Море волнуется три

5 Хочешь — плыви на свет

Глаза открыть было трудно, да и не очень-то этого и хотелось. Под закрытыми веками создавалась иллюзия безопасности. Если хочешь, чтобы всё стало хорошо, — просто закрой глаза и открой их на следующее утро. Эмоции улягутся, сердечный ритм восстановится, нервную систему перестанет шатать из стороны в сторону, и решение проблемы придёт. Это беспроигрышный вариант. Только Дженсен не знал, какую проблему ему надо решить, и поэтому продолжал держать глаза закрытыми — так долго, как только мог. Он не мог сказать, что находилось вокруг, но ему смутно мерещился запах пыли, как от книг. Он то становился ближе и щекотал ноздри, то отдалялся. Дженсен барахтался как в невесомости, почти не чувствуя своего тела. Лишь изредка что-то покалывало, прикасалось, и он старался уйти от этого прикосновения, как эмбрион в околоплодных водах бессознательно отстраняется от абортивной трубки. Но потом, сумев собрать в кулак остатки воли и желание разобраться, что происходит, Дженсен решил открыть глаза. Удалось это не сразу. Он пытался приподнять веки, но те словно приварились к нижним ресницам, и Дженсен несколько раз потерпел неудачу. Но в конце концов ему всё-таки это удалось. Он распахнул глаза, не представляя, что увидит, и… не увидел ничего. Темноты вокруг оказалось слишком много, и Дженсен сначала не понял, где находится, что с ним творится, почему веки весят так много. С каждой секундой держать глаза открытыми становилось всё тяжелее, и Дженсен, так ни в чём и не разобравшись, снова закрыл их. В голове тут же словно фонарь вспыхнул, выжигая все электрическим светом, и Дженсен едва не взвыл — на краткую секунду все озарилось, подсветилось белым цветом, и сквозь закрытые веки проступили очертания сотен, тысяч книжных полок, уходящих вдаль. Потом всё прекратилось, глазам стало горячо, Дженсен моргнул, чувствуя себя разбуженным и недовольным шмелём, и приготовился опять отплыть от внешних раздражителей в блаженное неведение. Закрыть глаза — и больше никогда не открывать. Кажется, он желал этого всю жизнь — забыться и перестать существовать… Не тут-то было: кромешная тьма не вернулась, всё подернулось серой дымкой, книги и их запах исчезли, а где-то над головой появились звуки. — Дженсен? — голос донесся словно издалека. — Он только что открыл глаза! Кто-нибудь! Дженсен! Заворочавшись в своем лёгком теле, Дженсен постарался оказаться как можно дальше от зазвучавшего хора голосов. Там, наверху, как будто играли на органе, десятки медных труб издавали разные по тембру звуки, и Дженсен понял, что продолжить спать ему не удастся: шум слишком мешал. Тогда Дженсен попробовал пошевелиться осознанно. Двинуть рукой. Правая послушалась сразу же. Дженсен сжал и разжал кулак, представляя, как кровь бежит по пустым артериям, заполняя их до отказа, доходит до каждого пальца, и те, теплея и утрачивая бледный оттенок, подчиняются искрам нервных возбуждений и двигаются. Вскоре и вся рука ощутилась живой, кровь устремилась обратно, по венам к сердцу, и Дженсен, воодушевившись, согнул ее в локте. Он почувствовал удивительное удовлетворение от слаженной работы мышц, нервов, тканей и сухожилий, и его охватило странное восхищение способностью человеческого тела поддерживать в себе тление жизни. Размяв плечо, Дженсен повертел шеей, представляя, как по аорте быстрым потоком побежала алая кровь, а к мозгу хлынул кислород. С каждым движением приходила и воля к жизни, вместе с ней — чужое и непонятное знание о том, что происходит внутри организма. Поражаясь собственным мыслям, Дженсен воображал, как вслед за рукой и шеей начинает функционировать мозг, дыхательные пути, как теплеет его кожа. Устав от тщательных приготовлений к тому, чтобы начать жить, Дженсен дёрнул левую руку вверх, и та отдалась тянущей болью, тут же повиснув плетью. Озадачившись, Дженсен прикоснулся к ней, растирая мёрзлые мышцы, но та начинала включаться в общую работу с явной неохотой. Постепенно заставляя всего себя собраться в единое целое, Дженсен всё-таки закончил этот нелёгкий труд; он наконец-то понял, что всё это время не парил в воздухе, став легче смеси его газов, а лежал на твёрдой поверхности. Но что-то заставляло его думать, что он не сразу здесь оказался; поначалу его сознание пребывало где-то в другом месте, и когда его покой нарушили, какая-то сила вышвырнула его прочь своим ослепительным светом. Дженсен не был на неё в обиде: вновь оказаться в своём теле было куда приятнее и продуктивнее, нежели быть неизвестно где. Вокруг него на всё расстояние, что он мог окинуть взором, простиралась серая пустыня матовых стен и пола того же оттенка. Задрав голову вверх, Дженсен так и не понял, что увидел: то ли он находился под толщей воды, то ли это воздух дрожал, как дрожит тепло над асфальтом в жаркий день. Дженсен попытался что-нибудь произнести, чтобы разработать голосовые связки, но ничего не вышло: губы не слушались. С досадой вспомнив, что с лицевыми мышцами он поторопился так же, как и с левой рукой, Дженсен с силой потёр рот, запоздало почувствовав свое прикосновение. Делать было решительно нечего, и Дженсен просто пошёл вперёд. Он не знал, сколько времени прошло; не чувствуя ни усталости, ни скуки, Дженсен пытался понять, где он находился и куда всё это его приведёт. Последняя… вечность, он назвал прошедшее время со своего пробуждения так, не ознаменовалась ничем особенным: вокруг была всё та же серость, а над ним по-прежнему колыхалось что-то вязкое. Кто-то всё ходил и ходил на верхнем этаже, и порой эти движения становились такими отчётливыми, что вихрем и спиралью закручивались, казалось, прямо внутри Дженсена, громко стучало чьё-то сердце, и Дженсен морщился, жалея о том времени, когда ничего не слышал. Но, приспособившись, он понял, что нужно просто пожелать, чтобы звуки исчезли. Тогда он как будто оказывался в вязком бульоне, переставал замечать что бы то ни было, плавая в окружающей серой неопределённости. Он подумал, что тут очень даже хорошо, он чувствует себя легко и свободно, и отсюда можно не уходить. До него продолжали доноситься голоса, но он, хмурясь, отмахивался от них, и на него снова опускалась толща воды, заглушая все звуки. Потом один голос, видимо, самый настойчивый, не подчинился ему, не пожелал пропадать. Он говорил: — Четверо из них зашатались, один упал в обморок, двое в страхе закричали, однако крик их, к счастью, заглушала безумная какофония оргии, Легресс плеснул болотной водой в лицо потерявшему сознание товарищу и вскоре все они стояли рядом, дрожа и почти загипнотизированные ужасом. Дальше Дженсен не слушал. Слова кружили вокруг него подобно насекомым, но он не улавливал их смысла: его заглушали собственные мысли. Он размышлял. Кто эти люди? Всего их, стало быть, семь. Двое в страхе — наверняка девушки, Дэннил и Джанис. Они — существа боязливые, и им не стыдно проявить страх. Оставшиеся четверо — Миша, Дэйв, Энди и полковник Харрис. Они там были, когда все суетились и нервничали. Только память никак не подскажет, что именно был за вечер, освещаемый лампами, когда все столпились вокруг и кричали. Кажется, одна лампа была сверху, пока её не закрыло чьё-то лицо в хирургической маске. Дженсен дёрнул носом, почувствовав затхлость. Ах да. Кому-то плеснули в лицо болотной водой. Тому, кто упал в обморок. Единственному, оставшемуся без чувств, вокруг которого все прыгали на задних лапках, причитали и выли. Он отчего-то был им важен, всем и каждому, у каждого что-то было к нему, чувства всех спектров и оттенков. Дженсен вспомнил, кто это был. Это он. Он — единственный, кто потерял сознание. Серость была хороша тем, что в ней не существовало времени, и Дженсен никуда не торопился и не ощущал себя обязанным что-то делать и куда-то бежать. Поэтому продолжал бродить, спал на ходу, изредка прислушивался к происходящему и вновь отстранялся от звуков. Он уже понял, что что-то случилось до его попадания сюда, и он единственный не смог с этим справиться. Или он неправильно всё понял? Изредка до него доносилось чьё-то биение сердца, словно крики чаек, прибиваемые ветром, но страха не было. Когда ты плещешься в бульоне, ты не представляешь опасности, ты никого не интересуешь. Пожалуй, он и вправду ошибся. Общую катастрофу он пережил, пусть даже и принял удар на себя. После неё последовала катастрофа личная, которую он предпочёл тому, чтобы спастись, благоразумно уйти в тень и залечить раны. Да, всё было так. Теперь он не ошибался. Потом голос, который в прошлый раз своим рассказом напомнил ему о друзьях, заговорил снова. — Дженсен, очнись, пожалуйста. Дженсен, мы все очень скучаем, и я… ты же знаешь, как ты мне нужен. Тебе не идет эта бледность, и неподвижность… давай