Море волнуется три

6 Кровь обращается в воду

Джанис хоронили в четверг. Дженсен, ожидая, пока сядет вертолёт, молча глядел на Институт и ощущал стойкое чувство дежавю. Точно так же он стоял ночью, в полной темноте, и глядел на оскалившиеся пустыми рамами и остатками стёкол окна, запоздало понимая: вот оно, будущее, которое он видел во сне. Если бы он был хоть вполовину внимательнее, если бы не расслабился, если бы не позволил себе решить, что хуже уже ничего не будет… Память чётко сохранила последние мгновения после того, как его вместе со всеми обитателями Института выгнали на улицу. Их было мало, и отчаянно не хватало рук, чтобы потушить огонь и спасти что-то. Дженсен не знал, что спасать, он думал только о Джанис, но ему не разрешили и на шаг приблизиться к уже затухающему, дышащему смрадным теплом зданию. Где-то там внутри погибала Джанис. До него доходило, что её поступок был сродни самоубийству, добровольный уход из жизни, которая никогда не была добра к Джанис. А когда у неё появилась своя частичка счастья, всё разрушилось, оказалось построенным на лжи. Тот, кому она доверяла больше всех, предал, сбежал. Но самое главное — он даже не успел раскаяться. Кусочки пепла до сих пор витали в воздухе, и Дженсен натужно кашлял. В горле была такая сухость, как будто он всю ночь дышал пожарищем. Их прогнали с улицы в гаражи почти сразу же, и как только он перестал видеть Институт, что-то случилось, словно переключился какой-то рычаг — память Дженсена перестала фиксировать происходящее. На следующий день Морган представил им полный отчёт о случившемся. Все жители Института собрались в одном зале, в левом крыле, которое и вовсе не пострадало. Морган чётко проговаривал каждое слово, его голос был твёрд, и это должно было вселять уверенность. Но уверенности больше не было ни в чём. Здесь, на гражданке, в самом защищённом месте, закрытым колпаком, шла та же война, с которой забрали Дженсена. Их снова предали: охранник, вступивший на ночную смену в эту роковую ночь, оказался совсем не таким надёжным, как полагал полковник Харрис. Условившись с подпольщиками, он в определённое время открыл дверь в куполе, и они в масках, в тёмной одежде, в перчатках проникли на территорию Института. Пока они ещё не разбили камеры, удалось зафиксировать позорный побег охранника. Потом один из проникших внутрь подобрал с земли его пистолет и уничтожил все камеры, которые могли их засечь. Обойма пистолета была расстреляна полностью, его бросили тут же. Подпольщики не стали пытаться проникнуть внутрь Института: они разбили окна выстрелами и камнями, точно зная, куда выходят спальни Дженсена, Дэннил, Миши и Джанис. Потом, кинув бутылки с зажигательной смесью, они сбежали, воспользовавшись переполохом. Потом уже Дженсен догадался, что Дэннил, спавшая чутко, проснулась первой, как только у неё разбили окно, и мгновенно убежала прочь. Она была ответственна не только за себя, но и за жизнь внутри неё — и Дженсен не винил Харрис за то, что она никого не разбудила. Она кинулась к уснувшему охраннику, подняла на уши его и отца — и спряталась за Институтом. Джанис поступила совсем по-другому: она спасала того, кто, по её мнению, был всех нужнее. Отчего-то она решила, что помочь нужно было Дженсену. Он долго размышлял: а если бы Джанис пошла к Мише? И тогда бы был шанс, что они спаслись бы вместе. А Дженсен нашёл бы способ вырваться из охваченной пламенем комнаты. Но изменить уже было ничего нельзя, и Дженсену оставалось лишь корить себя. За проявленную слабость — если бы он меньше выл из-за боли, у него бы был шанс спасти Джанис. За вспыхнувший в душе страх, недостаток храбрости — если бы он не испугался рушащегося потолка, то можно было бы попытаться вырвать Джанис из лап смерти. Не позволить ей убить себя. Его убивало чувство вины. Втаптывало ещё глубже. Список его грехов становился бесконечным, и уже в который раз донимала мысль о том, что лучше бы было для всего мира, если б Дженсена не существовало. На следующее утро после пожара оказалось, что со всеми документами из научного отдела сбежала Гэл. Энди, и так притихший после случившегося, совсем перестал говорить. Как оказалось, это тоже могло пугать. Он бродил по Институту, натыкаясь на стены, и Дженсен только тогда понял, насколько для него была важна Джанис, как он нуждался в преданности своей главной ассистентки. Энди не проронил ни слова, он безо всякого интереса проводил осмотр пострадавших. Вместо него рекомендации давали медсёстры, а он лишь равнодушно начинал работать со следующим человеком. Заговорил он только когда оказался рядом с гробом Джанис: на третий день после случившегося её повезли на родину, в Даллас, и у Дженсена внутри болезненно кольнуло: оттуда он сам был родом, но не возвращался туда со смерти родителей. Энди, одетый во всё чёрное, смотрел на закрытую крышку, а потом, не выдержав, вскричал, что не может, и быстрым шагом ушёл прочь. И теперь рядом с ней остались Морган, Дженсен, Миша и Дэннил. Харрис долго размышлял, стоит ли отпускать их, и Дженсен подумал, что ударит мужчину, если тот скажет хоть слово против. Но Харрис дал добро. Их должны были направить на вертолёте к аэропорту, где ждал личный самолёт полковника, а уже оттуда они совершили бы перелёт до Техаса. Вертолёт приземлился, разгоняя пыль и пепел по всему Институту, и сопровождавшие их охранники загрузили гроб внутрь. Забравшись следом, все расселись вокруг него. И так тягостное настроение стало ещё хуже. Было некуда спрятать взгляд, нельзя было забыться и на секунду. Дэннил не глядя нащупала руку Дженсена и сжала её. Миша, сидевший напротив, глядел сквозь их сцепленные ладони, словно не видя. За весь полёт до аэропорта никто не сказал и слова. Подав руку выбиравшейся из вертолёта Дэннил, Дженсен хотел было уже отпустить её и дождаться Миши, но девушка, дёрнув его за рукав, настойчиво потянула в сторону. Поймав