-то незначительное, тут же воплотил сюжет фильма в жизнь. Сделал своеобразное переложение. Дженсен узнал, что они почти всегда, выходя в город, проводили весь день вместе, словно что-то заставляло их держаться поближе друг к другу. Но, когда он спросил о Дэннил, Миша ответил, что она сразу же отделилась от них, озлобленно выдав что-то про их развлечения и пьянки для дебилов. — Хотя раньше всегда с нами сидела в баре — и ничего, — чуть обиженно поделился Миша. — Её ещё последней приходилось уводить и уговаривать перестать пить. А сегодня нашло что-то, блин, на неё. Они снова сидели в гостиной, и низкий столик был заставлен бутылками с пивом и закусками, которых не бывало на кухне Института: ребята принесли с собой здоровенные пакеты с провизией. Джанис обзавелась ещё одной татуировкой, на этот раз на лодыжке, и Дэйв, порываясь уже в который раз задрать её брючину и продемонстрировать всем покрасневшую кожу, увлечённо рассказывал об их походе в тату-салон, когда Миша уже сбежал обратно в Институт. Дженсен чуть улыбнулся, взглянув на Коллинза, сидящего напротив него, и Миша ответил ему лёгкой усмешкой, словно говоря: да, я пожертвовал своим временем в городе, чтобы поскорее вернуться к тебе. Дэйву, похоже, надоело рассказывать о том, что он пережил при виде бородатого мастера с татуировками даже на лице, и он, потребовав тишины, хотя все и так молчали, предоставив ему право трепаться сколько угодно, заявил: — Как насчёт того, чтобы обсудить эту газету? Кто-то ведь слил информацию про Институт. — Может, просто удачная догадка, — пожал плечами Миша. — К тому же там явно ошибка — говорится, что Институты по всей стране… — А может, они действительно по всей стране, — медленно предположил Дженсен. — Откуда мы знаем, что стеклянное блюдце только в Вашингтоне? — Блюдце? — недоуменно переспросил Дэйв, но его лицо тут же осветилось пониманием. — А, купол. Мы никогда не называли его по-другому. Дженсен прикусил язык. И вправду — никто ни разу здесь не называл купол блюдцем или тарелкой. И это название появилось в голове из кошмаров, когда кто-то приходил, чёрный и большой… чужой, не отсюда, душил одним присутствием. Голова тут же отозвалась ноющей болью в висках, и Дженсен заставил себя перестать об этом думать. А то услуги здешнего психиатра такими темпами уже не будут лишними. — Институт есть только один, — подала голос Джанис, и все взгляды мгновенно обратились к ней. Дженсен уже не в первый раз замечал, что она говорит как-то странно, словно язык ей не родной, но он точно знал, что она выросла в Америке. Иногда он думал, что, возможно, она постоянно молчит из-за какого-то речевого нарушения, и говорить просто стесняется. — Это не подлежит сомнению. И то, что о нём узнали… добром не кончится. — Кто-то слил информацию, — процедил Дэйв. — И, очевидно, кто-то из своих. Из тех, кто живёт здесь. Дженсен нахмурился. Если Институт действительно существует лишь в единственном экземпляре, в словах Дэйва есть свой резон. Но кому бы понадобилось рассказывать о том, что здесь происходит? Точно не тем, кто занимает начальственные посты. Учёным это ни к чему, Харрису и приближенным к нему — тем более. Охрана? Повара? Уборщики? Кто мог это сделать? Кто-то, кому не нравится происходящее, кто недоволен своей жизнью под куполом, кто несчастен… — Это мог быть кто-то из нас, — невольно признал Дженсен. — Кто-то, кому осточертело пребывание здесь. — Например, ты, — усмехнулся Дэйв. — Да, — согласился Дженсен. — Или, что более очевидно, Миша. — Я-то с чего? — возмутился Коллинз. — Мне всё нравится. Почему не Дэйв, не Джанис и не Данни? — Меня здесь всё устраивает, и я здесь почти с самого начала, — оскалился Дэйв. — Джанис сюда пришла своими ножками и всегда была доброжелательна. У Дэннил здесь всем заправляет папочка, и она не ограничена в своих перемещениях. — А я никуда не выходил и не имел возможности кому-то рассказать о нас. Да и появился позже всех, — усмехнулся Дженсен. — Так что… — Вы все придурки, — выпалил Миша. — Вы реально что ли на меня думаете? Я-то чем могу быть недовольным? — В тебе много боли, — Джанис внимательно взглянула на него. Дженсен почувствовал себя неуютно. Он вовсе не хотел, чтобы кто-то заговорил о том, что чувствует Миша… А Джанис продолжила: — И ты не даёшь ей выхода. Она могла трансформироваться в… — Прекрати копаться у меня в голове, — резко оборвал её Миша. Он обвёл всех взглядом и остановился на Дженсене. — Спасибо за доверие. — Это просто предположение, — запротестовал Дженсен. — Мы не думаем, что ты мог бы… — А я думаю, — радостно перебил Дэйв. — Козёл отпущения найден, и теперь осталось только попросить охрану проверить тебя получше. Миша, поджав губы, напрягся, и Дженсену показалось, что он сейчас подскочит с места и бросится на Дэйва. И, может быть, так бы и произошло, но Джанис, тихо вскрикнув, схватилась за голову, сжав виски. — Что такое? — Миша мгновенно кинулся к ней, опустившись на колени перед её креслом. Дженсен, переглянувшись с Дэйвом, кивнул ему, без слов говоря, что в случае чего побежит за врачом. Но Джанис, сделав глубокий вдох, подняла на них глаза. — Дэннил. Ей очень плохо. В голове от неё громко, — пожаловалась она. — Ей… нужна помощь. — Где она? — Дженсен вмиг оказался на ногах, и лишь спустя несколько мгновений понял, что единственный поднялся, готовый бежать. Все остальные смотрели на него, не сделав ни единого движения. — Вы не пойдете? — прищурившись, с недоумением спросил он. Все дружно замотали головами. — Я не понимаю, — чуть раздраженно продолжил он, — вы ведь называете себя её друзьями. — Дэннил не хочет никого видеть в минуты слабости, — мягко возразила ему Джанис. — И что, вы из-за этого не хотите ей помочь? — изумился Дженсен, глянув на Дэйва и Мишу. Коллинз отвёл от него взгляд, делая вид, что сейчас его интересует только состояние Джанис. Дэйв пожал плечами, а Джанис, уставившись на него немигающим взглядом, твёрдо произнесла: — Иди. Нам она не будет рада. Махнув на них рукой, Дженсен выбежал из гостиной. В голове бились мысли, пока он быстрым шагом шёл к комнате Дэннил. Что с ней случилось? Она ранена? Когда она вернулась из города? Что, если её кто-то обидел? Или отец отругал её за то, что она заступалась за него, Дженсена? И это самое логичное — что он стал причиной её расстройства… Оказавшись перед её комнатой, Дженсен, запыхавшись, забарабанил в дверь. Он мельком прикинул, сколько сейчас было времени, и по его расчетам выходило, что стрелки уже подбирались к полуночи. Дэннил не открывала, и Дженсен, стукнув по двери ногой, крикнул: — Данни, открой! Дан! — Чего тебе? — донёсся её голос, и Дженсену показалось, что Дэннил только что плакала. — Что случилось? — он прислонился к косяку, чуть понизив голос. — Открой, пожалуйста. Данни! Дверь чуть приоткрылась, и Дженсен сразу же дёрнул её за ручку на себя. — Что ты себе… — Что с тобой? — Дженсен не дал ей ничего сказать, тут же оказываясь внутри комнаты и