ты проснёшься, а? «Похоже, я действительно кому-то важен», — с удивлением понял Дженсен. Он попытался сообразить, кто с ним разговаривал. Немного поразмыслив, он вспомнил, где уже слышал этот голос. Кажется, это Миша, которого он раньше никак не мог запомнить. А теперь в памяти всплывает его образ, и лохматая темноволосая голова тянет за собой, как рыбок на удочке, новые части мозаики. Дженсен прислушался к себе. Тот вечер, который сначала был как в дымке, начал проясняться, и Дженсен смог вспомнить, как он, истекая кровью после общей беды, пытался дождаться Мишу, и когда ему это удалось, что-то произошло. Личное происшествие. Важное. Боли не было, но вместо неё пришло осознание. Тот момент, когда Дженсен смог с закрытыми глазами представить себе Мишу. И из-за этого он, должно быть, устроил свой личный апокалипсис. Свой личный страшный суд. Свою личную расправу. Из-за этого он плавает в сером бульоне. — Дженсен… «Я должен выйти. Сказать, что всё в порядке». Что озадачивало — Дженсен не мог представить, как отсюда выбраться. Он столько ходил, но вокруг ничего не менялось, как будто он топтался на месте. Дженсен вспомнил, как вечность назад восстанавливал своё тело. Может быть, получится так же? Он прикрыл глаза, представил раскинувшееся вокруг него пространство, а над ним — слой ледяной воды. Если бы он находился на дне, то на него бы уже рухнула вся эта тяжёлая масса, но этого не происходит. Получается, он на поверхности. Дженсен почувствовал, как что-то вокруг происходит. Он приоткрыл глаза. Его тело вращалось, подстраиваясь под изменившуюся гравитацию. Его плавно перевернуло, и он оказался стоящим на воде. Скользко. Словно лёд. Дженсен топнул, и по корке льда пошла трещина. Она быстро расползалась, и Дженсен торопливо последовал за ней. Впереди забрезжил свет, и Дженсен догадался, что тот исходит со дна. Трещина, добежав до лишь одной ей известного пункта, остановилась, и Дженсен замер. Льда больше не было, только вода. По ней расходились круги. Опустившись на колени, Дженсен на пробу коснулся водной глади рукой, робея от страха. Та колыхнулась как желе, а свет, пробивающийся через неё, стал ярче. — Гэл, он шевельнул пальцем! Гэл! Дженсен, давай, мой хороший, ты можешь, иди ко мне, возвращайся! Его и вправду ждут. Он делает всё правильно. Он всё понял. Дженсен собрался с духом и нырнул. …Воздух наждачной бумагой оцарапал горло, и Дженсен захрипел. Под веки ворвался свет, и слёзы тут же хлынули из глаз. Резко и иррационально стало стыдно за ручейки, сбегавшие по щекам, но Дженсену даже в голову не пришло как-то спрятаться: он просто не понял, что происходит, где он находится и нужно ли ему вообще что-то делать. Что ещё хуже — стало очень громко, и Дженсен с трудом смог различить в звуках электронное пиканье каких-то приборов и постоянный повтор своего имени. Потом — прикосновения к щекам, и Дженсен неожиданно понял, что может управлять своим телом. Смутно колыхнулась память, напоминая о том, что он уже недавно пытался совладать с собой. Он приподнял руки, и те послушались, повернул голову, и шея не отказалась повиноваться. Перед глазами оказался Миша, почти сразу же став чётким и перестав расплываться, и это означало, что и зрение во власти Дженсена. Дженсен попытался спросить, в чём дело, но голосовые связки не желали работать, и он смог лишь двинуть губами. — Господи, ты вернулся, — смог он разобрать слова, вылетевшие изо рта Миши, и, превозмогая ужасную слабость и лёгкую боль, улыбнулся, без слов говоря: всё хорошо, я тут. Следующие пару часов его отсоединяли от аппарата искусственной вентиляции лёгких, вынимали из вен катетеры и всячески ощупывали и обследовали. Тут были Энди с Гэл и ещё несколько врачей, с которым Дженсен раньше не виделся, и все они безостановочно говорили между собой, делая вид, что он, Дженсен, — не человек, а какой-то музейный экспонат, неодушевлённый предмет, который можно игнорировать. Он старался относиться к этому с пониманием, но врачи постепенно начинали раздражать его всё больше и больше, и когда они наконец покинули палату, сказав ему отдохнуть, он вздохнул с облегчением и тут же заснул. Когда Дженсен проснулся во второй раз, за окном было светло. Практически сразу же, едва он открыл глаза, в палату забежали две медсестры, начав задавать вопросы о самочувствии и проверять жизненные показатели. Они убрали капельницу, которую Дженсен и не заметил, когда ему ставили, и просидели рядом почти полчаса, вынуждая его с ними разговаривать. Голос сначала подчинялся с трудом, но горло постепенно разогревалось, а по жилам теплом растекалась сила. Дженсен физически чувствовал, как оживает, и на этот раз пробуждение не сопровождалось ни болью, ни ощущением нереальности происходящего. В прошлый раз звуки доносились как сквозь подушку, а в голове словно поселились маленькие рыбки, бившиеся о стенки черепа, сейчас же он был на удивление бодр. Закончив с расспросами и явно удовлетворившись состоянием пациента, медсёстры помогли ему устроиться в полусидячем положении, и Дженсен окинул палату взглядом. Первое, что он увидел, — кресло рядом со своей кроватью, и на нем лежала обложкой вверх книга, раскрытая примерно на середине. Дверь приоткрылась, и Дженсен посмотрел на своего посетителя. В палату тихонько вошёл Миша, улыбаясь, и, заметив, что Дженсен уже обратил внимание на книгу, чуть виновато пояснил: — Может быть, «Зов Ктулху» — не самый лучший выбор, но мне казалось, что тебе нравится. И вновь память услужливо приоткрыла ему тёмные углы — Дженсен вспомнил своё озарение от услышанных строк, которые подтолкнули его к размышлениям… Многое забылось, он догадывался, что не помнит большей части того, что происходило, пока он был в отключке. Но Дженсен точно знал, что с ним творилось что-то удивительное, словно он прикоснулся к чему-то волшебно-запретному, и если бы ему не помог голос Миши, то он бы никогда и не открыл глаза. Миша, взяв стул, придвинул его поближе к кровати и сел рядом с Дженсеном, взял его ладони в свои, и Дженсен стряхнул с себя задумчивость. Он поглубже втянул воздух, но запахи по-прежнему не чувствовались — Энди мимоходом кинул, что это нормально, что потом они появятся. Возможно, ему мерещился запах старых книг, решил Дженсен, так и не поняв, является ли это воспоминанием или галлюцинацией от гипоксии. — Я иногда слышал, что ты читал, — улыбнулся Дженсен, пытаясь отрешиться от своих мыслей, и глянул на Мишу. Миша разом погрустнел. — Я сказал что-то не то? — озадаченно поинтересовался Дженсен. — Нет, нет, просто… — Миша глубоко вдохнул. — Как ты? — Выспался, — уверенно ответил Дженсен. — Немного бешусь из-за этой толпы врачей. Это всё из-за той царапины, да? — Они тебе ничего не рассказали? — осторожно спросил Миша, и Дженсен мотнул головой. — Ладно… царапина и вправду была не смертельная, Энди сказал, что кость не задели, только мышцы, и их быстро подлатали, сшили. Но когда ты совершил прыжок с каталки… — Миша облизал губы. — В общем, ты грохнулся мне на руки бездыханным телом, и я дико испугался, ты был весь в крови, и потом она оказалась на моей одежде, и я всю её выкинул, не мог смотреть, — порывисто добавил Миша, сбиваясь. — Короче говоря, ты отключился от кровопотери, видимо, и… — Миша сглотнул. Дженсен просто дожидался, не задавал никаких вопросов. Он почувствовал, как по позвоночнику сбегает капля пота. — И ты просто как будто умер. Отключился полностью. Как будто впал в летаргический сон. Потом, спустя пару часов после операции, началась какая-то чертовщина с дыханием, и Энди, психанув, подключил тебя к аппаратам. Ты провёл три дня в этом состоянии... то ли кома, то ли летаргия. — Да ладно? — недоверчиво переспросил Дженсен. Три дня?.. Ладно хоть не вечность, как ему казалось там, за чертой. Вечность — и вправду вспомнил, само собой пришло… Слова Миши объясняли все эти трубки, воткнутые в него при пробуждении, и смутные воспоминания о том, что он словно слышал голоса во сне. — И никто не мог понять, почему это случилось, ведь ты молодой и здоровый, магия какая-то долбанная, не было причин для подобного, — расстроено произнёс Миша. Откуда… — Я знаю, — выпалил Дженсен. — Я помню тебя. — Что? — Я запомнил тебя, — выдохнул Дженсен. — Помнишь, я обещал? Я помню тебя. Запомнил, но не смог это сразу пережить. Миша взволнованно сжал его ладони сильнее. — Тебе кажется… — Нет, — оборвал его Дженсен. Закрыв глаза, он начал описывать внешность Миши — глаза, волосы, примерные пропорции лица, родинку на груди, которая сейчас как никогда ярко вспыхнула в памяти, словно изображение тела Миши хранилось где-то, прикрытое тканью, а теперь пыльное покрывало кто-то отбросил, и Дженсен мог запросто увидеть, что находилось под