настороженный взгляд охранника, она остановилась в двух шагах от всех остальных. Вокруг стоял шум, но Дэннил всё равно понизила голос, и ей пришлось говорить почти в ухо Дженсену. — Он твой. — Прости? — Ребёнок. Он твой. Джанис поэтому, наверно, пошла за тобой. Дженсен ошарашено взглянул на девушку. — Зачем скрывала? — перекрикивая шум, спросил он. На них посмотрел Миша. Дженсен, отведя от него взгляд, уставился на Дэннил. — Ты мог бы отказаться от него, — пожала она плечами, — и я плохо тебя знала. — Могла бы пораньше об этом объявить. На Дженсена резко накатила злость. Она сплеталась с чувством вины, с гадливо царапающейся совестью, и всё это смешивалось в такой горький и ядовитый коктейль, что Дженсен готов был взвыть от отчаяния. Разом навалилось всё: и усталость от бессонных ночей, и измождение от постоянных снов-кошмаров, и боль от потери друзей, и обида от лжи Дэннил. Известие о ребёнке не всколыхнуло в нём ровным счётом ничего. Он почувствовал себя столь опустошённым, что не осталось моральных сил ни на одно проявление эмоций. Он был пустым. Всё живое засосала в себя чёрная дыра, зовущаяся теперь его душой. В крошечный самолёт Дженсен зашёл первым и сразу же забился в угол, надеясь, что Дэннил хватит ума не подсаживаться к нему и не заводить разговоров. Он не мог понять, почему она выбрала именно этот момент для признания. Скажи она об этом на месяц, на два раньше — всё бы сложилось по-другому. Он бы постарался стать отцом, гладил бы её по животику, потребовал бы сказать обо всём её отцу. Или наоборот — отстранился бы от Харрис, стал бы холодным, и всё это его бы не касалось. Он смог бы оправдать себя тем, что ребёнок был зачат не по его воле — а лишь из-за дурманящей силы Дэннил. Но теперь… теперь он запутался. Теперь он совершил все ошибки из возможных, потерял так много. Позволил себе привязаться, поверил, что всё хорошо, — и вот к чему это привело. Он должен был давным-давно ещё уяснить урок: жизнь не преподносит ему подарков. Всё, что он от неё заслуживает, — одни лишь пинки, шишки на лбу, кровавые раны и порванные вены тех, кто близок ему. Видимо, он иного и не достоин; он носил в себе треклятый дар и расплачивался за то, что имел неосторожность им пользоваться. Ему воздаётся по заслугам за мельчайшие проступки, за каждую стёртую им с лица земли, из этой Вселенной, травинку, и это, скорее всего, справедливо. И очень больно. …В Техасе их встретили на бронированной машине, ставшей на тот день катафалком. Морган взял на себя ответственность говорить с родителями Джанис, и Дженсен ему не завидовал. Рабочей версией стала легенда о том, что Джанис училась в колледже, и из-за неисправностей с проводкой в комнате случился пожар. Институт точно знал, что девушка контактов с родственниками не поддерживала, и они не имели понятия, чем и как она живёт. А под предлогом несчастного случая они могли перевести на счет её родителей денег, чтобы хоть как-то помочь им справиться с утратой. Но что такое эти деньги?.. И за все деньги мира они бы не смогли вернуть свою дочь, и каждый отчётливо это понимал. Гроб с Джанис они доставили сразу на кладбище: Институт и тут ухитрился влезть, не дав людям проститься с девушкой. Похороны были заказаны и оплачены, назначены на определённый час, и её родственникам оставалось только смириться и прийти в нужное время. Их было немного; отец, мать, девушка, неуловимо похожая на Джанис — Дженсен догадался, что это её старшая сестра. Было ещё несколько человек, негромко переговаривавшихся между собой. Они то и дело пробовали утешить плачущую миссис Кёрг, а потом, потерпев неудачу, похлопывали по плечу её бледного и напряжённого супруга. Когда гроб начали спускать в землю, мать Джанис резко развернулась и, отняв платок от лица, вскричала, посмотрев точно на Дженсена: — Уходите! Вы не сделали ничего, чтобы спасти мою дочь! Дженсен в ужасе уставился на неё. Неужели она тоже читает мысли? Неужели она поняла, что это он, именно он стоял тогда и смотрел на то, как Джанис входит в комнату? И когда он уже приоткрыл рот, чтобы попросить прощения, которого не заслуживал, женщина начала выкрикивать: — И вы! И вы! Вы все! Её взгляд метался от человека к человеку. С похорон пришлось уйти. В спину бил горький плач, и Дженсен чувствовал почти физическую боль. Сердце сжималось. Почему Джанис? Почему не он? Зачем кому-то вообще было умирать? Что породило этот порочный круг, в котором нужно выбирать, кто должен жертвовать собой? Миша прикоснулся к плечу Дженсена, когда они сели в самолёт. — Это я, — едва слышно произнёс Дженсен. — Я мог бы попытаться… — Нет, — шепнул в ответ Миша. — Никто не мог ничего сделать. Она всё для себя решила. Она бы не позволила тебе даже приблизиться к ней. Дженсен спрятал лицо в ладонях. Самолёт уже взвился ввысь. Вот бы просто упасть вниз! Упасть — и покончить со всем. С чувством вины, с болью, с его не рождённым ребёнком, к которому он ничего не чувствует, с сожалением Миши, с его тоской по прошлой жизни. Дженсен подумал, как было бы прекрасно, если бы все жители Института просто разбились вместе. Тогда бы все остались в выигрыше. Никому бы не пришлось переживать последующие годы, не пришлось бы делать вид, что всё идёт своим чередом. Дженсен прикрыл глаза. Ему представилось, как они начинают падать, как его сердце замирает от страха, а потом всё кончается, и он больше ничего не чувствует. Он глубоко вдохнул и снова распахнул глаза, уставившись вперёд. Всё за окнами заволокло туманом, и пилот шёл по приборам. Что-то мерно пикало, как аппарат для измерения сердечных сокращений, а потом самолёт резко потянуло в сторону. — Всем пристегнуть ремни! — рявкнул пилот в микрофон, и от его тонкого писка заложило уши. — Что случилось? — взвизгнула Дэннил, мигом вскочив со своего кресла и метнувшись к кабине пилота. Миша дёрнулся было, но Дженсен, оттолкнув его обратно на сиденье, кинул на него быстрый взгляд, одними губами произнёс: — Сиди, — и встал на ноги. Оттолкнув Дэннил, Дженсен втиснулся в кабину пилота сам. Самолёт неожиданно накренило в сторону. Где-то закричала упавшая Дэннил, охранники заматерились. А Дженсен обалдело смотрел перед собой. Перед ними вырастала гора. Она появлялась прямо из тумана, её острый шпиль становился всё больше. «Я не хочу умирать», — пронеслось у Дженсен в голове почти против воли. Сейчас, в самый мрачный час, в тёмную полосу жизни, он захотел жить как никогда. — Закладывай сильнее! — заорал он. — Влево! Пилот дёрнул штурвал, послушавшись его, и самолёт повернулся так, что линия его крыльев стала перпендикулярна земле. Дженсен, не удержавшись на ногах, свалился в сторону, ударившись о боковой иллюминатор. Гора осталась позади. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Пилот, быстро вытерев ладонью пот со лба, схватил рацию, заговорив о резко появившемся препятствии. Дженсен, пошатываясь, по стенке пошёл обратно в пассажирский отсек. Он осознал, что с него ручьями льётся пот. Нет. Он должен бороться. Он не хочет умирать, отчаянно не хочет! Дэннил уже сидела на своём месте, крепко пристёгнутая ремнём, и держалась за живот. Она была бледной как штукатурка, что падала с потолка в ночь смерти Джанис, а губы её беззвучно двигались. Дженсен добрался до кресла и упал в него, схватив Мишу за руку. — Она появилась из ниоткуда, — прошептала Дэннил. — Из ниоткуда… Дженсен её не слушал; щёки Дэннил снова заалели, и она приходила в себя: начинала ругаться и в изощрённых выражениях выговаривать всё, что думает про небо, самолёты и горы в частности. В самолёте было невозможно спрятаться, но Дженсен уже и не хотел скрываться. Он закинул руку Мише на плечо, притянул его к себе и зашептал ему в ухо, не заботясь о том, как это выглядит. — Я понял, что могу потерять тебя в любой миг. Я не хочу этого. Хочу быть с тобой. И… — Дженсен глубоко вдохнул. — Ты вытянул меня из того забытья, когда я лежал в отключке. Ты заставлял меня работать над собой, чтобы восстановиться. А я только огрызался. Прости меня. Он сказал всё это, думая о том, что минуту назад могло бы оказаться уже поздно. — Ерунда какая, — пробормотал Миша. — Я тоже тебя люблю. Сердце Дженсена затрепыхалось в груди. Эти слова, которые ему так давно никто не говорил. Которые он не произносил почти никогда. И почему он берёг их до того момента, когда они все на волосок от гибели? Почему прятал их, а не радовал ими Мишу каждый день? — Люблю, — Дженсен поцеловал его в висок. Больше они ни о чём не говорили. Они сидели рядом, обнявшись, и упивались своим счастьем. Это казалось кощунством, Дженсену мерещилось, что они едва ли не танцуют на могиле Джанис, обижают этим Дэннил, так одиноко сидящую между охранников, но потом ему резко стало плевать. Вряд ли Джанис спасла его для того, чтобы он ушёл в монастырь. Она ведь знала о них с Мишей. А Дэннил… Дэннил всегда была ему только другом, и какое ей дело до того, кого он любит? …Когда вертолёт приземлился на территории Института, их уже встречали. Охранники сверлили их напряжёнными взглядами, и Дженсен почувствовал неладное. Но он прошёл к дверям нарочито уверенным шагом, стискивая локоть Миши. Их ожидал, скрестив руки на груди, Харрис, и от его мрачного вида Дженсену стало окончательно не по себе. Следом за ними вошли все секьюрити, и Харрис негромко скомандовал: — Взять его. Вокруг все засуетились: Мишу резко отдёрнули от него, отпихнули в сторону, кто-то схватил его сзади, кто-то заломил руки. Дженсен ожесточённо вырывался, съездил кому-то по лицу, прицельно ударил в колено, локтём по печени. Армейская школа давала о себе знать, но и охранники были людьми военными: они выигрывали у гнева Дженсена численным превосходством. И когда ему показалось, что он почти смог вырваться, в голове мелькнула мысль: что делать, когда ему это удастся? Куда бежать? Наворачивать круги мимо купола, пока не кончатся силы? И тогда раздался голос Харриса: — Хватит! Дженсен резко почувствовал себя дурно, а в уши забрался противный звук, словно писк комара. Голова закружилась, и Дженсен упал на колени. Кто-то ударил его по пояснице тяжёлым ботинком, и Дженсен распластался по полу. Его с силой дёрнули за волосы и приложили лицом о холодную и грязную плитку. В голове взорвался фейерверк, а по губам потекла тёплая кровь. На запястьях тотчас защёлкнулись наручники. — Смерть Дэйва нас кое-чему научила, — донёсся до него голос Харриса. Приоткрыв глаза и повернув голову, Дженсен сквозь муть увидел, что полковник присел возле него на корточки и играючи показал какую-то пушку футуристического вида. — Бластеры с антиизлучением. Для того чтобы утихомирить, не приходится убивать. В камеру его, — полковник поднялся на ноги. Дженсена, грубо вздёрнув на ноги, потащили в сторону комнаты с лифтом. Он не сопротивлялся, но и не помогал: его ноги волочились по полу, и если бы охранники не держали его под руки, он бы снова упал. Дурнота улетучивалась, но не настолько, чтобы можно было совершить рывок. — Папа, ты не можешь! — визг Дэннил стеклянными шариками застучал по мраморному полу этажа. — Он ничего не сделал, я точно знаю, он ни при чем! — Ты всё ещё не поняла? — зазвучал ей в ответ рык Харриса. — Эти горы — его рук дело! Он не предвидит будущее, он создаёт его! Не понимая этого, не контролируя, он меняет реальность! Он едва не погубил тебя и всех, кто был… Закрывшаяся дверь отсекла все звуки, Дженсен затащили в комнату с лифтом, нажали на кнопку «-2». Дженсен вдруг вспомнил, что не ел со вчерашнего вечера; лишь сегодня утром выпил кофе, и теперь все силы покинули его. Во всем теле вспыхивала боль, и ему показалось, что его избили сильнее, чем ему сначала подумалось. А может, во всём виновато излучение, уничтожившее клетки его тела, и теперь он умирает, хотя всего час назад понял, что хочет жить, очень хочет