захлопывая за собой дверь. Дэннил зло смотрела на него, и Дженсен понял, что она действительно плакала: по лицу растеклись чёрными ручейками тушь и подводка. Харрис выглядела плохо, и вместо привычной аккуратной одежды на ней были простые джинсы и растянутая майка. Она волком смотрела на Дженсена, даже сейчас не желая признавать, что ей нужна поддержка. Что могло заставить плакать девушку, которая во всех ситуациях сразу атаковала и злилась, вмиг собирая все силы в кулак? — Уходи. — Не уйду, — отрезал Дженсен, — пока не узнаю, что произошло. Я могу помочь тебе, Дан, если ты… — Помочь? — Дэннил вдруг истерически рассмеялась. — Спасибо, уже помог! Дженсен похолодел. Видимо, он всё-таки виноват… — Все помогли, — взвизгнула Дэннил и, словно потеряв к нему интерес, сомнамбулой пошла в ванную. Дженсен последовал за ней, ничего не понимая. Дэннил зашла в ванную и сползла по стене, плюхнувшись на пол. Непонимающе посмотрел на неё, Дженсен окинул взглядом ванную и увидел, что стало причиной истерики девушки. — Ты делала тесты на беременность? — с недоверием спросил он, опустившись рядом с Дэннил на корточки. На полу валялись две пустые коробочки из-под тестовых полосок. Он нерешительно потянулся к одной из них, зачем-то читая инструкцию на упаковке. Всё вокруг резко показалось нереальным, как будто он отключился и теперь бредил, состояние Дэннил оглушило его, сделав голову пустой, как от крепкого удара чьего-то кулака. Дэннил зарыдала, и Дженсен весь сжался. Ему было почти физически больно от её слёз. Он не мог смотреть на плачущих девушек, особенно если их рыдания были такими громкими, как у Дэннил. Она, обняв себя за плечи, тряслась, выла в голос, и по её лицу градом катились слёзы. Не зная, что делать и как её успокоить, Дженсен прижал Дэннил за плечи к себе. Он уткнулся губами в её вкусно пахнущие духами и ещё чем-то тонким, цветочным, почти неуловимым, волосы, крепко обнял её, и они провели несколько растянувшихся в вечность минут, раскачиваясь из стороны в сторону, пока Дэннил не затихла. Едва её отпустило, она тут же оттолкнула Дженсена, зло посмотрев на него, но он не обратил никакого внимания на её озверевший вид. То, что она позволила себе быть слабой, не отвращало его. Он не разочаруется в Дэннил, однажды увидев её плачущей, даже не вспомнит этот эпизод — а ведь она, скорее всего, именно этого и боялась… Собравшись с духом, Дженсен прошептал: — Данни…. Кто отец? — Кто-то из вас, ублюдков! — выкрикнула она и тут же спрятала лицо в ладонях, снова заплакав — на этот раз совсем безнадежно и тихо, заскулила брошенной под дождём собакой, и Дженсена с головой накрыло жалостью. Он испытал смешанное чувство — и облегчение, что он, возможно, непричастен к этому, и что-то ещё, странное, словно в сердце поселилась лёгкая обида из-за того, что Дэннил, переспав с ним, мгновенно нашла кого-то другого. Она истолковала его молчание по-своему, подняла голову и ухмыльнулась сквозь слёзы. — Можешь не подсчитывать, когда мы переспали, ты тут ни при чем. Спи спокойно. …Дженсен провёл с ней полночи. Дэннил то плакала, то кричала на него, требуя, чтобы он немедленно ушёл. Дженсен оставался, отчего-то ощущая себя так, словно затерялся в Бермудском треугольнике. Он насильно притягивал Дэннил к себе, обнимал и гладил по спине. Дэннил каждый раз обмякала, прижимаясь к нему, и ненадолго успокаивалась. Потом всё начиналось по новой, и Дженсен начал задумываться о том, что этот шторм не удастся погасить без медикаментов. Но ещё спустя какое-то время он заставил Дэннил принять ванну, вылив в воду добрую половину пузырьков с какими-то аромамаслами, которые он нашёл в шкафчиках, и сел около двери, внимательно прислушиваясь. Дэннил то всхлипывала, то что-то бормотала, но Дженсена успокаивало то, что она не замолкает. Он с нервным смешком подумал, что Дэннил могла бы попытаться утопиться с горя, но она появилась на пороге ванной спустя полчаса, замотавшись в полотенце, тут же упавшее с её плеч. Отводя глаза, Дженсен вернул полотенце на место. После того, как они переспали, глупо стесняться смотреть на её тело, но всё казалось невероятно далёким, и Дженсен старался вести себя так, словно они друзья безо всяких историй в прошлом. Он с трудом довёл её до кровати, игнорируя попытки Дэннил затащить его в постель вместе с ней, и укрыл её одеялом. Потом, взяв с неё обещание, что она не сбежит и не закроется, быстро сходил на кухню и принёс ей горячего чаю. Он не представлял, что можно есть и пить беременным, и пожалел, что не может забрать из гостиной алкоголь — его-то девчонке точно нельзя, но зато она бы, наверно, успокоилась… Убедившись, что Дэннил, измученная слезами, заснула, Дженсен коснулся губами её лба и тихонько ушёл, посчитав, что она не обрадуется, обнаружив его наутро в своей комнате. Оказавшись в коридоре, он глубоко вздохнул, запустив пальцы в волосы. Потерев глаза, Дженсен ощутил смертельную усталость, словно он занимался тяжёлым физическим трудом, и понял, что Дэннил полностью его вымотала и высосала. Он чуть усмехнулся, вспомнив, как она пыталась раскрутить его на секс, и порадовался, что устал до такой степени, что тело отказалось реагировать на её прикосновения. А может, она даже не смогла воспользоваться дурманящими чарами из-за своего состояния?.. Радость от собственной стойкости тут же испарилась, и Дженсен побрёл к своей комнате. Он затормозил возле двери Миши, понадеявшись, что Коллинз будет рад его видеть даже среди ночи, но, толкнувшись, с удивлением понял, что комната заперта. Потоптавшись на месте, он постучал и прислушался. За дверью раздались шаги, и Миша выглянул. Его заспанный вид вызвал лёгкий укол совести. — Чего тебе, Эклз? — пробурчал Миша. — Я сплю уже. — Даже не предложишь присоединиться к тебе? — заискивающе улыбнулся Дженсен, но уголки губ тут же опустились, едва он наткнулся на мрачный взгляд Коллинза. — У себя спи. Я же о вас сливаю информацию газетчиками, — он начал закрывать дверь, но Дженсен уцепился за неё, не позволяя ему этого сделать. — Миш, подожди! Это же в шутку было, мозговой штурм, и… — С другими шути, — язвительно фыркнул Коллинз, с обидой посмотрев на Дженсена. — Я бы никогда о тебе подобного не сказал. Он резко дёрнул дверь на себя, больно прищемив Дженсену пальцы. Снова приоткрыв её, он отцепил руку Дженсена, уже и не собиравшегося упираться, и окончательно закрылся. Щёлкнул замок. Дженсен тупо смотрел на его дверь ещё пару секунд и, сжав челюсти, пошёл к себе. Вот и ещё один разновес на чаше его весов. Не такой огромный, как рядом стоящие гири, но добавляет точности грузу. …Дженсен, запрокинув голову, посмотрел в небо. Оно такое тёмное и низкое, что кажется, что сейчас упадёт. И пусть бы падало, какая теперь разница? На душе так тяжело, что проще всего было бы закрыть глаза и никогда не открывать. Больше никогда. Избавить мир от себя, избавиться от ответственности. Рука ныла — наверно, сам приложился о стену, сейчас и не