ним. Открыв глаза, он поинтересовался: — Ну, где-нибудь ошибся? — Миша замотал головой, поражённо глядя на Дженсена, и он продолжил: — Очевидно, платой за это стали три дня в глубоком сне… Миша резко отпустил его руки и спрятал лицо в ладонях. — Эй, — позвал его Дженсен, — разве я сказал, что это плохо? Когда я ещё так высплюсь? Дженсену стоило немалых трудов убедить Мишу, что способность помнить его стоит потерянных трёх дней жизни, тем более что его не парализовало, и он ощущал себя очень даже неплохо. Миша на это ничего не сказал, лишь грустно улыбнулся, и Дженсен заподозрил, что чего-то не замечает. Но разговор ушёл от этой темы, когда Дженсен спросил, как себя чувствуют все остальные. Джанис, по словам Миши, была в полном порядке и ходила с несколькими пластырями на лице на месте выдранных украшений, но её это ничуть не расстраивало, и она собиралась закрыть шрамы, если такие останутся, татуировками. А если нет — у нее всегда будет возможность проколоть всё заново. Она заходила к Дженсену по несколько раз в день, кусала губы и морщилась, словно от боли, и старалась поскорее исчезнуть, стыдясь своего поведения. Но винить её никому не пришло в голову: понимая, что она пропускает через себя мысли и боль Дженсена, Миша старался выпроваживать её побыстрее. Дэннил была ровно три раза, в последний раз она расплакалась и, нахамив, быстро убежала, что Мишу совсем не удивило. Дэйв заходил каждый день по вечерам, проводил в палате около часа, то глядел на Дженсена, то болтал с Мишей. Миша рассказал, что им повезло. Они не были в тупике, когда на горизонте появилось три крепко сбитых парня, и можно было бы убежать. Точнее, добавил Миша, убежать мог бы Дэйв. Ему же самому дали по печени и крепко схватили за плечо, чуть не выдрав кости по собственным ощущениям Миши, и он ожидал, что Дэйв, шедший впереди, испугается и даст дёру. Но тот неожиданно подскочил к нападавшим и дрался так ожесточённо, что те не заметили, как Миша звонит, чтобы попросить о помощи. — Он пострадал больше меня, — задумчиво продолжал Миша. — Видимо, я в нём ошибался. Но сейчас, — торопливо добавил он, увидев встревоженный взгляд Дженсена, — с ним всё нормально. Два пальца сломано, но он веселится и потихоньку разрисовывает гипс. Вроде ещё какие-то мелкие травмы внутренних органов, но пережить можно. Из рассказов Дженсен понял, что Миша сидел у него постоянно, и тот это подтвердил. Он уходил лишь на час в день, чтобы принять душ, и возвращался. Сидел в кресле, спал в нём же, читал вслух. Медсёстры приносили ему еду, когда кормили Дженсена через зонд и ставили капельницы с глюкозой. Но в основном Миша просто смотрел на него и думал о том, что так и не сказал, что уже больше не обижается на Дженсена. — Это было глупо. Прости, — Дженсен протянул руку, положил ладонь на шею Миши, и тот невесело усмехнулся в ответ. — Это я был глупым. Всё в порядке. И… у тебя действительно ничего нет с Дэннил? — не удержавшись, спросил он. — Ей нужна сейчас поддержка. Я правда не могу рассказать, — с лёгким сожалением ответил Дженсен, и Миша кивнул. — Ерунда. Пустяки. Мне достаточно твоих слов. …К вечеру Дженсен добрался до ванной. Получилось это только с помощью Миши, он катил инвалидное кресло и говорил, что в нём сидеть Дженсену придётся наверняка недолго, надо только узнать у Энди, когда можно будет ходить самостоятельно, и Дженсен согласно кивал, скрывая досаду из-за собственной беспомощности. Колёса мягко шуршали по полу, как босыми ногами по песку, и почти заглушали рёв крови в ушах. Пусть Энди и запретил ему совершать попытки подняться самостоятельно, но, едва Миша прикрыл за ним дверь ванной, Дженсен тут же попробовал встать, и ему удалось. Колени предсказуемо подрагивали, а бедро кольнуло болью, и Дженсен почти сразу снова опустился, но даже пара секунд на ногах его воодушевила. Он дотянулся до зеркала над раковиной и развернул его к себе. Лицо осунулось и выглядело нездоровым, но для человека, который провел три дня в состоянии коматозника, это, наверно, неплохо. Хмыкнув, Дженсен усмехнулся отражению, но тут же нахмурился. Так вот что расстроило Мишу… Он попробовал улыбнуться ещё раз, но губы его не слушались: уголки находились на разной высоте, и получалась только нагловатая ухмылка. Дженсен с усилием заставил себя улыбнуться симметрично, но для этого потребовалась недюжинная концентрация, да и всё равно улыбка вышла косой, подрагивающей, и он мрачно осознал, что при общении с людьми не сможет постоянно себя контролировать, и почти все время будет светить кривой усмешкой. Это вызвало досаду, и Дженсен хмуро открыл кран с водой, чтобы почистить зубы. Как оказалось на этапе выдавливания зубной пасты — его подводила ещё и левая рука. Он пару раз промахнулся мимо щетки, тремор нарастал, а пальцы разжимались и роняли тюбик. Всё же справившись и с этой задачей, Дженсен попытался вспомнить, били ли его по рукам и лицу. Возможно, ударили по сухожилию… Но на руке не было синяков, а губы были целы. Осознание пришло слишком резко. Зубная щётка полетела на пол, и Дженсен вцепился правой рукой в раковину, хоть и не мог упасть — он и так уже сидел. Тянущая боль сковала виски, а потом резко отпустила. Но осталось ещё одно воспоминание. Дженсен чётко мог рассказать о том, как заставлял функционировать своё тело. Даже больше — мог изложить, как нормально устроен любой человеческий организм. Мышцы, нервы, кости, ткани. Всё, что он запускал, когда был в отключке. Он был уверен, что если открыть анатомический атлас, то узнает всё, что мысленно прослеживал, возвращая себя к жизни. Зря поторопился с лицевыми мышцами и рукой… А если это навсегда? Дженсен вздрогнул. Прикрыв глаза, он вдохнул поглубже, успокаиваясь. Ему надо многое узнать. А начать… Начать, пожалуй, стоит с того, что прилетело в голову давным-давно. С Вупар и монад. …Дженсен вскоре понял, что он неисправимый оптимист, пускай даже раньше и не замечал этого. К следующему утру ему начало казаться, что его улыбка становится чуть более похожей на нормальную, а после визита Энди, пообещавшего, что ему потребуется не больше двух месяцев, чтобы привести своего любимого пациента в норму, Дженсен окончательно воспрял духом. Он не знал, когда успел стать любимым пациентом Энди, и такое звание несколько пугало, но тот посещал Дженсена не чаще обычного, и Дженсен успокоился. Энди говорил, что они сразу же начнут восстановительную терапию, и принёс несколько резиновых мячей и колец, заставляя Дженсена постоянно сжимать их и разжимать обеими руками. Это было мучительно, и Энди позволил ему подолгу отдыхать после каждых десяти минут упражнений. Однако взамен этой ущербной физкультуры он прописал столько лекарств, что ими можно было бы при желании отравиться. Миша постоянно был рядом, и Дженсен пытался прогонять его по вечерам, чтобы тот мог выспаться в нормальной кровати, однако Коллинз с поистине бараньим упрямством оставался ночевать в кресле, и Дженсен сдался. Он подозревал, что Энди запретил его тревожить, и в его палате не появлялся никто, кроме врачей, однако Джанис и Дэннил однажды пришли вместе, потоптались перед палатой, постучали ему через стекло, и у Дженсена потеплело на душе от их лиц. Дэннил выглядела замечательно, словно ничего не произошло, а Джанис неуверенно улыбалась, как будто совсем отвыкла это делать. Дженсен пожалел, что их не пускают в палату, а его — практически не выпускают, разве что в туалет и на медосмотр в другие кабинеты. Дэйв в стекло стучать не стал, он лишь напряженно сверлил Дженсена взглядом, явно надеясь, что тот расшифрует его мысли, и Дженсен кивнул ему, показав большой палец. Тогда Дэйв просветлел и ушёл. А ещё через один день Энди позволил ему покинуть палату, которая всё больше напоминала аквариум, в котором Дженсен был самой дорогой рыбкой хозяев. Он полагал, что пойдёт своими ногами, но Миша заявил, что лучше довезёт его, и Дженсен подчинился. Миша вёз его вперёд, и Дженсен осознал, что радуется стенам Института. Он всё-таки стал для него домом. По пути им никто не встретился, и Дженсен снова заподозрил, что это заслуга Энди. Миша вкатил его в комнату, и Дженсен чуть разочарованно вздохнул. Он ожидал, что его встретят, устроив сюрприз. Но Миша, словно угадав его мысли, произнёс: — Вечеринка по поводу твоего освобождения запланирована на вечер. А пока тебя стоит привести в порядок, — шутливо добавил он. — Ну да, стоило бы, — согласился Дженсен. — А то эта распашонка основательно надоела… — Зато она удачно смотрится на твоей заднице. — Потому что она её совсем не прикрывает? — фыркнул Дженсен. Миша вкатил его в ванную и зашёл следом, явно не собираясь уходить. — Что? Я слежу за тобой по поручению Энди. И я буду тебя мыть. — Я не