жить… *** Дженсен очнулся в крохотной белой комнате без окон. Голова раскалывалась, и он даже примерно не мог представить, сколько пробыл без сознания. Или проспал — в последнее время сложно понять, спит он или нет, если в голове не гуляют кошмары. В горле был один песок, и Дженсен, закашлявшись, сполз с кровати, напоминавшей больше полку в вагоне. На заплетающихся ногах он дошел до двери — такой же белой, как стены, пол и потолок, разве что в ней была решётчатая форточка и ручка. Дженсен подёргал за неё, но дверь не поддалась. — Эй, — хрипло крикнул он, — я сейчас сдохну от жажды. — Добро пожаловать в клуб, — саркастично отозвался голос слева, и Дженсен узнал его. — Падалеки? Я теперь снова рядом с тобой живу? — Именно, сладкий. Рад соседству? — Словами не выразить как. Дженсен снова закашлялся. Несколько раз с усилием сглотнув, он спросил: — Не знаешь, сколько я тут? — Твою бездыханную тушку притащили день назад, ближе к вечеру прошлого дня. Видимо, тебя чем-то накачали — приходил ваш психованный доктор. — А, Энди… — рассеянно отозвался Дженсен. — Он не заговорил? — Нет. Хотя знаешь что, Эклз? Иди к чёрту, — словно опомнившись, заявил Падалеки. — Эй! Джаред, — позвал Дженсен, — ты как тут вообще? Ответа не было. — Неужели не хочется поговорить? Падалеки гордо молчал, и Дженсен решил не расходовать силы зря — горло саднило, и пить с каждой секундой хотелось всё больше. Заметив, что он уже не в чёрной рубашке и костюме, а в белой больничной одежде, Дженсен закатал рукав хлопковой кофты. На вене расплывался синяк от инъекции. Дженсен пожалел, что в комнате нет зеркала: ему хотелось узнать, осталась ли у него на лице кровь. До носа было больно дотрагиваться, и Дженсен констатировал, что даже если его не сломали, то ударили сильно. Однако иной боли не было, и это успокаивало. Вот только он теперь, похоже, содержится здесь на правах преступника, и к нему не пустят ни Мишу, ни Дэннил с Джанис. Его сразу же кольнуло горькое осознание: Джанис больше нет. — Слушай, Падалеки, а посетителей сюда пускают? — снова подал голос Дженсен, но Джаред так и не ответил. Зато к Дженсену пришло ещё одно воспоминание: Харрис, зло выговаривающей своей дочери, заступившейся за него, Дженсена. Как там он говорил?.. Дженсена прошиб холодный пот. Создает реальность? Та гора, о которую они чуть было не разбились, — его рук дело? Дженсен с размаху рухнул на кровать, запустил пальцы в волосы. Ему в тот момент полёта действительно казалось, что лучший выход — это умереть. Сразу всем. И гора, выросшая из ничего… Неужели это он? А то серое место, в котором он был, когда отключился на несколько дней? Когда он восстанавливал себя — это тоже было создание реальности? Дженсен с силой потёр глаза. Встав, он подошёл к форточке, вцепился пальцами в решётки. — Джаред, почему ты меня пас? Падалеки не отвечал. — Послушай, это важно. Ответь. Что ты знаешь обо мне? — То, что ты грёбанный фрик, — огрызнулся Падалеки. Дженсен поморщился. — Кое-что произошло. Двое моих друзей погибли за последние два месяца. Это ваших рук дело. Я имею право знать, что вы ожидаете от нас. — Ничего ты не имеешь! — вспылил Падалеки. Его голос стал громче, и Дженсен понял, что тот тоже подошёл к решётке вплотную. — Сюси-пуси, друзья у него погибли… люди погибают каждый день! И знаешь что? В этом порой виноват ты. Так что всё справедливо. — Что я тебе такого сделал, а? — разозлился Дженсен. — Нормально же общались! — Джаред заржал, и Дженсен поправился: — Ладно, я был эгоистичной сволочью. Но у тебя же должна быть ещё какая-то причина меня ненавидеть? Секс-то тебе нравился, можно было бы и потерпеть мой плохой характер. — Знаешь, Эклз… Однажды ты стёр с лица земли ферму. Знаешь, кто на этой ферме был, а потом просто перестал существовать? Дженсен похолодел. Он догадался, что сейчас услышит. — Мой отец, Дженсен. Поэтому когда ко мне пришли и предложили помочь разобраться с тем, кто убил моего отца… — Джаред, — тоскливо позвал его Дженсен, — я был ребёнком. Я не знал этого. Моя сестра… я спасал её, сам не понимая, что делаю. И в результате… — он споткнулся. И так наговорил лишнего. — Договаривай, — потребовал Джаред, и его тон был таким строгим, что Дженсен почти шёпотом признался: — В результате из-за этого погибли мои родители. Джаред долго молчал. Потом равнодушно кинул: — И всё равно ты ублюдок, — и больше ничего не отвечал. …Спустя какое-то время через форточку охранник подал Дженсену поднос с едой и бутылку воды. На вопросы мужчина не отвечал, и Дженсен не стал к нему приставать, только накинулся на принесённую пищу; потом его конвоировали в санблок, снабдив чистой пижамой, и Дженсен немного повеселел. Если с ним снова обращаются неплохо и не бьют, может, Харрис немного отошёл и решил сменить гнев на милость? На обратном пути Дженсен вновь попробовал заговорить с охранником, спрашивая, как дела у остальных и долго ли его собираются здесь держать, но тот ничего не ответил. Тогда Дженсен попросил дать ему хотя бы пару книг, но и тут потерпел неудачу. Единственным развлечением оставались разговоры с Падалеки, и Дженсен пробовал вовлечь того в беседу. Сперва Джаред сохранял гордое молчание, но потом его терпение лопнуло. Дженсен лишь довольно улыбался: он-то знал, как Падалеки любит поболтать, и, должно быть, пытка молчанием для Джареда стала тяжёлым испытанием. — Там какие-то влиятельные парни сверху, — оживлённо рассказывал Джаред, — показывают мне твою фотку. Я говорю — о, да это ж Джоли, губы-пельмешки. И они отвечают: нет, брат, это Дженсен Эклз, твоё задание. Знал бы, что ты такая заноза в заднице, ни за что б не согласился. Поехал в твою часть. Легко с тобой было, только я всё жалел, что ты с головой не дружишь. Впрочем, мне так даже проще… — Сам ты не дружишь! — Вот сейчас ты на человека похож хоть, — фыркнул в ответ Джаред. — А в армии… снеговик натуральный. Морда кирпичом. И