вспомнить. Вот только ушиб это банальный, даже не перелом. Он снова вышел из огня целым. Страдали другие. Но это такая мелочь по сравнению… Сон неспокойный от духоты, и Дженсен, приоткрыв глаза, заставил себя снова заснуть, чтобы посмотреть, что будет дальше. Недавно ведь только задремал, чёртова бессонница… надо провалиться в сон — и всё-таки получается. Но кусок повествования уже потерян. Небо тёмное и низкое. Ни единой звезды. Он перевёл взгляд на угольные дыры окон Института. Где-то стекло осталось, где-то рамы ощерились неровными зубьями. Звуки доносятся как будто сквозь подушку, как будто сквозь стеклянное блюдце… Похоже, он оглушён, в ушах звенит, а зрение смазывается. Может быть, из-за застывших в глазах слёз. Дженсен сглотнул, мотнув головой, огляделся, но ничего не заметил. Всё поглотила тьма. Он открыл глаза. Часы возле кровати показывали пять утра, за окном ещё было темно, и Дженсен снова опустил голову на подушку. Он пришел от Дэннил два часа назад, может, меньше. И было такое ощущение, что заснул пять минут назад, а до этого ворочался, от свинцовой усталости не получалось даже отключиться. Одно тупое изматывающее бодрствование. Сон был коротким, смазанным, а в черепной коробке как будто кто-то в футбол играл — боль мячом металась туда-сюда, слышался гул, а во всём теле поселилась такая разбитость, что вряд ли он сегодня вообще сможет встать с кровати. …Он уходит, не таясь, проходит через парадный вход. Дубовые двери распахивает широко, ветер ударяет ему в лицо, но он не пошатнётся. Твёрдо стоит на земле, хотя сам с ней едва ли связан. Большой и чёрный. Почти уже знакомый. Сотканный из чёрных дыр, из созвездий, в каждом глазу по люцерне, а в сердце — вакуум. Что-то случилось с ним много лет назад, и он так и не поправился. Мо-на-да — трубит ветер в ушах. Сердце гулко отзывается в унисон шагам — ту-тук, ту-тук. Только в этот раз всё масштабнее. Чужое дыхание звучит в ушах, пульс бьётся где-то в височной доле, и, стоит сосредоточиться, как можно разделить спутанные ниточки. Распутать разноцветный клубок. Цвета чувствуются интуитивно — а в действительности лежат одним чёрным небрежным комком. Ту-тук, вдох-выдох — Дженсен отдельно чувствует каждого из них. Джанис — бьётся, закручивается вихрем, но не разорвёшь, крепкая. Дэйв — колотится, колется, шатается — не определился, что-то тревожит. Дэннил — спутанная, сразу и не развяжешь все узлы, что она сама навязала, запутаешься и ещё долго не сможешь с себя сбросить. Они все перед ним, разные, но он знает, что они чем-то связаны между собой. Что-то есть. Он уходит, и нити гаснут одна за другой. Как будто выключается свет, из каждой нити уходит что-то важное. Пока не остаётся одна-единственная связь, не очень прочная, уже старая… Дженсен пытается понять, к чему она ведёт, и видит свою спину. Он сам. Эта нить — он сам, Дженсен. Всё погасает, истлевает, когда перед ним открываются двери, поднимается вверх прозрачное, пропуская, и он уходит. Он недоволен тем, что за ним наблюдают, давит на газ. Звуки отрезает стеклом, и из сна вышвыривает. Боль прошивает, словно коленями проехался по асфальту, содрав кожу. Дженсен резко проснулся, с хрипом вдохнув. Он быстро коснулся коленей, но под пальцами была лишь кожа, никаких царапин. А каким реальным казалось ощущение… Кажется, он однажды навернулся с велосипеда, неудачно покрасовавшись перед Маккензи, и боль была точно такой же. Вот только откуда он это так точно помнил?.. Было ли это воспоминание раньше в его голове? Часы теперь уже показывали семь утра, и Дженсен, рывком поднявшись с постели, пошёл в душ. Не хватало только сейчас увидеть ещё один сон. Когда он в последний раз спал здесь хотя бы восемь часов подряд?.. И не вспомнить. Разве что в первую неделю, как сюда приехал. А теперь то ерунда мерещилась всякая, то бессонница. Тяжело. Без сна — невыносимо. Голова болела, по всему телу разливалась слабость, и он чувствовал себя больным. Свет резал глаза, и Дженсен, прислонившись горящим лбом к холодному кафелю, опустил веки. Включил горячую воду, ударившую в спину. Мысли расплетались, как нитки, разбегались, и их никак не удавалось собрать в одно полотно. Дженсен не мог понять, был ли его сон кошмаром. Сначала ему показалось, что ему снится что-то осознанное, важное, но, проснувшись, он сбил себе весь настрой. И снова этот… большой и чёрный. Неизвестный. Но во сне он казался знакомым, словно их встречи с каждым повторением становились всё более дружескими. Дженсену стало дурно. К чёрту таких друзей… Он торопливо выключил воду, выбрался из ванной и застыл перед зеркалом. А может, если он не будет смотреть на себя каждый день, то тоже всё забудет? Всё, что было раньше, всё, что снилось, а самое главное — себя? Он вздрогнул, вспомнив, чем закончилась вчерашняя встреча с Мишей, и, прикусив губу, нахмурился, уставился на своё отражение. Ну, чем он его обидел? Сказав, что Миша мог бы сдать их всех? Но это было в шутку. Или тем, что поддержал Дэйва? Миша ведь его не любит… Или Миша приревновал его к Дэннил? Дэннил… Дженсен тяжело вздохнул и пошёл одеваться. Сегодня ему надо будет её увидеть, чтобы понять, как вести себя. Чтобы помочь. …Спать уже не хотелось, но Институт ещё не проснулся — в коридорах царила тишина, люди завозятся в своих кроватях только спустя час. Дженсен, недолго думая, решил довести начатое до конца: он выскользнул из комнаты и тихо пошёл на первый этаж, к комнате с лифтом. Пусть даже ему и приснилось в прошлый раз всё, но на этот он был точно уверен: ему не мерещится происходящее. Может быть, в прошлый раз он действительно приблизился к чему-то этакому — вот и спутал реальность со сном. Значит, сейчас нужно сохранять рассудок, трезво держаться до самого конца, усилием воли заставлять постоянно спрашивать себя: не снится ли мне это? Дженсен подошёл к нужной двери, дёрнул за ручку, но она не поддалась. Заперто. Нахмурившись, Дженсен оглянулся. О том, что за ним следят камеры, он предпочёл не думать — положился на удачу. Он припомнил, что сегодня днём должен дежурить Том, а он вроде бы неплохой парень… Дженсен опустился на одно колено, разглядывая замок. Не слишком надёжный. Снова поднявшись на ноги, Дженсен, взявшись за ручку, потянул дверь вверх, а когда она чуть приподнялась, дёрнул ручку на себя — и замок, щёлкнув, поддался, механизм выскочил, пропуская Дженсен внутрь. Он неплотно прикрыл дверь и поспешил к лифту. Оказавшись на четвёртом этаже, Дженсен огляделся по сторонам. Он пошёл в ту сторону, по которой бродил во сне. В голове не стучал пульс, сердце не заходилось в бешеном темпе, а на грудь не давило чужой силой — и Дженсен воодушевился, решив, что его уверенность в себе даёт результат. Дверей было мало, все они находились на большом расстоянии друг от друга, а кончался коридор дверьми двойными. Замерев, Дженсен прислушался, приложив ухо к ним. Не поймёшь, есть кто или нет. Прижавшись к двери, Дженсен приоткрыл одну створку, и та легко