инвалид! — Мне плевать. Дженсен задохнулся от возмущения, а Миша, нагнувшись, просунул одну руку ему за поясницу, а вторую устроил под коленями. Строго глянув на Дженсена, он потребовал: — Расслабься и получай удовольствие. Сдавшись, Дженсен обхватил его рукой за шею, и Миша, приподняв его, аккуратно перенёс в ванну. — Я мог бы и сам перелезть. — Если не хочешь сам получать удовольствие, то хотя бы не мешай получать его мне. Миша, скинув кеды, быстро забрался в ванную и сел на пятки между коленей Дженсена. Он уставился ему в глаза, не глядя нащупал пробку на бортике и заткнул ею слив, скользнув ладонью за Дженсена, а потом включил воду. Она полилась из крана за спиной Миши, мгновенно добираясь до ступней Дженсена, и Миша, улыбнувшись, потянулся к ним. Он положил ноги Дженсена себе на колени и неторопливо стянул с них носки. После этого Миша, намылив руки, начал растирать его ступни, и Дженсен перестал напрягаться. Миша всё делал из чистого удовольствия, и к нему не примешивалось ни грамма опасения, что Дженсен не справится с мытьём сам. Тогда Дженсен, расслабившись, откинулся спиной на бортик ванной. Вода постепенно наполняла ванну, и Миша, ополоснув ступни Дженсена, начал стягивать с него дурацкие белые штаны, которые Дженсен возненавидел за время, проведённое на больничной койке. Он подумал, что теперь для него навсегда слово «стыд» будет ассоциироваться с брюками, в которых прорезаны отверстия для ягодиц, чтобы было проще ставить уколы. — Болит попа? — Миша улыбнулся уголком губ, освобождая его от ненавистной тряпки. Дженсен тихонько рассмеялся в ответ. — Ещё как. — Значит, будем с ней понежнее. Миша скинул за бортик ванной штаны вслед за носками и, набрав в ладони геля для душа, прикоснулся к лодыжкам Дженсена. Легко разминая мышцы голени, он разгонял застоявшуюся за всё это время кровь, и она устремлялась, как казалось Дженсену, прямиком в пах. Ношение трусов под больничными штанами не предусматривалось, и Миша сквозь становящуюся мутноватой от мыла и пены воду мог всё видеть. Он бросал игривые взгляды на член Дженсена, потом весело смотрел ему в глаза, но не прерывал своё занятие. Он поднимался выше, массируя каждый участок ног, и постепенно дошёл до бёдер. Раненое, на котором Энди тщательно забинтовал и залил клеем швы, Миша лишь легонько погладил ладонью. Ванна наполнилась почти до краёв, и Миша, потянувшись к Дженсену, вытащил пробку. — Сам-то разденься. — Дженсен коснулся губами его шеи, и Миша вздрогнул. Отстранившись, он быстро стянул майку, повозился с мокрыми джинсами, но всё же вскоре оказался голым. Дженсен протянул к нему руку, проводя от плеча вниз, по груди, по животу. — Я помню каждый миллиметр твоего тела. — Знал бы ты, как это звучит, — зачарованно ответил Миша и, быстро наклонившись, поцеловал его. Они целовались, пока уходила вода, ощупывали друг друга, жались пахом к паху. Лишние движения отдавались тянущей болью в бедре, но Дженсен старался не обращать на это внимания. И не такое выдерживал. Бывало и больнее. Но, едва ванна опустела, Миша снова заткнул слив и отстранился. — Ты же понимаешь, что мы здесь собрались не для того, чтобы заниматься сексом? — подмигнул он. — Конечно, — невозмутимо ответил Дженсен. — Мы собирались заняться любовью. Миша на секунду замер, а потом его взгляд потеплел. — Да, Дженсен. Любовью. Миша снял с него майку, достал мочалку и сначала вымыл грудь Дженсена, а потом, заставив его прислониться к себе, натёр спину. Прошептав, что наступила самая ответственная часть мытья, он рассмеялся, когда Дженсен предположил, что это, очевидно, мытьё головы, и Миша, вновь спустив воду, схватил шампунь. Включив вместо крана душ и больше не став затыкать слив, он ласково перебирал волосы Дженсена, взбивал на его голове пену, и Дженсен гладил Мишу по бокам, по талии, прикрыв глаза, чтобы в них не попало мыло, и представлял себе Мишу. Теперь это было легко. Он помнил его, и сейчас лишь сопоставлял свой мысленный образ с реальным. Пальцы Миши нежно скользили за ушами, гладили шею, смывали пену, и только когда вся мыльная вода исчезла, Дженсен открыл глаза. — И всё-таки я уже давно хочу вымыть тебе кое-что другое, — прошептал Миша. Дженсен вспыхнул. Член уже давно стоял от их обжиманий, и Миша то и дело ненароком касался его своим стояком, и сейчас его слова показались слишком возбуждающими. Миша, выдавив на ладони геля, потянулся вперёд, касаясь губ Дженсена своими. Дженсен прикрыл глаза, с удовольствием целуя его в ответ. Рука Миши, вся скользкая, обхватила член, и ощущения были столь упоительными, что Дженсен застонал ему в губы. Вода смывала мыло. Кулак Миши несколько раз провёл вверх-вниз по всей длине, потом Миша потёр головку. Второй рукой он отвёл ногу Дженсена в сторону, но ванна была слишком узкой, и Миша закинул его голень на бортик. Дженсен вспомнил, что никогда ещё не был таким открытым, всегда лишь Миша разводил ноги, беззастенчиво демонстрируя себя всего, и чаще всего они занимались этим, когда за окном уже было темно… а сейчас, при электрическом свете лампы, Миша, оторвавшись от губ Дженсена, устроился между его ног, чтобы разглядеть всё, что хотел. Рука Миши пропала с члена, и он, опустив взгляд, взял в ладонь яички Дженсена. Потёр мошонку, погладил и остановился, вскинув глаза. — Давай уж мой целиком, — усмехнулся Дженсен. — Всё, что хотел. Облизав губы, Миша скользнул пальцами дальше, потёр между ягодицами, коснулся отверстия, обвёл края. Дженсен смотрел на него и ждал. — А ты… — Миша чуть покраснел, и Дженсен подумал, что это наверняка от горячего пара в ванной, от слишком высокой температуры. — Там у меня ещё никого не было, — негромко ответил Дженсен, прекрасно его поняв. Кивнув, Миша продолжил дразнить его, не проникая внутрь. Они смотрели друг другу в глаза, и Миша постепенно растягивал его. Вода всё шумела, никак не убегала со дна ванной, и Дженсену было плевать на всё. На весь мир, который был вокруг них, на все проблемы, на все непонятные слова, про которые он так ничего и не выяснил. Миша ласкал его, нежно, медленно, то касаясь члена, то глубже вставляя пальцы, и Дженсен растворялся в его прикосновениях, как таблетка-шипучка в стакане воды. Он шипел, крепче сжимая пальцы на бортике ванны, когда Миша гладил простату, прикусывал губу, когда Миша опускался ртом на его член, и всё же кончил, хотя хотелось, чтобы всё это длилось бесконечно. Потом Миша, опираясь на руки, чтобы не лечь на Дженсена и не придавить ему больное бедро, раздуревшее от горячей воды, легко толкался пахом ему в кулак, едва слышно постанывая — так, как раньше никогда не позволял себе. …Вечеринкой их посиделки назвать было сложно, потому что никто из солидарности с Дженсеном не пил, алкоголя вовсе не было на столах. В качестве праздничной еды на столике в гостиной стояли кружки с чаем и вазочка с печеньем, потому что в город теперь никому нельзя было выходить под страхом смертной казни, а на кухне было нечем особо разжиться. Когда Дженсен, немного поругавшись с Мишей по поводу инвалидной коляски, всё же великодушно позволил привезти себя, их уже ждали Дэннил и Джанис. Увидев Дженсена, Дэннил сразу же бросилась к нему, одновременно ухитряясь радоваться его относительному выздоровлению и содрогаться от боли за его всё ещё плохое самочувствие. Дженсен лениво отворачивался от её поцелуев в щёку, позволял вмять себя между грудей и кряхтел от поставленной на бедро острой коленки, пока Миша, ревниво одёрнув девушку, не напомнил про рану Дженсена. Тогда Дэннил, ойкнув, тут же отстранилась. Джанис вела себя спокойнее, но её глаза блестели, и с лица пропало вечное равнодушие. Дженсен пытался следить за улыбкой, но девушки ничего не замечали, либо притворялись куда лучше Миши, однако он предпочел об этом не думать. Ему было достаточно того, что никто не смотрел на него, как на калеку, а Миша не начал хлопотать и предлагать помочь перебраться на диван, и Дженсен радовался компании друзей. Лишь спустя минут пятнадцать он спросил, сколько времени, и напрягся, что Дэйва до сих пор не было. Его кольнуло неприятное предчувствие. — Я за ним сейчас схожу, — поднялась было со своего излюбленного кресла Джанис, но Дженсен прервал её: — Сам добегу. Миша кинул на него неодобрительный взгляд, но Дженсен торопливо поднялся и поспешил в комнату Дэйва. Ноющая боль в бедре стала уже привычной, и досаждало лишь то, что к походке прибавилась хромота, да и быстро идти не получалось. Дженсен столкнулся с ним в коридоре, налетев грудь в грудь, и, не тратя времени, спросил: — В чём дело? Дэйв отвёл глаза и, обойдя Дженсена, молча продолжил свой путь. Он был в куртке и с рюкзаком, перекинутым через одно плечо. — Дэйв, я спрашиваю, в чем дело! — рявкнул Дженсен и схватил