никакие губы не спасают. Слышь, Эклз, ты бы хоть разок отсосал этими губами. — Ага, — насмешливо отозвался Дженсен, — у нас в казармах, где душ раз в неделю в лучшем случае. — Вот в душе бы и отсосал. Тебя тут ничем не обкололи? А то ты реально слишком живой. — Просто встретил кое-кого, — сдержанно ответил Дженсен. — Переосмыслил немного своё существование. — Молодец этот кое-кто, — хмыкнул Джаред. — Он задел мою гордость. Со мной, значит, ты сучкой был, а с ним… — Так что дальше-то? — перебив, напомнил Дженсен. — Что-что… пас я тебя, а ты свалил, мудак. — Ну прости, не по своей воле, — фыркнул Дженсен. — Вот и хорошо, потому что мы через тебя и вышли на этот Институт. Тот ваш ещё один парень, который с нами стал сотрудничать, шуганный какой-то был, тщательно заметал за собой следы. За ним кто-нибудь идёт — так он хвост обязательно обнаружит и голову задурит. А тут мы проследили, как ты с лисицей добирался, и вуа-ля — мы уже можем пробраться. — Вы двух моих друзей убили, — тихо произнёс Дженсен. — Лес рубят — щепки летят, — жестко ответил Джаред. — Какой лес, Падалеки? Нас всего пять человек было. Двое — девушки. Одна из-за вас погибла уже. У второй… — Дженсен осёкся. — Что? — незамедлительно заинтересовался Джаред. — Ничего. Страдаете вы не пойми чем, идеологии никакой, понятий о чести — никаких, просто сброд маргиналов, а люди хорошие гибнут. — Ну прости, вы не потрудились нам объяснить, чем вы так хороши. — А плохи чем, Падалеки?.. Спор постепенно затихал. В конце концов Джаред буркнул «Утомил ты, Эклз» и отошёл от решётки. Из его клетки послышалось посапывание, перешедшее в храп. Им принесли еду, но охранник снова не проронил ни слова. Через какое-то время везде погасили свет. — Падалеки?.. — позвал Дженсен, но тот не отозвался. Побродив по камере, Дженсен лёг, уставившись в потолок, и незаметно для себя заснул. На следующий день ничего не изменилось, ровно как и два дня спустя. Дженсен извёлся от своих мыслей и вынужденного безделья, установил контакт с Падалеки — тот радовался возможности поговорить. Но больше никаких успехов Дженсен не добился. Ему по-прежнему приносили еду ровно по часам, выводили каждое утро и каждый вечер в санблок, позволяя полчаса заниматься своими делами, по требованию открывали дверь камеры и выпускали в туалет. Охранники то и дело отлучались, оставляя их с Джаредом наедине на час и даже больше, но, как Дженсен ни пытался совладать с дверным замком, ничего не выходило. Хотя даже если бы он и смог открыть дверь, бежать бы ему было некуда. Поэтому он прекратил свои попытки. К вечеру охранники менялись, и на смену заступил Том. Дженсен сначала стоял, прислонившись к двери, и через решётку сверлил его взглядом, а потом попросил пустить его отлить. Том, оторвавшись от разгадывания сканворда, отпер его камеру. — Как Дэннил и Миша? — спросил Дженсен. Том только молча подтолкнул его в сторону санблока. Никто из охранников не разговаривал с заключёнными, видимо, им запрещал общаться с ними Харрис. Но ведь Том уже однажды спустил с рук Дженсену незаконную вылазку на четвёртый этаж, неужели не скажет пару слов сейчас? — Том, — позвал Дженсен, оглянувшись. Парень продолжал упрямо молчать. — Просто скажи, что с ними всё в порядке, что для них ничего не изменилось. — Иди, — буркнул Том, открыв перед Дженсеном дверь санузла. Дженсен разочарованно вошёл в ванную, закрылся, включил воду. Плеснув в лицо водой, Дженсен завернул кран. Нет уж, хотя бы пары слов он точно добьётся. Покинув ванную, Дженсен вновь заговорил: — Дэннил ничего про меня отцу не говорила? Мишу он не прессовал из-за дружбы со мной? Скажи, хотя бы да или нет? — Да. Нет, — лаконично ответил Том на оба вопроса, и Дженсен благодарно кивнул: — Спасибо. Ты больше не веришь мне? — он остановился возле своей двери, не входя внутрь. Том, похоже, терял терпение и жалел, что вообще начал говорить. — Верю, но не собираюсь нарушать из-за тебя приказы. И он, втолкнув Дженсена в камеру, снова запер дверь. Через какое-то время он ушёл наверх, и Джаред незамедлительно воспользовался этим, чтобы заговорить: — Почему Дэннил должна была сказать о тебе что-то отцу, а Мишу должны были прессовать? Это он, твой любовник? — Не твоего ума дела, — огрызнулся Дженсен. — Тебя больше не любят. — Пошёл ты. …Он дышит там, под потолком, упирается головой в небо. Огромный, если упадёт, проломив собой этажи, — раздавит. У него сердце гулко стучит в груди, а каждый его удар звучит как удар по воде, когда сам Дженсен находится на самом её дне. Стук доносится глухо, заторможено, и не понять сразу, от чего. Ходит, напряжённо размышляет, мысли почти слышны. С горькой насмешкой думает — почему они такие… жалкие? Наивные? Глупые? Что он тут забыл? Почему обречён оставаться среди них вечность? И тот, единственный, тоже ничего не понял. Все слишком поверхностны, и даже капля силы не может им помочь. Звёзды вокруг него танцуют, складываются в созвездия и целые вселенные, а он с досадой отмахивается. Не до них. Напоминания досадливые, как те, что сквозят в голове у того, зеленоглазого. Нужно его спрятать. Опасный. Нужно его вытащить. Развеет скуку. Из него может выйти толк. Ничего не делать. Ждать. Сам дойдёт. Или пусть остаётся там, в своём сером неведении, раз не может догадаться. Все намёки — на ладони, вспыхивают звёздным светом, серебрятся, искрят, даже глазам больно. Он всё видел. Он должен был понять. Зачем всё это было, раз люди такие… никакие. Дженсен с хрипом вынырнул из сна. Это был четвёртый или пятый день его пребывания в камере, и ему впервые приснился сон. Закашлявшись, он рывком сел, положил ладонь на стену в бесполезной попытке ухватиться. Ударив по ней, он сипло позвал: — Падалеки! Проснись! — не дождавшись ответа, он забарабанил по стене, потом, спрыгнув с постели, подошёл к решётке, окликнул его снова: — Джаред! — Чего тебе? — отозвался сонный голос. — Дать