поддалась. Припав к щели, Дженсен жадно посмотрел в комнату. Никого. Он, осмелев, открыл дверь шире, просунул голову в комнату. Большая, светлая. Пустая. Разочарованно прикрыв дверь, Дженсен пошёл обратно. Время наверняка заканчивалось, скоро все завозятся, зашумят, и ему лучше встретить этот момент где-нибудь в разрешённом к посещению месте… Пойдя обратно к лифту, Дженсен дёргал за ручки других дверей, но они были заперты. Разочарование грызло всё сильнее: он рассчитывал встретить здесь что-то сверхъестественное, а оказалось, четвёртый этаж был закрыт лишь для того, чтобы никто не мешался под ногами начальству. А причина всем этим кошмарам и нервозности — сам Дженсен и его дурная голова. Как и всегда — виноват во всём только он. Кто бы сомневался… День пошёл наперекосяк с самого утра, за неудачей в поисках чего-то существенного на четвёртом этаже последовали следующие промахи. Дженсен успел только лишь потоптаться возле двери Дэннил, прислушиваясь к происходящему за ней, и выпить кофе, как его выловил Энди. Уверяя, что кашель Дженсена раздаётся на весь Институт, он потащил его к себе в кабинет, посмотрел горло и померил температуру, выбив признание в том, что Дженсен с утра чувствовал слабость и лёгкую ломоту во всём теле. Дженсен огрызался, но не мог не признать: горло и впрямь слегка саднило после пробуждения, а кашель начался ещё спустя час, когда он стоял возле двери Дэннил и старательно душил его, чтобы ненароком её не разбудить. Всё закончилось тем, что Энди, не дав ему взять даже минимум вещей, загнал Дженсена в лазарет, и его окружили белые стены, разбавленные только одним огромным телевизором на одной из них. Окон в комнате не предусматривалось, и Дженсен загрустил, почувствовав себя в тюремной камере. Телевизор, который Дженсен не включал в последние несколько лет, посмотреть не удалось: Дженсен сразу провалился в сон после таблеток Энди. Ему ничего не снилось, но он то и дело выныривал, заторможено вспоминая, где находится, и снова засыпал. Температура подскочила до тридцати восьми, не меньше, но Энди почему-то не собирался её сбивать. Дженсен чувствовал себя не только разбитым, но и неудачником: его заперли именно тогда, когда ему было особенно важно оставаться на свободе. Он думал о Дэннил, ворочаясь на раскалённых простынях, и напряжённо высчитывал, когда именно они переспали. Выходило, что ребёнок не его. Слишком много времени прошло, Дэннил бы должна была спохватиться раньше… Он попытался представить, что почувствовал бы, будь у него перспектива через девять месяцев оказаться отцом. В голове было пусто, сердце не пропускало удар, и Дженсен решил, что такое представить проблематично. Тогда он переключился на мысли о Мише, и в душе забрезжила надежда, что Коллинз, узнав, что Дженсен находится при смерти, успокоится и простит его. Но Миша не пришёл ни после завтрака, ни к обеду, и Дженсен успокоил себя тем, что его просто не пускают к нему, боясь, что он тоже заразится. Вопреки его мыслям, в палате ближе к ужину появилась Джанис, принеся несколько книг. Она, взяв стул, села рядом с Дженсеном и предложила ему почитать вслух, но он гордо отказался, хотя и пожалел об этом почти сразу же: светобоязнь, сопровождавшая болезнь, не позволила бы прочитать ему самостоятельно и десятка страниц, а спать уже основательно надоело. От нечего делать он принялся разглядывать Джанис. Пару дней назад он опрометчиво заметил, что корни её волос уже значительно отрасли, и нужно бы сделать корректировку. Он тогда заслужил лишь мрачный нечитаемый взгляд, но Джанис к нему всё же прислушалась. Она сняла дреды — то ли сегодня, то ли вчерашней ночью. Длинные канеколоновые косы исчезли. Свои волосы у Джанис были короткими, едва доставали до плеч, колыхались светло-русой волной, когда она встряхивала головой, убирая мешающие пряди с лица. — Если ты хочешь спросить о Мише, — начала Джанис, — то он до сих пор немного обижен. Дженсен дёрнул плечом, но ничего не сказал. Он начал злиться, понимая, что виной этому температура и плохое самочувствие, но ничего не мог с собой поделать. Подумав, что больному человеку позволяется быть немного придурком, он решил попозже обматерить совсем съехавшего с катушек Мишу всеми известными нехорошими словами. — Как Дэннил? — спросил он вместо того, чтобы возмутиться поведению Коллинза. Джанис странно глянула на него. — Это стоило бы спросить у тебя. Она не выходила из комнаты. — Навести её, — попросил Дженсен, и уже хотел продолжить говорить, но дверь палаты распахнулась, и в неё влетел Дэйв. Плюхнувшись на кровать Дженсена, он объявил: — Нам всем провели вакцинацию. Ты неудачник, если заболел, даже не выходя в город, — и показал язык. — Придурок, — фыркнул Дженсен. — Что с Дэннил вчера было? — Дэйв через одеяло хлопнул его по бедру и подмигнул. — Ничего, — сухо ответил Дженсен. — Если она захочет, то скажет сама. Он отвёл взгляд, посмотрев на Джанис и замер. Девушка глядела на него, широко открыв глаза. «Она знает», — пронеслось в голове у Дженсена, но Джанис уже взяла себя в руки, напустив безразличный вид. Они ещё немного посидели у Дженсена, окончательно его утомив, и он испытал облегчение, когда Дэйв заявил, что поищет занятия поинтереснее, чем пребывание возле постели умирающего. Дженсен поймал Джанис за руку перед тем, как она ушла, и подумал: поддержи её. Джанис кивнула, услышав его мысли, и, чуть улыбнувшись, ушла вслед за Дэйвом. — И Мишу приведите, — буркнул Дженсен в их спины, зная, что его уже не услышат. Он повернулся на бок, спиной к двери, и, сграбастав одну из оставленных Джанис книг, открыл её на середине. Может быть, Миша и вовсе не придёт. И больше не заговорит с ним. Зачем ему поддерживать отношения?.. Дженсен и сам бы с собой не хотел встречаться. …Те три дня, что Энди не выпускал его из лазарета, Дженсен провёл наедине с самим собой, телевизором и книгами Джанис. Она заходила с Дэйвом несколько раз на дню, но так ничего и не рассказала ни о Дэннил, ни о Мише. Лишь обронила, что Коллинз весел, как никогда, и его напускное настроение как раз и выдаёт его обиду. Дэйв, обычно покрутившись рядом не больше десяти минут, убегал, словно удостоверившись, что Дженсен не собирается приставать к его подруге, а Джанис оставалась. Она рассказывала, что Миша всегда всё держит в себе, и иногда у неё ноет голова от его невысказанных жалоб. И, разоткровенничавшись и чуть улыбаясь, начала говорить о себе. Дженсен слушал её, затаив дыхание, и боялся спугнуть. Он мог по пальцам пересчитать случаи, когда Джанис говорила так долго, как в эти дни. А уж о себе… о себе она никогда не рассказывала. — Я всегда что-то слышу, — говорила Джанис. — Много голосов, они смешиваются в гул. Как толпа в метро. И это мешает думать самой, мешает говорить. Я зацепляю мысли всех, кто находится под куполом, и могу, если сосредоточиться, отделить каждую из них. Услышать. Понять. Но стараюсь этого не делать — мешает. Когда у человека особенно яркие