его за локоть. Дэйв резко развернулся и, сбросив руку Дженсена с себя, оттолкнул его в грудь. До полного выздоровления ещё было далеко, и Дженсен пошатнулся, поспешно прислонившись к стене. Дэйв мгновенно поменялся в лице. — О боже, прости, я забыл, это я виноват… Мне нужно идти, Дженсен. Прости. И он устремился к лестнице. Сделав несколько глубоких вдохов и собравшись с силами, Дженсен заторопился за ним, отчаянно хромая, и крикнул вслед: — Постой! Но Дэйв уже с топотом сбегал по лестнице. Как он пройдет через купол? Кто его выпустит? И неужели это всё-таки он?.. Но почему тогда сбегает? И почему заступился за Мишу, а не растворился в толпе, как наверняка и планировал? Держась за перила, Дженсен шёл за Дэйвом. Тот уже достиг конца лестницы, но было поздно: к нему выбежали трое охранников, то ли увидевшие всё на камерах, то ли услышавшие крик Дженсена, и взяли Дэйва в кольцо. Дженсен словно в замедленной съемке наблюдал, как Дэйв затравленно оглядывается, а потом резко выбрасывает руки вперёд и дотрагивается кончиками пальцев до лиц двух охранников, и те, поддавшись влиянию, кидаются на своего же, пытаясь повалить его на пол. Дэйв, едва кольцо разомкнулось, сразу же бросился вперёд, уже протянул ладонь к дверной ручке, но резко замер. Одновременно, или за пару секунд до этого, раздался выстрел. Дэйв упал как подкошенный, по спине начало расползаться бордовое пятно. Дженсен медленно повернул голову. Сбоку от лестницы, выйдя из каких-то служебных помещений, стоял полковник Харрис с пистолетом в руке. Охранники перестали драться, словно действие чар Дэйва рассеялось вместе с его смертью, и все ошарашено смотрели на Харриса, то и дело переводя взгляд на окровавленное тело. Кто-то кинулся к нему, проверяя пульс, но, повернувшись, мотнул головой: всё было кончено. Дэйв скончался почти мгновенно, и пуля наверняка попала или в сердце, или прошла совсем рядом с ним, порвав самые важные сосуды. — Что, нужно было ждать, пока он всех заморочит и сбежит к своим повстанцам? — гаркнул Харрис в ответ на немой упрек. — Он же ещё мальчишка! — не выдержал Дженсен, крикнув в ответ. Ему на плечи словно штанга легла, одна из тех, что, рыча, поднимал Падалеки, когда Дженсен баловался с грузами поменьше. — Ему было двадцать девять лет, Эклз, — ледяным голосом ответил Харрис, и Дженсен подавился следующей обвинительной репликой. Почти тридцать?.. Он всегда думал, что Дэйв не старше его самого… В повисшей тишине раздался испуганный вскрик, и Дженсен вскинул голову. Наверху лестницы стояли Джанис, Миша и Дэннил. Данни стояла, прикрыв рот ладонями, и Дженсен, превозмогая слабость и делая вид, что у него перед глазами не прыгают чёрные мушки, скомандовал Мише: — Уведи их. Всё вокруг тут же наполнилось звуками: Дэннил начала кричать, склонившись через парапет. Она рассерженно орала на отца, то матерясь, то спрашивая, кто дал ему право лишать человека жизни. К её крикам присоединился тихий голос Миши, он уговаривал её уйти, но Данни, не обращая на него внимания, лишь больше шумела, топала ногами. Но она не собиралась спускаться с лестницы, чтобы подойти к Дэйву, и Дженсен радовался хотя бы этому: иначе бы ему пришлось попытаться её задержать. Его почти покинули силы, в голове звенело, а перед глазами было так темно, что не разглядеть лиц, и он подозревал, что имеет все шансы упасть в обморок, словно малолетка при виде крови. Дэннил, устав и охрипнув, взвыла, срываясь не то в плач, не то в истерию, и наконец-то пошла за Мишей, а Джанис, вцепившись в перила, не двигалась ни на миллиметр. Её взгляд был прикован к Дэйву, а губы что-то бесшумно шептали. Зрение потихоньку восстанавливалось, и Дженсен задержал на ней взгляд на несколько мгновений, силясь разглядеть хоть что-то, но так и не смог ничего прочесть по её лицу. Ему показалось, что она изо всех сил пыталась услышать мысли Дэйва и просила его ожить. Он отвёл взгляд. Полковник попросил унести труп в морг, охранники расходились по своим постам, а на этаже появилось двое медиков. Всё превратилось в глупый фарс, когда выбежал Энди и завопил, вопрошая, кто посмел испортить его объект для исследований. Отправив сотрудников в морг, он взбежал по лестнице, миновав Дженсена, и почти силком увёл Джанис куда-то к себе. С её губ не сорвалось ни звука, а глаза так и остались сухими. Может быть, он под объектом исследований имел в виду Джанис, а не Дэйва? Дженсен проводил их взглядом, по-прежнему не произнеся ни слова. Он чувствовал себя в центре, в центре чего-то очень нехорошего, и края окружности становились всё ỳже. Бежать было некуда. Легкие сжимались, и воздуха не хватало, но ещё сложнее было заставить себя разлепить губы и сказать, что тебе тоже плохо. Что ты тоже что-то чувствуешь. Что ты только недавно умирал, а сейчас стоишь и не можешь сделать и шага, и неважно, что раньше уже случалось стоять рядом со смертью, смотреть, как она забирает приятелей, как она дышит, обжигая щёку холодом. Всё это показалось далёким, потому что ещё никто из друзей не умирал, когда ты рядом. Друзей не было, и это расценивалось как нечто хорошее — они не умирали. Кем бы они ни являлись. Дженсен смотрел, как с пола стирают кровь и заметают все следы произошедшего. В голове все ещё гуляло эхо выстрела, и Дженсен не сразу понял, что Миша уже какое-то время придерживает его за талию и просит уйти. Отмирая, Дженсен облизал губы, куснул внутреннюю сторону щеки, заставляя организм прийти в себя. Голос почти не слушался, и ему пришлось прокашляться, чтобы снова обрести способность говорить. — Дэннил? — наконец-то коротко спросил Дженсен, опираясь на Мишу и поднимаясь с ним наверх. В коленях поселилась ужасная слабость, и Дженсен припадал на раненую ногу так, что едва не падал, а в голове разлилась боль, и каждое движение давалось нелегко. — У меня. Будем все вместе пережидать ночь. …Оставив их с Дэннил на несколько минут в комнате, Миша вернулся с упаковкой снотворного и выдал каждому по таблетке, сказав, что это прямая директива от Энди. Они положили Дэннил на кровать, а для Дженсена Миша расстелил на полу одеяло, подложив под него матрас, сказав, что не позволит ему после всего произошедшего с ним спать чёрт знает как. Дженсен не стал сопротивляться и лёг одетым на предложенное ложе, а Миша устроился на полу возле него. Дженсен был искренне благодарен Энди за снотворное, понимая, что в ином случае он бы не уснул. В голове так и вились мысли. Дженсен почти смог дать себе ответ, почему Дэйв себя так вёл в последние дни. В нём что-то сломалось, когда он понял, что все серьёзно, и, наверное, он хоть немного, но был привязан к ним. …И только перед тем, как заснуть, Дженсена кольнула мысль: а что, если всё не так? Если они неправильно поняли, и Дэйв просто хотел сбежать на свободу, что, если он не предавал? Утро началось со стука в дверь. Дженсен, дёрнувшись, разлепил глаза и хотел было встать, но на его грудь резко опустилась ладонь. — Лежи, — жёстко произнес Миша. — Постельный режим для тебя никто не отменял, — и сам пошёл открывать. Всё вокруг завертелось. Институт продолжал жить, словно ничего не произошло, и Дженсена, снова усадив на инвалидную коляску, повезли в больничное крыло для забора анализов и всевозможных экспресс-проверок. Он стоически принял все лекарства и вытерпел уколы, ища глазами Энди, но того нигде не было. Вчера… вчера Энди увёл Джанис. Где она пробыла всю ночь? Плакала? Спала? Сидела с Энди, накачавшим её успокоительным? Чувствуя тревогу, Дженсен едва дождался, пока его оставят в покое. Он разругался с медсестрой, пнув и опрокинув навзничь своё кресло, и похромал в столовую самостоятельно. Поначалу его шаг был быстрым, но потом, по мере нарастания боли, Дженсен всё больше злился на собственную несостоятельность. Девушка, скрестив руки на груди, но больше не пытаясь его переспорить, шла за ним следом, однако Дженсену было плевать. Это было её работой — следить за ним, но пока он мог идти самостоятельно, он не собирался позволять катить себя, словно тяжелобольного. Голова весила как свинцовая гиря, а пальцы левой руки подрагивали, словно отплясывая какой-то танец, и Дженсен расценил это как добрый знак — значит, скоро он восстановит двигательную активность руки полностью. А там недолго и до полного выздоровления, значит, хромота до скончания жизни ему не грозит. В столовой была только Дэннил, и она сразу же вскинула на Дженсена глаза, едва он вошёл в помещение. Взглянув в сторону поварской, он кивнул Брите, чаще других стоявшей на раздаче, и, быстро взяв у нее приготовленный заранее поднос, подсел к Дэннил. Перед девушкой стояла лишь кружка чая. — Как ты? — негромко поинтересовался Дженсен, понимая, что впервые за несколько дней наконец-то остался