бы тебе по носу… — В еду подмешивают чего-нибудь? — Чего? — В еде, — нетерпеливо повторил Дженсен, — там есть какие-нибудь медикаменты, чтобы сделать нас спокойнее? — Есть, конечно, — фыркнул Джаред. Его шаги отозвались эхом в пустом и тёмном помещении, а голос стал ближе. — Я сначала как овощ лежал, на допросах вывалил всё, что знал. Потом, видимо, перестали травить — я и пить перестал хотеть постоянно, и думать смог. А чего ты так подскочил? — Н-ничего, — заторможено ответил Дженсен. — Сколько я дней тут? — Неделю. — Спасибо… спокойной ночи. — Придурок, — почти ласково ответил ему Джаред, и Дженсен, рассеянно усмехнувшись, вернулся к кровати. Почти сразу вскочил на ноги — испугался, что снова заснёт и всё забудет. Он начал торопливо соображать. Он пробыл здесь семь дней, и за всё это время его никто ни разу не навестил. Всё, чем он мог довольствоваться, — разговоры с Падалеки, сон и пятиразовое питание. Теперь понятно, почему ему приносили пищу по часам, а воду так вообще подавали постоянно. Чтобы унять жажду — наверняка побочный эффект лекарств. Дженсен с ужасом осознал, что в прошедшие дни его ни капли не заботила судьба его друзей. Ему было неинтересно, почему они не передали ему ни весточки, как будто смирившись, что он теперь не с ними. Только в один день, видимо, не съел привычную норму лекарств — вот и кинулся на Тома с расспросами. А сейчас… этот сон словно прорвал плотину, и в голову заструились мысли. Что он забыл? Какие намёки упустил? Наматывая круги по камере, Дженсен торопливо вспоминал свои сны. Вупар. Вместе с тем, самым первым сном, к нему пришли чужие знания, информация, которой никогда в его голове не было. Он не мог даже случайно когда-то прочитать нечто подобное и забыть. Потом — монада. Мысленно застонав, Дженсен осознал, что так и не узнал, что это такое. Он попробовал позвать Джареда, но тот лишь сонно пожелал ему пойти в задницу, и Дженсен решил отложить это до утра. Что было потом? Прижав руки к вискам, Дженсен заставлял себя вспоминать мельчайшие подробности. Сердцебиение. Точно — он слышал в каждом сне удары сердца. Чьего? Своего? Нет, не только… Эти кошмары… Дженсен остановился как вкопанный. Кажется, он догадался. Ему давали намёки, действительно давали, показывали, что все они связаны — он слышал удары сердец, их идеальный ритм, совпадающий с его собственным. Резонанс. О резонансе говорили Дэйв с Джанис, когда он только-только тут поселился. Кто-то, должно быть, вложил эти мысли в голову Дэйва так же, как в голове Дженсена оказалась Вупар. Получается… Дженсен снова забегал по камере. У него появилась теория, странная теория, объяснявшая всё с ним происходящее. Эти кошмары не были простыми снами, он вступал в резонанс с кем-то, кто жил в этом здании. С кем-то, кто то уходил, то возвращался, и Дженсен, засыпая, бессознательно чувствовал его. Он уже однажды почти додумался до этого, добрался до четвёртого этажа, но не застал: сам же во снах видел, что это существо то уходило, то возвращалось… И теперь этот кто-то, разочаровавшись в своих ожиданиях, опустил руки: он не хочет больше ничего делать, он собирается ждать, что предпримут люди. Дженсен вскинул голову, но не увидел ничего, кроме потолка. Но ведь там, на четвёртом этаже, живёт кто-то, кого он однажды почувствовал. Дженсен как наяву вспомнил сон, поразивший его после первой встречи с Харрисом. Он тогда оказался совсем близко к кому-то, кто оказывал на него такое воздействие. Просто он не успел его застать. Тот скрылся поспешно, не желал ещё себя показывать. Дженсен взглянул на свои руки, едва различая их в темноте, как будто ожидая увидеть в них скрытую силу. Сжав кулаки, он приказал себе успокоиться. Что он решил, когда только приехал сюда? Составить план? Что ж, наверно, для него пришло время. *** Утром, когда Том, снова заступивший на смену, протянул через окошко в двери еду, Дженсен, поблагодарив его, взял тарелку. Ещё до прихода охранника он успел оглядеть комнату и констатировал, что камер в ней нет. Это сыграло Дженсену на руку: дождавшись, пока Том отойдёт, Дженсен вывалил всю еду в угол, посчитав, что там её вряд ли заметят. Когда Том ушёл наверх, Дженсен мигом переместился к решётке. — Падалеки, что такое монада? — спросил он, стараясь оттянуть момент, когда нужно будет просить Джареда об одолжении. — Я-то откуда знаю. Ты ещё со вчерашней ночи психованный, случилось что? — Нет, — отмахнулся Дженсен. — Слушай, тут такое дело… — он понизил голос. — Ну? Рожай уже, Эклз. — Охранника нашего видел? Его Том зовут. — И? — Он примерно твоей комплекции. — На что намекаешь, Эклз? — Джаред явно ухмылялся. — Выруби его, когда он поведёт тебя в туалет. — Ага. А потом меня вырубят. Сам разбирайся. — У меня мало шансов, — вздохнул Дженсен. — А ты достаточно огромный, чтобы справиться с ним. — Не думаю, Дженсен, — равнодушно ответил Джаред. — Мне от этого никакого проку. Я всё равно и выбежать отсюда не успею, как меня пришьют. Это ты им важен. А я — нет. «Попытаться стоило», — подумал Дженсен. Сделав ещё один глоток воды, он прикусил губу. Подумав, повертел в руках вилку. Та была из мягкого металла, легко гнулась, но если зарядить ею в глаз… Дженсен сунул её себе за пояс штанов и прикрыл полами рубашки. Сев на кровать, он стал дожидаться возвращения Тома. Того не было долго; но Дженсен понял, что ему так только казалось. Он нервничал, и время для него тянулось медленно. Вряд ли Том задержался дольше обычного. Вернувшись, он привычно улыбнулся Дженсену, но, опустив взгляд на возвращённую посуду, нахмурился. — Вилка? — вкрадчиво поинтересовался он, и Дженсен, моргнув, нехотя выудил её и положил в тарелку. Всё шло не так. Падалеки не захотел вернуть себе свободу, а он сам сразу же навлёк на себя подозрения, и теперь с Тома станется следить за ним ещё внимательнее… Дверь приоткрылась, и Том без слов мрачно кивнул Дженсену, указывая на