эмоции… Становится громко. Очень громко и резко, как будто бьют со спины. Как с Дэннил, или как… — она замолкла, кинув на него короткий взгляд, но всё же продолжила: — Или как с тобой. И так всю жизнь… Она снова замолчала, и Дженсен после ухода Джанис ещё долго думал над её словами, пытаясь представить, каково это — постоянно кого-то слышать и не иметь возможности остаться в одиночестве и тишине. Миша так ни разу и не зашёл, и Дженсен осознал, что действительно привязался к нему. Ему стало стыдно за свои слова, которые постепенно стали казаться весьма резкими и неприятными для Миши. Ему не хватало привычного голоса, улыбки, возможности поговорить о чём угодно. Он скучал, в конце концов, по телу Миши, по его ласкам. Выходя из лазарета, он сразу пошёл к Коллинзу. Дверь была заперта, и Дженсен на секунду подумал, что тот до сих пор дуется и не открывает. Но его и вправду не было в комнате, хотя мысли о том, что Миша мог затаиться и выжидать, пока Дженсен уйдёт, так и не исчезли. В поисках Миши он случайно наткнулся на Дэннил. Заметив на кухне её рыжий затылок, он улыбнулся и подсел к ней. В глаза сразу бросилась её одежда — мешковатый свитер, джинсы и кроссовки. Машинально отметив, что всё по-прежнему плохо, Дженсен открыл было рот, но поперхнулся заготовленным приветствием: он увидел руки Дэннил. Её костяшки были сбиты, словно она лупила не то по стене, не то по боксёрской груше в спортзале без защиты. Повернувшись к Дженсену, Дэннил без особого энтузиазма ему кивнула: — Утро, Эклз. Если ты пришёл меня заражать своими микробами… — Как ты? — перебил её Дженсен, наконец-то сумев оторвать взгляд от её костяшек. Он взглянул Дэннил в выглядевшие усталыми глаза. — У тебя всё… в порядке? — Ага, десять раз, — буркнула она. — Это, — он ткнул пальцем в её ладонь, — ты ни с кем, кроме стены, не дралась? — Нет, — фыркнула она в ответ. — Отвали. Помолчав, Дженсен всё же осторожно спросил, предварительно оглянувшись: — Ты же не собираешься… избавляться от него? — А почему бы и нет? — Дэннил прищурилась. — Как мне его отцу представить, а? Внуком от случайного знакомого из клуба, имени которого я даже не знаю? — в её голосе появились истерические нотки. Дэннил разгневанно смотрела на него, и Дженсена посетило стойкое чувство дежавю. Когда-то давно на него так же глядела Маккензи, когда он обнаружил на её руках множество поперечных порезов. Неглубоких, да только шрамы так и остались белеть… Его как из ведра окатило ледяной водой при мысли о том, что царапины были только началом, тренировкой. А если Дэннил не выдержит?.. — Скажи, что он мой, — выпалил Дженсен, забыв предварительно подумать над собственными словами. Данни, распахнув глаза, изумлённо уставилась на него, и Дженсен понял, что уже поздно сдавать назад. — Правда, Дан… Ты тот ещё подарочек, конечно, но если нужно — то я могу тебе помочь. Кольцо там подарю, объявлю твоему папаше, что люблю тебя… Только он не обрадуется такому зятю, — Дженсен чуть улыбнулся, внимательно следя за выражением лица Дэннил. Он видел, как с каждым его словом она становится мягче, словно в ней что-то ломается, и он, мысленно выдохнув, закончил: — Ты же мой друг, — он зорко глянул на Дэннил, невольно ощутив страх, что она может рассмеяться и опровергнуть это, но Харрис глядела на него серьёзно. — Даже если ребёнок не мой, пусть он станет моим. — Ты меня удивил, — растерянно призналась Дэннил, все ещё выглядевшая чуть ошеломлённой. — Это… много значит. Правда, Дженсен. Я не ожидала. Спасибо, — её голос чуть дрогнул, и она порывисто обняла Дженсена. Ему показалось, что Дэннил снова хочет заплакать, и он осторожно провёл ладонью по её спине, пытаясь сообразить, нужно её уже утешать или нет. Но, подняв взгляд, он заметил, что в дверях кухни появился Миша и, скрестив руки, наблюдает за ними. Дженсен осторожно отстранился от Дэннил, лишь на секунду отведя глаза от Миши, но, когда он снова посмотрел вперёд, Коллинза уже не было. Ему удалось найти Мишу только к вечеру. Дженсен, возвращаясь от Энди, окончательно заколебавшего его профилактическим осмотром и выдачей лекарств, заметил Коллинза, спешащего к себе в комнату, и, в пару шагов догнав его, схватил за локоть. Миша тут же дёрнулся, взбешённо глянув на Дженсена, но вырываться не стал. Дженсен злорадно подумал, что у Миши бы и не вышло выскользнуть: не та силовая категория. — Не хочешь поговорить? — Дженсен прищурился. — О чём? — раздраженно буркнул Миша. — О том, как ты спелся с Дэннил? Нет, спасибо. Я и так знаю, что она хороша, нуждается в помощи, да и предать вас точно не может. — Прекрати, — недовольно потребовал Дженсен. Сейчас, когда Миша откровенно шёл на конфликт и глядел волком, Дженсену резко расхотелось извиняться перед ним за всё сказанное. — Я же сказал, что то была шутка, только и всего. — Была, — Миша кивнул. — Только тебе не стоило её поддерживать. Отпусти мою руку. — А ты не сбежишь? — Дженсен мрачно уставился в его казавшиеся чёрными глаза. — Отпусти — и увидишь. Дженсен нехотя разжал пальцы. Миша потёр локоть, опустив взгляд. С его лица словно смыло все эмоции, и он разом потух. Совесть снова приподняла голову, и Дженсен, сглотнув, произнёс: — Неужели я так сильно тебя этим обидел? — Не в обиде дело… — Миша глубоко вдохнул, словно собираясь с духом. — Просто это как-то натолкнуло на определённые мысли. Я задумался: а нужны ли тебе эти отношения? Всю инициативу проявлял я, а ты просто отвечал. Может, я выдал желаемое за действительное, подумав, что нравлюсь тебе, а на самом деле тебе всего лишь было скучно? — Миш, — попытался прервать его Дженсен, но потерпел неудачу. — И сомневаюсь, — с нажимом продолжил Коллинз, — что ко мне бы ты побежал так же, как к Данни. Её бы ты поддержал в том споре, так ведь? Да и вообще… такое ощущение, что между вами что-то есть, — выпалил Миша. Дженсен, нахмурившись, заставил себя мысленно досчитать до трёх и произнёс: — Я не могу рассказать, в чём дело. Это не моя тайна. Но у меня нет ничего с ней. Миш, мне нравишься ты, — Дженсен облизал губы, сглотнув. — Очень… — У тебя с ней ничего, кроме та-а-айн, — певуче ответил Коллинз и развернулся. — Постой! — Дженсен так и остался стоять, глядя ему в спину. Ну же, обернись, улыбнись, скажи, что простил… Но Миша ушёл в свою комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь. У Дженсена опустились руки. Он не представлял, как вернуть расположение и доверие Миши, и хотелось выть. Единственные нормальные отношения, что у него были, он разрушил своими руками, разломал, как океанская волна крушит лёгкую рыбацкую лодку, и за бескрайним горизонтом больше не виден берег. И спасательных жилетов больше нет. Сжав кулак, Дженсен развернулся и пошёл прочь. …На следующий день, когда Дженсен в одиночестве завтракал, в столовую вошёл Том и, взяв поднос, сел напротив. Сразу же вспомнив о своей неудачной вылазке на четвёртый этаж, Дженсен напрягся. Том, похоже, прекрасно понял всё, что мучило Дженсена, и