с Дэннил наедине. — Кусок в горло не лезет, — мрачно отозвалась она. — Тебе надо есть, — нахмурился Дженсен. — Слушай, — он наклонился к ней ближе. — Когда ты планируешь сказать отцу, что… — он запнулся, напоровшись на злой взгляд Дэннил. Не вовремя! Конечно, не вовремя. Но когда ещё? Сколько ещё можно ждать, когда этот вопрос его волнует уже который день? Когда они больше не могут быть уверенными в завтрашнем дне? Он не раз думал о том, что ему придётся врать Харрису о своей причастности к зачатию его внука. Представлял реакцию полковника и был готов выдержать любые его слова, лишь бы защитить Дэннил. Что тогда толкнуло его предложить ей свою помощь? Он не знал. Он лишь понимал, что, должно быть, он просто считал её своим другом. А друзьям надо помогать, ведь так принято в этом мире? Пусть даже у него раньше и были дружественные отношения лишь с собственной сестрой. Дженсен подумал, что он мог неосознанно видеть в Дэннил Маккензи. Юная, резкая на язык, вечно прячущаяся за колкими словами. Мак такой же была — вечно ёрничала, чуть что выставляла колючки, и всё это было отчаянной попыткой защититься от мира. А потом, когда стало совсем сложно держаться, вся её броня истлела, и всё — вспоротые вены, кровь по всей кухне, столовый нож, который сам Дженсен заточил накануне, собравшись готовить индейку. Вздрогнув, Дженсен усилием воли отогнал от себя воспоминание. Он порой тонул в мыслях о прошлом, увязал в них, словно проваливаясь в илистое дно. Когда много свободного времени, невольно начинаешь думать. — Скажу, когда уже нельзя будет скрывать, — наконец-то произнесла Дэннил. — Пока всё нормально. За одеждой не видно, — прищурившись, она ехидно спросила: — Ещё не передумал прикидываться счастливым папочкой? Дженсен уловил за её сарказмом страх. Страх, что он откажется, оттолкнет её и пойдет своей дорогой, оставив её тонуть посреди океана проблем. Пока она справлялась, но лишь солнце зайдёт — и тёмные воды станут смертью. Она не справится. Дженсен осознал это как никогда ясно. Дэннил, сильная и уверенная в себе, не сможет справиться с этим в одиночку. Он накрыл её ладонь своею. — Предупреди заранее, когда будешь готова поговорить с отцом. Я попрошу кого-нибудь раздобыть мне костюм получше. Увидев улыбку Дэннил, Дженсен заулыбался было в ответ, но тут же посерьёзнел, вспомнив, в какую гримасу теперь превращается его лицо. …Они словно сговорились не упоминать Дэйва даже случайно, намёком, однако и болтать на другие темы не получалось, и между ними прочными нитями натянулось тяжёлое молчание. Собравшись в комнате Миши, они так втроём и сидели, мрачно ожидая хоть каких-то вестей, но и сами не знали, чего хотят услышать. Гостиная стала для них будто запрещённой зоной, табу — там, где они всегда проводили время впятером, оставшимся трём будет слишком много места. Когда стрелки остановились, рассекая циферблат пополам снизу доверху, Дэннил встрепенулась, услышав шум в коридоре. Навострив уши, Дженсен различил тихие шаркающие шаги, едва сумев узнать в них лёгкую прежде поступь Джанис. Обратившись в слух, он ожидал, что девушка запрётся в своей комнате, но дверь скрипнула слишком далеко, и Дженсен понял, что она зашла в первую по коридору комнату — комнату Дэйва. Переглянувшись с Мишей и Дэннил, Дженсен поднялся на ноги, не встретив и слова против. Подойдя к двери, он прижался к ней ухом, стараясь расслышать хоть что-то ещё, но Джанис действовала слишком тихо. Тогда Дженсен, выскользнув в коридор, скрепя сердце, отправился к ней. Он так и не узнал, где она провела ночь и весь день, и совсем не представлял, в каком состоянии сейчас её застанет. Но сидеть сложа руки, пока Джанис в одиночку пыталась справиться со свалившимся на них всех горем, для него казалось невозможным. Тихо приоткрыв дверь, он негромко кашлянул, но Джанис даже не обернулась. Она стояла спиной к двери возле стола обжитой и забитой хламом комнаты, и Дженсен вздрогнул, поняв, что впервые оказался в жилище Дэйва. Повсюду были диски, одежда валялась на полу в полнейшем беспорядке. Дженсен запнулся об одинокую кроссовку, но Джанис даже после этого не повернулась к нему. Она рассматривала что-то, держа в руках, и Дженсен приблизился к ней. — Ты знал, что он любил рисовать? — наконец-то обронила она. Голос Джанис звучал глухо. Дженсен молча подошел к ней, уже не пытаясь быть осторожным, и встал рядом. Джанис держала альбом, листая страницы одну за другой. Акварельные рисунки сменяли друг друга, и на всех мелькали то синие краски, то зелёные, и на Дженсена смотрели сказочные существа — русалки, какие-то мужчины, похожие на древних богов, пожилые женщины со стянутыми в нитку губами, взирающие строго и высокомерно. Он пораженно следил за открывшимися ему картинами, пока Джанис не дошла до последней страницы. Она была пустой. Девушка закрыла альбом и бережно положила его на стол. — Всего одного рисунка не хватило до конца, — севшим голосом проговорил Дженсен, и Джанис кивнула. — Ты не знаешь, предатель он или нет, — утвердительно произнесла она. — Не знаю, — согласился Дженсен, — и даже не знаю, кем бы лучше он оказался. А ты?.. — он перевёл глаза на Джанис, заглядывая ей в лицо. Она пустым взором глядела на закрытый альбом. — Ты ведь могла прочитать… в его голове. — Между нами был договор, — ровно вымолвила Джанис в ответ, — я никогда не читаю его мысли. Он никогда мне не лжёт. — Но если он был с ними заодно… — Мы никогда об этом не говорили. Немного помолчав, Дженсен взял её за плечи: — Пойдём к нам. Пожалуйста. Джанис. Медленно переставляя ноги, она пошла вместе с ним к двери. Резко остановившись на пороге, она неожиданно призналась: — Мне больно. Очень. — Я знаю. Знаю. Дэннил, увидев подругу потерявшей всякий интерес к жизни, сначала пыталась её утешить, обнимая и что-то шепча, а потом, ни слова не говоря, вышла из комнаты Миши прочь. Она вернулась спустя полчаса и закрыла за собой дверь. Словно внутренне собравшись за это время, Дэннил жёстко заговорила, скрестив руки на груди, и это до боли напомнило Дженсену их первую встречу, когда он ещё не знал, какой Дэннил может быть слабой. — Я говорила с отцом. Вина Дэйва доказана. У него было несколько мобильных телефонов, и он использовал их, чтобы разговаривать с сообщниками. Он посылал им фотографии, рассказывал об Институте, дозировано выдавал информацию. И всё это было по его собственной воле, — голос Дэннил зазвенел. — Ему никто не угрожал. Ничего не требовал. Он сам заварил это, кинув крупицы своих знаний, а продолжили всё другие, более увлечённые и возненавидевшие нас. Недавнее покушение на вас — его заслуга. — Тогда зачем он вступился за Мишу? — вдруг вскричала Джанис. Она сжала кулаки, взвилась на ноги, рассерженной фурией глядя на подругу. Волосы её всколыхнулись, и Дженсен увидел синяки на шее. — Почему он не сбежал? — Откуда мне знать, — хладнокровно ответила Дэннил. — Может быть, у него был план. Отвести от себя внимание, взять что-то из Института — и уйти навсегда. — Или он осознал, что наделал, — услышал Дженсен свой голос как будто со стороны, — и не решился довести это до конца. Но и оставаться рядом с теми, кого предал, не смог. Миша бесшумно слез со стула и сел на пол рядом с Дженсеном, положив руку ему на плечо. — Возможно, ты прав. Но я никогда его не прощу, — он красноречиво взглянул на Дженсена, сначала на лицо со все ещё не сошедшими синяками, а потом опустил глаза вниз, к бедру, доставлявшему столько неудобств. — Я тоже, — Дэннил, развернувшись, вылетела из комнаты, хлопнув дверью. — Наша Дэннил вернулась, — скучающе прокомментировал Миша. — Отскорбела уже. Джанис, опустив плечи, угрюмо последовала к двери, буркнув, что ей нужно побыть одной. — Первый шок прошёл, — кивнул Дженсен Мише, когда они остались одни. — Иди ко мне. Он обнял Мишу за талию, прижав как можно ближе, и повалился спиной на пол, стукнувшись о твёрдую поверхность лопатками. Миша, улёгшись на него сверху, ткнулся губами в шею, щекоча дыханием, как морской бриз ласкает лицо, и пробормотал: — Я не знаю… у меня не было к нему светлых чувств. Мне уже почти плевать. И если он действительно причастен к тому, что с тобой… — Не надо, — поморщившись, прервал его Дженсен. — Со мной всё в порядке. — Хорошо. Немного полежав, Миша завозился, пробормотав, что ему плевать, что Дженсен об этом думает, и сполз вниз, устроившись между ног Дженсена. Расстегнув ширинку джинсов, Миша сдёрнул их на бедра и обхватил губами его член через нижнее белье. Дженсен, закинув руки за голову, закрыл глаза, попытавшись хотя бы на полчаса забыть всё, что мучило, занимая мысли. Миша уже стащил с него трусы и, взяв ещё мягкий член в рот полностью, требовательно массировал его языком. — Думаешь, встанет? — не