санузел. По спине скатилась капля пота. В голове стучало: нужно использовать этот шанс, нужно использовать этот шанс. Сколько он протянет на одной только воде, если отложит всё задуманное на завтра? Сможет ли снова очнуться, если начнёт принимать пищу, сдобренную лекарствами, отбивающими способность здраво мыслить? Добредя до туалета, Дженсен закрыл за собой дверь. Включив холодную воду, он ополоснул лицо. Сейчас. Сейчас. Ему необходимо собраться с силами и сделать всё сейчас. Вырубить Тома, взять у него из кобуры оружие и рвануть наверх. Устроить переполох в этом курятнике. Левая рука предательски дрогнула, и Дженсен едва не зарычал от злости. Все обстоятельства складывались против него — даже собственное тело предавало. Собственное тело, которое барахлило по его собственной вине… Неужели у него ничего не выйдет, и он навсегда останется здесь, в этой камере? К нему не пустят ни Мишу, ни Дэннил. Даже если Том был неправ, и она ещё не рассказала Харрису о беременности, рано или поздно она всё равно проговорится, кто отец её ребёнка, и полковник возненавидит Дженсена, сгноит его в этой снежно-белой тюрьме. И если он не соберётся… Глубоко вдохнув, Дженсен закрыл кран. Будь что будет. Он попытается. Развернувшись, он распахнул дверь. Должно быть, на его лице было всё написано: Том сразу же нахмурился, подобравшись, его рука дёрнулась к пистолету, и Дженсен, решившись, рванул на него, с рыком припечатывая к стене. Его тут же отбросило мощным ударом в грудь, но Дженсен добился своего: пистолет Тома упал на пол, и теперь охранник был безоружным. Коротко выдохнув, Дженсен снова приблизился к нему, едва успев блокировать удар в лицо, потом впечатал кулак Тому в печень. Тот согнулся, но сразу же ответил пинком в живот, и Дженсен отшатнулся. Они осыпали друг друга ударами, и Дженсен, изо всех сил стараясь от них уйти, всё же теснил Тома к стене; он пытался загнать Тома в угол, но пока не выходило. Пропустив очередной удар, Дженсен случайно зацепился взглядом за решётку в камере Падалеки. Тот, поняв, что его заметили, беззвучно подозвал Дженсена к себе. И это словно придало сил: сгруппировавшись, Дженсен навалился на Тома, отбрасывая его назад, он почти не заметил боли от его тычков. Он ещё раз подтолкнул его, прикладывая к двери в камеру Джареда, и Том взвыл от боли. Воспользовавшись этим, Дженсен приложил его головой о решётку, а потом ещё раз и ещё, пока парень не закатил глаза и не съехал вниз. Рвано выдохнув, Дженсен поднял глаза. Падалеки подмигнул ему, продемонстрировав окровавленную вилку. — Ты идею подал. Хреново выглядишь. — Знаю, — просипел Дженсен. Тяжело опустившись на одно колено, он пошарил по карманам Тома, вытащил ключ и отпер камеру Падалеки. Тот мгновенно открыл дверь, вывалившись наружу, и, заметив пистолет, кинулся к нему. Схватив его, Джаред наставил ствол на Дженсена. — Стреляй, — Дженсен раскинул руки. Из носа на губы текла кровь, в боку пульсировала боль, а глаз затекал. — Давай! — рявкнул он. На него накатила такая ненависть, что он не мог остановить себя. После того, как этот ублюдок лохматый отказался помогать, он хочет его пристрелить? После этой драки, выпившей все силы, его застрелит Падалеки? — Что, уже есть куда бежать? Ты просто трус! — выкрикнул Дженсен. — Стреляй! Он, дёрнувшись, вздрогнул: по всему телу как будто током ударило, и перед глазами всё поплыло. И то ли ему померещилось, то ли пистолет в руках Джареда и вправду задрожал… Зрение прояснилось, и Дженсен глубоко вздохнул. Он услышал отзвуки грохота, прокатившегося где-то наверху, и Джаред встревоженно вскинул голову. Воспользовавшись этим, Дженсен бросился к нему, сбил с ног, подмяв под собой, и выхватил пистолет. — Ну? — заорал Дженсен, уперев дуло ему в лоб. — Что теперь? — Прости, — Джаред посмотрел ему в глаза. Неровная челка была встрепана, волосы со сна стояли торчком, а сам Падалеки был горячим как печка. На виске быстро-быстро билась жилка. Но в глазах Джареда не было ни страха, ни злости. Он спокойно смотрел на Дженсена, терпеливо ожидая, что тот сделает. Дженсен держал палец на курке. Предохранитель был снят, и Дженсен был готов разрядить всю обойму, почти готов убить человека… — Том? — заговорила, шурша помехами, рация, забытая охранником на столе. — Том, тут творится какая-то хрень. Харрис говорит, что это опять проделки Эклза. Выходи оттуда. Их оставляй. Похоже на… землетрясение. Дженсен выдохнул, перекатился с Падалеки на пол, приложившись лопатками о холодный бетон, крепко сжал в ладони пистолет и засмеялся. Харрису стоило бы убить его при первой же встрече. Харрис абсолютно прав — Дженсен не умеет контролировать то, что попало к нему в руки. Вся ненависть, направленная ни на кого конкретно и одновременно на всех, ушла в землю, стала силой, всколыхнувшей тектонические плиты, и теперь пугающей смертью могла смести с лица земли дома, города, штаты. — Эй, — Джаред осторожно потрепал его за плечо, приподнявшись на локте. — Ты нормальный вообще? Я ухожу. А ты как хочешь. — Стой, — Дженсен резко оборвал смех, сел. Посмотрев на Падалеки, он серьёзно произнёс: — Я остаюсь. Я должен кое-что закончить. А ты… — Дженсен кинул взгляд на Тома, всё ещё бывшего без сознания. — Поведи себя как хороший человек. Он, — Дженсен кивнул на Тома, — сам не выйдет. А они, — он указал пистолетом на потолок, — преследовать не станут. Им не до тебя. Вытащи его отсюда. А то завалить может. — Вот ещё, — Падалеки вскочил на ноги и протянул Дженсену руку, помогая подняться. — Если ты ждёшь, что я буду тебя отговаривать… — Возьми его с собой, — хрипло рявкнул Дженсен, но Джаред замотал головой. — Стреляй, — хмыкнул он и развернулся спиной. Сделав несколько шагов к лестнице, он удовлетворённо улыбнулся: — Я так и думал. Дженсен посмотрел ему вслед и, прихрамывая, подошёл к Тому. Опустившись рядом с ним на колени, он положил его руку себе на плечо, с