улыбнулся. Наклонившись ближе, он шёпотом произнёс: — Я видел, как ты пробрался наверх. И всё стёр. Но это — в последний раз. — Спасибо, — удивлённо поблагодарил Дженсен, сбитый с толку. — Но почему? — Верю тебе, — пожал плечами Том. — Вижу, что ты любопытный и хочешь до чего-то докопаться. Но ты ничего не найдёшь, кроме бумаг Харриса. — То есть, — медленно начал Дженсен, — ничего этакого наверху нет. Ничего и никого. — Именно. Если б что-то было — все бы знали. Больше Том с ним не заговаривал. *** Второй выход в город со времени пребывания Дженсена в Институте устроили спустя две недели. На этот раз выйти из-под купола позволили и ему. Дженсен чувствовал себя неуютно в одной машине с Мишей, сидя напротив него. Тот так и не начал с ним говорить, и другие замечали это. Дэйв то и дело подкалывал, советовал быть с Мишей понежнее, он это точно знает, и Дженсен невольно начинал беситься. Взыграла ревность: кто-то другой был до него, и этот кто-то другой прикасался к Мише так, как он сейчас не может. Джанис ничего не говорила, всем своим видом показывая, что это не её дело, и Дженсен был бы ей за это благодарен в любой другой ситуации, но сейчас… Сейчас он был бы не против, если бы она проявила сочувствие и подсказала, что нужно сделать или сказать, чтобы Миша перестал дуться. Дэннил с ними не поехала, в своей привычной манере окрысившись на их любопытство по поводу её решения, но Дженсен разглядел за её злыми словами страх, что кто-то узнает о том, что она носит ребёнка. Он спрашивал её, когда она всё расскажет отцу, но Дэннил лишь мотала головой и отвечала, что это случится лишь тогда, когда уже нельзя будет скрывать происходящее. Она два раза пробовала его позвать к себе на ночь, но Дженсен отказывался. Он понимал, что движет Дэннил. Она пыталась понять, в каких они отношениях после обещания Дженсена помочь ей. Но он не собирался спать с ней, играть во влюблённых и счастливую парочку. Он жалел о своём порыве, когда думал о том, что придётся однажды, взяв Дэннил за руку, встать перед её отцом, но всё равно внутри он знал, что сделал всё правильно. Он поступил так, как поступил бы хороший человек. Как поступил бы друг. Машина подпрыгивала на кочках, выезжая на трассу. Их высадили в центре города, неподалёку от Национальной галереи. Вдалеке развивались от порывов ветра флаги. Водитель напутствовал им не ходить поодиночке и позвонить ему, когда их нужно будет развозить, и уехал. Дженсен завертел головой. Он впервые за последние три месяца оказался вне купола, и снующий повсюду народ вызывал смешанные чувства. Ему казалось, что, посиди он в Институте ещё немного, ему бы можно было смело ставить в личное дело диагноз агорафобия(1). Оглядевшись, Дженсен вспомнил, как они с Маккензи гуляли по Пенсильвания-авеню, и предложил отправиться туда. Джанис согласилась слишком поспешно, и Дженсен заподозрил, что она собирается там зайти в какой-то магазин. Но, вспомнив об интересах девушки, он решил, что она, скорее, забежит к тату-мастеру или в салон, чтобы сделать пирсинг. Миша озвучил желание пойти в противоположном направлении, и Дэйв просиял, заявив, что ему как раз туда и надо. Дженсен мрачно взглянул на Коллинза, и тот ответил ему твёрдым взглядом. «Не любишь же его, придурок, а всё равно лучше с ним пойдёшь, чем со мной?» — Дженсен очень надеялся, что Миша прочитает в его глазах этот посыл. Но Коллинз, кинув им с Джанис «Пока», развернулся и быстрым шагом отправился с Дэйвом в сторону Национального музея американской истории. Дженсен лишь дёрнул плечом и, вскинув подбородок, зашагал в сторону улицы, ставшей одним из немногих приятных воспоминаний детства. Гуляя, он спросил Джанис, надолго ли они в Институте. Она предположила, что на всю жизнь, и Дженсен, загрустив, решил узнать поподробнее о вашингтонских психиатрических лечебницах. Он не думал, что среди толпы народа Джанис услышит его мысли о Маккензи, но всё равно попытался их спрятать, затолкать с периферии сознания в самую его глубь. А потом подумал, что Джанис вряд ли осудит его сестру, и рассказал ей о Мак. Он рассказывал, как они были близки в детстве, как он обожал сестрёнку и хотел защитить её от всего мира. Приглядывал за ней в школе, полный решимости избить каждого, кто косо на неё посмотрит. Помогал с уроками, радуясь, какой она растёт умненькой. Провожал в школу и дожидался после занятий, требовал отчитываться, куда и с кем она уходит гулять. Он защищал её от всех, но не смог защитить от себя самой. Начав говорить, он с удивлением понял, что уже не может остановиться. Они шли, толпа огибала их, и Дженсен даже не заметил, когда Джанис успела взять его за руку, крепко вцепившись в ладонь. Ему казалось, что она одновременно внимает и его словам, и видит всё в его голове. Рассказ становится фильмом, историю подкрепляют воспоминания. Голос предательски садился и дрожал, когда Дженсен подошёл к самому тёмному времени. Он рассказывал о своём выпускном классе. О том годе, когда Маккензи стала одеваться во всё чёрное, хамить ему и дяде Хью, убегать из дома. Возвращаться с истерзанными руками, пропахнув табаком и алкоголем. Она сначала огрызалась, а потом, посреди ночи, приползала в комнату Дженсена и плакала, извинялась. Говорила, что не понимает, что на неё нашло, как будто все оскорбления в сторону семьи произносил её губами кто-то другой. И Дженсен каждый раз прощал её, утешал, верил, что подобного больше не повторится. А потом Маккензи снова исчезала, никому ничего не сказав, и появлялась с ненавистью в глазах. Всё вроде бы пошло на лад, когда они пережили зиму. Потом случился выпускной, во время которого Дженсен понял, что ненавидит одноклассников, ненавидит этот город, ненавидит учителей и психологов. Ненавидит всех. Его душила окружавшая среда, и он не придумал ничего лучше, кроме как уйти в армию, выручив при заключении контракта немного денег для Маккензи и на похороны скончавшегося от инфаркта дяди Хью. И вот ведь повезло — Харрис был прав, это было чистое везение, что проводили набор. Дженсен почувствовал, что слёзы жгут глаза, когда он произнёс самое главное: Маккензи вскрыла вены, и он едва успел её спасти. Если бы он пришёл на полчаса позже, ей бы уже ничего не помогло. Джанис выслушала его сбивчивый рассказ. Она терпеливо дожидалась, пока он заговорит, когда Дженсен замолкал, пытаясь справиться с чувствами и совладать с голосом, и баюкала его ладонь в своих руках. И лишь дождавшись, пока он отдышится и придёт в себя, Джанис предложила вместе посетить в их следующий выход в город психбольницу, в которой она содержалась. — Подожди, что? — Дженсену показалось, что он ослышался, но Джанис лишь чуть заметно улыбнулась. — Когда умерла бабушка, у меня было серьёзное расстройство. Я сбежала из дома, украв у родителей деньги на билет, и прилетела сюда. — Почему сюда? И сколько тебе было лет? — поражённо спросил Дженсен. — Рейс в Вашингтон был по времени самым первым. Восемнадцать. Больше Джанис ничего не