удержавшись, усмехнулся Дженсен. Что-то промычав, Миша подхватил его под ягодицы, приподнимая повыше. …Миша оказался прав — вскоре Дженсен уже извивался, толкаясь ему в рот, натягивал его горлом на себя, а потом кончил, крепко прижав голову Миши к промежности. Тот не протестовал, лишь шумно дышал через нос, глаза влажно поблёскивали — да и только. Потом, подтянувшись повыше, тёрся пахом о бедро, попросив руку Дженсена в качестве ответного жеста. Долго целовал и никак не отпускал, не давал даже перебраться на кровать. Как будто боялся, что Дженсен исчезнет, или с ним что-то случится. *** Каждый прожитый день казался бесконечным до наступления темноты. На следующее же утро прошедшая неделя становилась одним мгновением. Время для Дженсена приняло странный ход; оно издевалось и продлевало его мучения. Последние два месяца он провёл в тренировочном зале, разрабатывая ногу и пытаясь вернуть прежнее нормальное функционирование руке. Улыбка восстановилась практически сама собой; каждый день по миллиметру, по одной крошечной сподвижке — и он заново научился улыбаться. Миша утверждал, что это его прежняя улыбка, и Дженсен верил. Ему казалось, что он немного заразился Мишиной амнезией: он не помнил, как раньше выглядело его лицо, когда он радовался. Энди долго вилял хвостом и пытался заговорить зубы, уходя от прямого ответа на вопросы, и ему это удавалось. Целый месяц Дженсен не знал, почему от ранения в ногу такие тянущие боли и страшная хромота, но всё же смог вытрясти из Энди признание: порезаны были не только мышцы, но и нерв. Энди мялся и отводил глаза, и Дженсен потерял всякое терпение. Он тогда, помнится, тряхнул Энди за отвороты белого халата, сосредотачивая все усилия на том, чтобы подчинить себе левую руку, и ему это удалось. Энди восторженно заверещал, что именно так и надо настраивать себя на занятиях, чтобы из них вышел толк, однако трепался он недолго: собравшись с духом, он выпалил, что, очевидно, Дженсену придётся ходить если не остаток дней, то несколько лет точно, с тростью. От подобного костыля Дженсен возмущённо отказался. По коридорам он по-прежнему ходил, хромая, и часто по вечерам Миша, засев в его комнате, устраивался у него в ногах и растирал бедро. От его прикосновений по венам разбегалось золотое тепло, и Дженсену становилось легче. А может быть, он лишь убеждал себя в этом. — Дженсен, — строго проговорил Миша, — не филонь. Мрачно уставившись на Коллинза, Дженсен с усилием сжал резиновый мячик в ладони. Все эти комплексы упражнений, призванных помочь вернуть его тело в нормальное состояние, Дженсена неимоверно злили. Злили из-за того, что показывали его бессилие и ущербность. Миша почти постоянно был рядом и следил за тем, как он всё выполняет, и порой Дженсен начинал его ненавидеть. Он вспоминал, как Миша впервые предложил ему пойти подраться в спортзал, и думал о том, чтобы это повторить. Посмотреть, способен ли он ещё на что-то, или его пора сдать в утиль — дом для престарелых ветеранов как раз рядом… Желание жить, вспыхнувшее в первые дни после того, как Дженсен очнулся, увядало. После невыносимых часов в светлой комнате, оборудованной для тренировок, Дженсен испытывал явное желание что-нибудь разбить, вылить неизрасходованную злобу хоть куда, но путей для утилизации негативных эмоций так и не нашлось. Ко всему прочему он начал страдать бессонницей. Дженсен молчал, ухитряясь скрывать это даже от Миши, который засыпал с ним почти каждую ночь. Он просыпался за пару-тройку часов до официального подъема и подолгу смотрел в потолок, прислушиваясь к дыханию Миши, стараясь не разбудить его случайным движением и не выдать себя. Когда же сон длился достаточно долго, в голове вспыхивали кошмары, от которых наутро голова была дурная, как с похмелья. Дженсену мерещился запах книг, он плутал в тёмных коридорах, почти ничего не видя. От стенок черепа эхом отскакивали набатом бившие чужие сердцебиения. Спать было невыносимо, но ещё хуже было мучиться вынужденным бодрствованием. В Институте стало тихо; исчезли почти все работники. Харрис лично проверял досье каждого, выискивал возможные пути утечки информации, приставлял ищеек ко всем показавшимся ему подозрительным лицам. Но он не нашёл никого, кто мог бы работать с подпольем. Он выставил вон почти всех, сократив состав жителей Института до минимума, и пригрозил всем уволенным неофициальной смертной казнью, если они расскажут, где провели последние годы и что видели. В Институте остались Энди с Гэл и ещё около пяти докторов, выполнявших и функции медсестёр, около десяти военных для охраны и разной работы. Газон теперь поливали широкоплечие парни, всегда готовые кинуться в атаку. После обеда Дженсен навестил Дэннил; та разыгрывала ужасную обиду на отца, разругавшись с ним из-за какой-то ерунды. Дженсен же знал, что на самом деле она паникует и боится, что Харрис догадается о её беременности. Животик Дэннил был почти незаметным, но Дженсен чувствовал беспокойство. Он знал, что это продлится ещё совсем не много времени, и вскоре ему придётся отчитаться перед её отцом, ответить за свои слова и выполнить данное обещание. Помимо этого он волновался и из-за того, что Дэннил не обратилась ни к какому врачу; за ней никто не следил, и она могла полагаться только на себя и на почерпнутые знания из интернета. Это пугало Дженсена ещё больше, и он мог лишь просить, сам не зная у кого, чтобы у Дэннил родился здоровый малыш. Они не знали, кто это будет, мальчик или девочка. Иногда они обсуждали возможные имена, но так ни к чему и не пришли. — Ты неважно выглядишь, — задумчиво произнесла Дэннил на прощание, когда Дженсен уже собрался уходить. — У тебя всё хорошо? — Ты же знаешь. Всё отлично, — Дженсен улыбнулся ей. — У тебя такие мешки под глазами, как будто вы с Мишей трахаетесь все ночи напролёт, — фыркнула Дэннил в ответ, и Дженсен криво усмехнулся. — Я завидую. — Увы, ты сама отказалась оформить отношения, поэтому ты не можешь требовать от меня выполнения супружеского долга, — отпарировал Дженсен и коснулся губами её щеки, прежде чем закрыть за собой дверь. Если Дэннил догадалась, что он отвратительно спит, смогут ли дойти до этого другие? Дженсен медленно брёл по коридору. Он услышал шум, доносившийся со стороны входа, и… что-то было в этом знакомое. Вздрогнув, он торопливо захромал, то и дело подпрыгивая на здоровой ноге. Он ведь неправ? Ему просто послышалось? Там же не должно быть… Дженсен замер, вцепившись в перила лестницы и уставившись вниз. Это ему до противного напомнило тот вечер, когда убили Дэйва, и он поспешил спуститься. — Подождите! — крикнул он двум охранникам, ведущим человека с перетянутыми пластиковым шнуром запястьями к комнате с лифтом. Те остановились, нахмурившись. Но, видимо, они что-то знали, раз не стали препятствовать Дженсену. Человек, высокий и широкоплечий, что стоял между ними, застыл. Его плечо дёрнулось, но Дженсен подумал, что это ему и вовсе показалось — потому что в тот же момент парень обернулся, оскалившись. Весь его вид излучал уверенность, словно он не был в положении заключённого. Отросшие волосы прикрывали уши, ко лбу прилипла взмокшая чёлка, и ему это шло, безумно шло — он сейчас выглядел куда лучше, чем в армии, и Дженсен поражённо смотрел на него, сам не понимая, почему думает сейчас лишь о том, что Падалеки так хорош, как будто приехал с курорта. — Ну здравствуй, Дженсен, — Джаред улыбнулся, и Дженсена на миг озарила догадка. — Тебя хотят просто допросить? — с надеждой спросил он, и Падалеки рассмеялся в ответ, но его хохот резко оборвался. — Может быть, и пытать, — холодно ответил Джаред. — Ты… давно уехал из части? — медленно произнёс Дженсен, мрачно осознавая, что его отчаянная догадка была слишком безумной, чтобы стать правдой. Джаред молчал, глядя на Дженсена с победным видом, и за него ответил охранник: — Сразу же после тебя, Дженсен. Мы начали ловить его спустя месяц. — Много же у вас времени ушло, — хмыкнул Падалеки. Дженсен не мог узнать бывшего товарища; в нём появилось что-то новое. Что-то, чего Дженсен не замечал раньше. Жёсткость. Уверенность. Упрямство. Злость. — Знаешь, — негромко начал Падалеки, — мне было просто прикидываться. Дженсен распахнул глаза шире, осознав, что все его мысли были написаны у него на лице. — Ты был так увлечён собой, — безжалостно продолжал Падалеки, — что даже не заметил, как плоха моя игра. — О, ты отлично играл, — негромко буркнул Дженсен. — Сложно было тебе не поверить. — Ты эгоистичный кусок дерьма, Эклз, — выплюнул Джаред. — Странно, что ты вообще мог верить, что люди к тебе могут питать светлые чувства. Падалеки развернулся, словно он командовал державшими его охранниками, а не подчинялся им, и Дженсен не нашёлся, что