говорила, и Дженсен не трогал её, надеясь, что его попытка быть тактичным хотя бы немного соответствует тому пониманию, что проявила к нему сама Джанис. Она оттаяла лишь спустя пару часов, когда они, устав от ходьбы, затерялись на мелких улочках и опустились на ступени крыльца одного из десятка безликих серых домов. Дженсен даже не думал, что может так обрадоваться, услышав голос Джанис, но ему действительно стало легче, когда она пришла в себя. Они больше не говорили о личном, а обсуждали, куда пойти, и день пролетел незаметно за прогулкой, прерываемой отдыхом в кафе и магазинах. Джанис везде расплачивалась карточкой, пояснив, что тратит деньги Института, и посоветовала попросить такую же у Дэннил. На город опустился вечер, и темноту разрывали огни витрин и окон домов. Джанис сказала, что им можно гулять хоть всю ночь, в Институте их ждут вечером следующего дня, и они продолжили шататься по улицам. Ноги уже гудели от усталости, но никто не собирался прерывать прогулку. Дженсен намеревался истратить все силы в оставшееся до возвращения время, а потом, уже в Институте, отоспаться и отлежаться. Джанис, похоже, была с ним солидарна. Заблудившись, они затерялись среди однотипных строений, думая, что выйдут к дороге, но уткнулись в тупик. Дженсен оглянулся в поиске людей, собираясь у кого-нибудь спросить, как найти метро, но вокруг никого не было. Тишина показалась давящей, и сердце ухнуло вниз от тихого голоса Джанис: — Дженсен, на нас сейчас нападут. Он резко развернулся, увидев, что со стороны к ним подходят три крепко сбитых парня. — Ко мне, — скомандовал Дженсен, понимая, что сейчас их зажмут в тупик, из которого они только вышли. Джанис юркнула к нему за спину, вцепившись пальцами в плечо, и Дженсен, быстро стрельнув глазами по сторонам, негромко приказал: — Держись за мной, в драку не лезь, даже если покажется, что нужна твоя помощь. Как представится возможность — беги, за меня не волнуйся. — Я позвоню Грегу, — шепнула она, дрожащими руками вытаскивая мобильный. Дженсен подумал, что вряд ли водитель успеет подъехать до того, как их превратят в мясо. До его ушей донеслось, как парни переговариваются, и один из них убеждает остальных: «Да они это…». Дженсен, увидев возле одной из стен блеснувшую бутылку, метнулся к ней. Заметив его движение, парни сменили размеренный шаг на бег, и Дженсен, склонившись к бутылке, едва успел схватить её. Его кинуло к стене, и череп с глухим стуком ударился о бетон. Звук прозвучал так, как будто это не его собственная голова поприветствовала стену. Перед глазами вмиг потемнело. Дженсен, почти на автомате отбив у бутылки дно, сразу же замахнулся, вслепую надеясь попасть в нападавшего «розочкой». Он услышал вскрик Джанис и, зарычав, ринулся вперёд, впечатывая отбитую бутылку в чьё-то тело. Зрение восстановилось, и Дженсен увидел перед собой амбала. Он быстро взмахнул рукой, ударяя парня в шею, но разрезать горло не получилось — второй парень, комплекцией поменьше, дёрнул Дженсена со спины. Краем глаза Дженсен заметил, как один из ублюдков держит за горло Джанис, и её ноги уже не касаются земли, и едва не взорвался от ярости. Заорав, он пнул одного из нападавших, развернулся ко второму, не особо заботясь о том, чтобы попасть куда-то, ткнул бутылкой ему в лицо. А потом, словив тычок в солнечное сплетение и уйдя от второго удара, мазанул по горлу, его руки ошпарило потёкшей тёплой кровью. Обернувшись ко второму парню, Дженсен почувствовал острую боль в районе бедра, но, не обращая на неё внимания, тараном кинулся на него, впечатав в стену. Стекло мазнуло по шее, и парень захрипел, сползая вниз. Выплюнув невесть откуда скопившуюся во рту кровь, Дженсен кинулся к Джанис. Парень, державший её, бросился наутёк, и Дженсен хотел было побежать за ним, но его остановил всхлип Джанис: — Джен… Она упала, как только её отпустили, и сейчас сидела на земле и смотрела на Дженсена снизу вверх. — Не надо, пусть уходит, — хрипло заговорила она, — пойдём отсюда, у тебя кровь. — Ерунда, — буркнул Дженсен, — ты как? — Не знаю, — прошептала Джанис. Он помог ей подняться, закинув её руку к себе на плечо, и пошёл вперёд. По ноге текло что-то тёплое, и Дженсен, прикоснувшись ладонью к бедру, понял, что его задели ножом. Под курткой пульсировал болью бок, но Дженсен не обращал на это внимания: вряд ли через прочную ткань ему смогли нанести что-то серьёзнее поверхностного пореза. Идти становилось больно, и Дженсен хромал. Джанис шептала, что вместе со звонком водитель засёк их координаты, и их скоро найдут, нужно только подождать. Но у Дженсена не было в планах ждать машину в переулке с двумя трупами. К тому же его не оставляла мысль, что сбежавший мог привести подкрепление. Каждый шаг давался с трудом, и во рту постоянно собиралась кровь, но Дженсен упрямо тащил Джанис вперёд. Он успел подумать, что, похоже, в пылу драки удар в солнечное сплетение лишь показался ему слабым. Голова занудно болела и подташнивало, из чего Дженсен сделал вывод, что его приложили о стену достаточно крепко, чтобы он получил сотрясение. Мельком коснувшись затылка, он убедился, что волосы у него в крови. Но в общем и целом, решил Дженсен, всё не так уж плохо. Он жив, может идти и тащить на себе Джанис, и он точно продержится ещё какое-то время. А потом им помогут. Выйдя на более-менее освещённую улицу, Дженсен притормозил возле фонаря и бегло взглянул на Джанис. Он не заметил на ней крови, только над бровью, но рана не выглядела опасной. Очевидно, выдрали пирсинг с мясом. Кровь текла и из разбитой губы, но произношение Джанис убедило его в том, что её зубы целы. Её состояние напоминало шок, крови не было, но Дженсен на всякий случай спросил, куда её били. Джанис лишь заторможено ответила, что её душили. Понадеявшись, что она говорит правду и у неё нет травм внутренних органов, Дженсен потащил её дальше. Имеющихся данных ему пока хватало, а более детальным осмотром займутся профессионалы. Сейчас было главным добраться до Института. Возможно, ему было плевать на себя — он уже давно не чувствовал себя живым, но Джанис… Её он обязан был доставить в безопасное место. Кто на них напал? Это были не простые грабители, жаждущие лёгких денег, и не маньяки… любители поразвлечься? Дженсен резко вспомнил, о чем между собой говорили те парни. — Они нас знали, — осенило его. — Газета, — выдохнула Джанис. Она споткнулась о выбоину в асфальте, и её ноги подкосились. — Они увидели наши фотографии в том таблоиде, кажется, последний выпуск. Старые фотографии… — она задумалась. — Да, они видели наши старые фото. Новых не нашли. За нами, наверное, следили. И снова утечка информации… Дженсен похолодел. — Миша и Дэйв. Они тоже в опасности! Кровь застучала в висках, и Дженсен сотню раз порадовался, что был не один и смог спасти Джанис. Но лучше бы они не разделялись, потому что… — Позвони им! — потребовал он, но Джанис покачала головой: — Телефон разбился, пока тот ублюдок тряс меня. Не работает