ответить. Он смотрел, как его уводят, и пытался понять, сколько правды в словах Джареда. Выходило, что сто процентов. Он и вправду относился к Падалеки как к чему-то самому собой разумеющемуся. Удобная подстилка — вот и всё. А сейчас, когда столько всего произошло, когда он столь многое переосмыслил, Дженсен показался себе отвратительным. Он был жестоким. С его стороны было бы куда красивей сразу отшить парня и не давать ему никаких надежд. Если бы, конечно, Джаред был обычным солдатом, решившим попытать счастья в любви, а не подосланным разведчиком, постаравшимся втереться в доверие. …Дженсену казалось, что его голова разрывается от мыслей, когда он вошёл в комнату Джанис. Она, как и всегда, сидела на кровати, скрестив ноги, и читала. Книги каждый раз были новыми, она меняла их по несколько раз на дню, и вся её комната превратилась в одну большую библиотеку. Джанис читала всё, что было в Институте, распечатывала что-то из сети. Шёл второй месяц с того дня, когда она перестала говорить. — Привет, — Дженсен, взяв стул, сел напротив неё. Джанис быстро вскинула на него взгляд и тут же опустила глаза обратно, уставившись в книгу. Дженсен привык расценивать подобное как приветствие. — Знаешь, мне тут прошлое нанесло визит. Пнуло, напомнив, каким я был скотиной. Когда к тебе всю жизнь сверстники относятся как к пустому месту, ты невольно заражаешься подобным, и начинаешь смотреть сквозь них, видя не человека, а функцию. Похоже на оправдания, а? — усмехнулся Дженсен. Джанис никак не реагировала на его слова, но и страницу не перелистывала, что означало, что она слушает. — Я действительно оправдываюсь. Но это сложно… С одной стороны, я верил, что Падалеки и вправду влюбился в меня. И пользовался им. Плевал на его чувства. С другой — он всё это время чертовски убедительно играл. И, видимо, я не зря не впускал его в душу. Но ведь я был не в курсе, что он враг, и поэтому мне нет оправдания… Джанис так и не перелистывала страницу, а Дженсен продолжал говорить. Он не заметил, когда стал повторяться, лишь услышал шуршание бумаги, задумчиво скользя взглядом по разводам от прошедшего дождя на стекле. Если Джанис продолжила читать, значит, пора уходить. — Ладно, рад был повидать тебя… пойду, займусь чем-нибудь, от чего не хочется удавиться, — Дженсен взглянул на Джанис, надеясь, что она хоть как-то отреагирует, но она продолжала игнорировать его. — Ну… пока. Никто не был в силах помочь ему разобраться с кошмарами и бессонницей. Он остался наедине со своими монстрами, а сил бороться уже почти не было. …Перед тем, как заснуть, он обхватил Мишу одной рукой за талию, прижав его к себе ближе. — Тебя что-то гнетёт, — сонно пробормотал Миша, — хочешь поговорить? — Поспать хочу, — отозвался Дженсен. С ним хотят поговорить не те, с кем он готов разговаривать. Он не может вывалить всё это на Мишу. Дженсен подозревал, что Джанис была хотя бы наполовину в курсе того, что творилось в его голове, и поэтому не боялся рассказывать ей всё, что угодно. А Миша… Миша будет беспокоиться. Незачем ему обо всём знать. Дженсен почти физически почувствовал, как тяжело становится на сердце. Над ним сгущаются тучи. Он уверен в этом. *** В эту ночь Миша ушёл спать к себе. Они давно договорились — не проводить все ночи вместе. То, что они живут в одном доме и видят друг друга каждый день почти постоянно, и так тяжёлое испытание. Пока им ещё не надоело, но что будет дальше, Дженсен не знал. Редкие одинокие ночи давали ему возможность вдохнуть поглубже, насладиться начавшей казаться широкой кроватью и осознать к утру, что ему не хватает Миши рядом. У него осталось не так уж много якорей, удерживающих в этой жизни. И не стоит ими разбрасываться. Дженсен надел халат, плотно его завязал и забрался под одеяло. Он постоянно мёрз в последнее время и точно знал, что посреди ночи проснётся от холода и будет искать, чем утеплиться. Зачем тогда дожидаться этого, если можно тепло одеться перед отходом ко сну? Снилась неразбериха. Какая-то ерунда. Дженсен упустил момент, когда его сны вскрылись и один за другим полезли наружу, всплывая каждую ночь подобно утопленнику. Они словно были запечатаны от его сознания, где-то прятались, а теперь, когда рухнула какая-то преграда, начали преследовать, отыгрываясь за все прошедшие годы. Сквозь кавалькаду танцующих чёрно-рыжих огней, похожих на костёр, в котором сжигают ведьму, Дженсен услышал хлопок. А потом — лёгкий звон, множество колокольчиков, скользнувших сверху вниз. Он перевернулся на бок, лицом к стене, повыше натягивая одеяло, и лишь когда прошло мгновение, и во сне кто-то закричал, Дженсен смог проснуться. Его резко прошиб холодный пот. Он расслабился, совсем расслабился. Вскочив на ноги, он подскочил к окну, зарычав от собственной глупости — в ноги впились осколки. Наугад выбрав место, где не поблёскивали крупные куски стекла, Дженсен окинул взглядом щерящуюся остатками окна раму, быстро выглянул на улицу и тут же присел на корточки — прямо в него летела бутылка с горящим фитилём. Дженсен лишь успел оценить, что купол был открыт, а по территории шастали несколько тёмных фигур. Он уже слышал шум, голоса, крики. Бутылка упала за ним, мигом вспыхнув, и Дженсен, чертыхнувшись, схватил с кровати одеяло, пытаясь потушить огонь. Ничего не выходило, и он понял, что лишь теряет время. Пламя оттесняло его к окну, и Дженсен осознал, что загнал себя в ловушку. Он взял в руки чудом не загоревшуюся ещё подушку, судорожно прикидывая, как пройти сквозь стену огня, когда дверь в его комнату открылась. Он не видел, кто вошёл, жар опалял ресницы, и Дженсен едва мог заставить себя держать глаза открытыми. Фигура вошедшего стала ближе. — На счёт три ты шагаешь. Он узнал отрывистый голос Джанис. Первые слова за три месяца… — Уходи! — рявкнул Дженсен. — Раз… Снова выглянув в окно, он прикинул свои шансы, если попытается вылезти. А потом он заметил, что в соседних проёмах тоже гуляют оранжевые всполохи. Сон в руку?.. — Джанис, проваливай! — заорал он. — Спасайся, я вылезу! — Два… Три! Над пламенем всколыхнулся ворох простыней и одеял, и они упали вниз, на секунду прибив огонь. И именно в этот момент Дженсен почувствовал железную хватку на своём запястье. Он рванулся вперёд, пытаясь прикрыть собой Джанис, вытолкнул её прочь, повалив на пол. По ногам кольнуло жаром, и Дженсен торопливо скинул халат — его полы заполыхали. Он почти ничего не видел, лишь чувствовал. Крепко схватив за руку Джанис, он выбежал из комнаты. — Дэннил вывели, горим только мы, — раздался крик рядом, и Дженсен увидел выскочившего из своей комнаты Миша. — Уходим. По лестнице уже взбегали люди. Джанис дёрнула руку, вырываясь из хватки Дженсена, резко ударила его в больную ногу. Из глаз полетели искры, и Дженсен, взвыв, согнулся пополам. Боль была столь сильной, что у него, казалось, помутилось сознание. Издалека донёсся голос Миши, его оттесняли мужчины — работники Института, а он как в замедленной съемке смотрел, как Джанис метнулась назад, к горящим комнатам. — Стой! — взревел Дженсен, преодолев боль, и бросился за ней, но было уже поздно: Джанис даже не было видно из-за густого дыма, повисшего плотной занавесью. — Альбом Дэйва! — голос Джанис утонул в шуме. Дженсен едва разглядел, как она подлетела к комнате Дэйва, остановилась, взявшись за ручку. От дыма щипало глаза, лёгкие горели, всё тело разом заболело, но Дженсен, застыв, смог увидеть Джанис: она, словно сомневаясь, стояла, положив ладонь на дверь. За её спиной обрушивалась штукатурка, падала некрасивыми и неровными кусками, и Дженсен не мог и шага сделать вперед. Его оттолкнули, но всё будто перестало существовать: он несгибаемо стоял на своём месте, лишь прикрывал лицо от летящих гипсовых крошек. — Джанис! — хрипло позвал Дженсен, надрывая связки. — Ещё не поздно, только один шаг навстречу! Я вытащу тебя! Он не мог понять, почему все остальные разбегаются в глубь коридоров, заглядывают в какие-то кабинеты, ведь цель — вот она, они должны спасти Джанис, человеческая жизнь — это самое главное сейчас, это единственная ценность в рушащемся мире. Джанис, обернувшись, посмотрела на него и грустно покачала головой. А потом, решившись, толкнула дверь. Дженсен стоял и смотрел, как Джанис скрывается за дверью, а следом падает тонкая колонна, придерживавшая свод третьего этажа, и осколки раскрошившегося камня летят в его сторону. — Пошли, мы не сможем ей помочь, — проорал на ухо Миша, потащив его за собой. Дженсен осознал, что всё это время Миша стоял рядом с ним, держа за талию и готовясь в случае необходимости выдернуть его, спасая от падающих камней. Дженсен никак не мог прекратить смотреть. Он оборачивался и оборачивался, пока за ними не закрылась дверь в Институт.