больше… Дженсен похлопал себя по карманам, но понял, что мобильного нет. Либо выронил, либо его специально вытащили, чтобы он не смог никого предупредить. Его охватила паника. — Ты помнишь хоть чей-нибудь номер наизусть? — спросил он у Джанис, и она кивнул: — Дэннил. Лучше, чем ничего. Дженсен оглянулся и потащил Джанис вперёд, заметив оживлённую улицу. Он чувствовал, что силы покидают его, но заставлял себя идти. В голове мутилось, перед глазами всё начало расплываться, нога горела огнём при каждом движении, но он уговаривал себя на последний рывок, сплёвывая остатки крови изо рта. Они выпали на какой-то проспект, и их тут же со всех сторон обхватила толпа. Дженсен вцепился в плечо первого попавшегося человека — какая-то дамочка за сорок — и хрипло попросил у неё телефон, заодно узнавая, что это за место. Та, в испуге замерев, протянула ему мобильный, явно готовая в случае чего бежать, радуясь, что легко отделалась. Стараясь выбирать выражения помягче, чтобы не испугать Дэннил, он попросил её сообщить водителю об их местонахождении, и уже спустя минут десять рядом затормозил очередной чёрный джип. Водитель помог Джанис сесть внутрь, а потом, хотя этого не требовалось, поддержал за локоть и талию Дженсена. Рука у мужчины окрасилась кровью, когда он случайно коснулся раненой ноги, и Дженсен отстранённо подумал, что, может быть, он сейчас зря матерился, говоря, что он в порядке и ему не надо помогать. Он прикоснулся рукой к лицу, ощупывая себя. Морщась, он обнаружил синяк, расплывающийся по скуле, понял, что скоро затечёт глаз. Изо рта перестала литься кровь, и Дженсен мрачно вытер губы тыльной стороной ладони. Волосы на затылке склеились. Он заметил, как Джанис испуганно наблюдала за ним, и через силу улыбнулся. Но когда она побледнела ещё больше, понял, что это было плохой идеей. — Иди сюда, — скомандовал он, и Джанис подсела к нему. Он чуть приподнял её голову за подбородок, осматривая горло. На коже уже появлялись синяки. — Куда тебя били? — спросил Дженсен, разглядывая лицо девушки. Он поморщился, заметив выдранный пирсинг не только из бровей, но и из губ и носа. Кожа на том месте, где были колечки, порвалась, но кровь уже почти не шла. — Не помню, — пролепетала Джанис. — Он душил меня, и всё потемнело перед глазами. Дженсен понимал, как девушке, должно быть, больно и страшно, но из её глаз не скатилось ни слезинки. — Ты бы поплакала, — с сомнением предложил он. — Легче бы стало. — Не могу. — Плохо, — вздохнул Дженсен. Джанис привалилась к его плечу, сцепила руки в замок, и Дженсен, игнорируя боль, расползающуюся по всему телу, выглянул в окно. — Куда мы едем? — спросил он у водителя. — В Институт, — хмуро ответил тот, явно недовольный тем, что его отвлекают. Машина гнала вперёд, превышая скорость, лавируя между автомобилями. Не хватало ещё в аварию сейчас попасть… — А Миша? Дэйв? Они уже там? — За ними выехали. — Когда? — настойчиво продолжил расспрашивать Дженсен, и в голосе водителя прорезалось раздражение: — Десять минут назад. Их уже нашли. — Ладно, — настороженно кивнул Дженсен. Едва машина затормозила возле Института, Дженсен, резко рванувшись к двери, выскочил наружу. Он выпрыгнул из автомобиля, но нигде не заметил второго чёрного джипа. Повернувшись к вышедшему водителю, он спросил: — Где они? Тот открыл рот, собираясь ответить, но его прервал женский крик: — Дженсен! — Чёрт, — одними губами произнёс Дженсен, разворачиваясь. От дверей Института к нему бежала Дэннил. Ей нельзя этого видеть. Ей нельзя волноваться. Он наверняка выглядел устрашающе, только детей пугать… Она, запыхавшись, затормозила рядом с ним, в ужасе распахнув глаза. — Ты… — Да, я немного в крови, — Дженсен улыбнулся, не разжимая губ, и понадеялся, что это движение скрасит его лицо. — Дан, ты не знаешь, где Миша? — Н-нет… Дэннил медленно развернулась к Джанис, и та, словно сломавшись, расплакалась. Дэннил незамедлительно обняла её, утешая, и Дженсен облегчённо выдохнул: Данни отвлеклась, и пусть она лучше прячет лицо на плече Джанис, чем смотрит на его изуродованную физиономию. Дженсен пошёл к крыльцу, чувствуя боль при каждом шаге. Тьму разрывали лишь огни возле лестницы. На улицу уже выбегали врачи, выкатывали каталки, Энди что-то тараторил, раздавая указания. Увидев полковника Харриса, Дженсен заковылял к нему и, отбиваясь от врачей, сказал про газеты. Это важнее, чем его мелкие ранения. Он должен рассказать о произошедшем. Харрис, позволив себе выглядеть ошеломлённым, пообещал проверить все издания и выяснить, через кого произошла утечка. Он даже не предполагал, что информация о них где-то мелькала, и коротко выговорил Дженсену, что им стоило давно рассказать о первой статье в таблоиде. Кивнув, Дженсен набросился на него с вопросом о Мише с Дэйвом, и Харрис, не моргнув и глазом, заявил, что они целы и невредимы и уже едут сюда. Врачи, словно поняв, что разговор с полковником окончен, сразу же облепили Дженсена, потащив его к каталке. Дженсен поднялся к ней по лестнице, морщась от боли при каждом шаге. Снова оглянувшись на Дэннил и удостоверившись, что она относительно уравновешена, но всё ещё смотрит на происходящее, закусив губу, он позволил уложить себя. Его не отпускало беспокойство, но ответ полковника удовлетворил его, и Дженсен послушно принял укол в вену. Тем более что муть перед глазами начала испаряться, едва он лёг на ровную поверхность, мерзкая слабость перестала тянуть к земле, а пульсирующая боль, распространившаяся уже, казалось бы, на всё тело, утихла. Успокоительное заструилось по его венам, и, как только каталка тронулась, Дженсен увидел, как купол открывается, и на территорию Института въезжает джип. Дёрнувшись, он хотел встать с каталки, но ему не дали этого сделать, и он, взвыв, рванулся ещё сильнее. Каталка опрокинулась вместе с ним, и он, пересчитав ступени носом под вопли людей, вскочил на ноги. Его мотнуло, перед глазами заскакали чёрные мушки. Раненая нога подгибалась, и Дженсен чуть было не свалился снова. Он разом взбесился — его порезали в ту же ногу, которая была повреждена, когда он только приехал сюда, та же чёртова хромота! Автомобиль как раз почти подъехал к крыльцу, двери открылись, и оттуда выбрались Миша с Дэйвом. — Миш! — выкрикнул Дженсен из последних сил, чувствуя, что скоро упадёт — и от боли, и от кровопотери, и от долбанной лошадиной дозы лекарства. Перед глазами всё смазывалось, и он сделал шаг наугад, а потом свалился, почувствовав, как его подхватывают. Судя по голосу — это был Миша. …Дженсен лишь краем сознания понял, что под закрытыми веками представлял Мишу, и знал, как он выглядит. _______________________________________ 1. Агорафобия — боязнь открытых дверей, открытого пространства; расстройство психики, в рамках которого появляется страх скопления людей, которые могут потребовать неожиданных действий; бессознательный страх, испытываемый при прохождении без провожатых большой площади или безлюдной улицы. (с) Вики