трудом поднялся. Пошатываясь, Дженсен миллиметровыми шагами пошёл к лестнице. Споткнувшись, он едва не упал. Подхватив Тома поудобнее, он прошёл ещё немного. Гул нарастал, и Дженсен слышал крики. Упрямо стиснув зубы, он пошёл к лестнице. Уже выбившись из сил и почти потеряв надежду дотащить Тома до самого верха, Дженсен услышал шаги. — Какой же ты придурок! — донёсся до него вопль Падалеки, с топотом спускавшегося вниз. — Я глянул — все твои бегают и собирают своих людей, ваш местный псих визжит, что должен собрать всё из своей лаборатории. Отпускай его, — гаркнул Падалеки и подхватил Тома под мышки. — Если его кинуть в холле, то подберут. — Спасибо, — поражённо произнёс Дженсен. Больше он ни слова не говорил, пока они поднимали Тома к лифту. Оказавшись внутри кабины, Дженсен прикоснулся к локтю Падалеки. — Правда, Джаред… спасибо. И прости, — он посмотрел на него. — Может быть, я тоже был неправ когда-то, — вздохнул Джаред. — Но теперь точно всё искупил, — оскалился он. — Удачи тебе. Точно уверен, что не хочешь исчезнуть вместе со мной? — Нет. Дела. — Город скоро сметёт, а у тебя дела, — хмыкнул Падалеки. Двери лифта открылись, и Дженсен, хлопнув Джареда по плечу, нажал на цифру «4». Кабина поднималась недолго, меньше минуты, но время для Дженсена словно остановилось. Он отстранённо представлял, что сейчас происходит во всём Институте. Как все торопливо бегут, хватая с собой немногочисленные вещи. Всех задерживает Энди — Дженсен в этом не сомневался. Харрис наверняка приставил к дочери охранников, и те, не дожидаясь, пока она захватит с собой хотя бы сумочку, под локти вытащили её на взлетную площадку. И сам полковник прошествовал за ней, сложив в чемодан какие-нибудь важные бумаги. Мишу, наверно, никто не сопровождал. Собрал ли он из своей комнаты все картинки с морем? Взял ли их с собой? Или не стал, думая, что вернётся? Впрочем, нет, понял Дженсен, его тоже выгнали насильно. Слишком ценный экспонат для изучения, чтобы позволить ему вот так бездарно пропасть. Хватит и того, что уже было три штуки отбракованного материала. И хорошо, что его взяли. Кто знает, в чем еще виноват Дженсен?.. Сколько еще разрушений он принесет, сколько жизней сломает… тысячи. После этого землетрясения — точно тысячи. И он должен попытаться сделать хотя бы что-нибудь, чтобы это прекратить. Чтобы выяснить, возможно ли вообще разорвать этот порочный круг, в котором он вспыхивающей болью и ненавистью от собственных ошибок совершает неверные поступки снова и снова. А может, он всё неправильно понял, может, он погибнет сегодня в этом здании? Все улетят, а он погибнет под завалами, когда дрожь пройдёт по земле под Институтом. И всем будет проще. Нет, только не сейчас. Не после того, как он осознал ценность жизни и ощутил в себе силу всё изменить. Двери лифта раскрылись, и Дженсен сделал шаг наружу. Он твёрдо пошёл вперёд, туда, где уже однажды был во сне и наяву. В ушах стучала кровь, а висок ныл, но Дженсен крепко сжимал во влажной ладони пистолет. У него есть оружие, а значит, у него есть преимущество. Он умеет стрелять и драться, а значит, у него на руках все козыри. И недомогание — это такие мелочи. Ему нужно лишь набраться сил на последний рывок. Он встретится лицом к лицу с тем, кто всегда был рядом. Кто оставался незамеченным, потому что не спускался вниз. Кто уходил из Института лишь под покровом ночи, а потом возвращался, когда ещё не начинало светлеть. Кто играючи врывался в сны — потому что был слишком близко, потому что случайно попадался, потому что от него волны шли — и били в самую грудь. В самое сердце, заставляя звучать в унисон. Кто-то с такими же способностями, как у Дженсена, Миши, Дэннил, Джанис и Дэйва. Только… хитрый и большой. Тот, кто наблюдал. Тот, кто проводил эксперимент, и тот, кто чувствовал досаду, когда его никто не мог понять. Тот, кто настолько разочаровался в людях, что стал мнить себя выше всех. Зачем всё это было, раз люди такие… никакие. Сердце громко стучало, трепыхалось в грудной клетке, под мышцами, уже не такими твёрдыми, как раньше. Но Дженсен ощущал в себе решимость. Силу. Желание идти до конца. А главное — верил, что всё кончится здесь. Иного и быть не может. Ему наконец-то открылось что-то важное, он смог дойти до самой сути, и сегодня, здесь, он узнает свою собственную природу. Поймёт, почему с самого детства все пошло не так. В нём утихала истерика, чувства становились гранитной скалой, и, чем чёрт не шутит, это должно было как-то повлиять на землетрясение. Гора же исчезла, когда Дженсен изменил настроение на резко противоположное. Пусть и землетрясение затихнет. Достаточно будет, если все жители Института проведут ночь в другом месте и вернутся завтра, дав ему немного времени наедине с кем-то важным, чтобы со всем разобраться. Дженсен остановился перед дверью. Здесь. Это точно здесь. Это тупик — дальше пройти некуда. Дверь — точно эта. Дженсен напряг слух, зажмурившись, и различил сотни оттенков — вибрация, дрожь земли где-то далеко, уже не такая близкая, как десять минут назад, исполинский размах лопастей вертолёта, ругань… а ещё — шаги. Шаги за дверью. Они — и этот аномально острый слух — лишь подтверждали, что он на правильном пути. Дженсен ногой пнул дверь, и та с лёгкостью отворилась — как будто кто-то специально приоткрыл её, поджидая гостей. Крепче стиснув пистолет в ладони, Дженсен вошёл внутрь. Он ожидал чего угодно. Он не представлял, что и кто будет ждать его за этой дверью. Он лишь знал, что увидит средоточие зла, увидит того, кто стал первопричиной столь многих страданий, что это не могло не оставить печать на его лице. Но Дженсен не увидел лица. К нему спиной стоял человек. Из окна бил свет, и Дженсен невольно вспомнил, как давно, почти в другой жизни, точно так же сидел возле окна, наслаждаясь тем, что ни Дэннил, ни Сингер не могут как следует разглядеть его лицо из-за неудачного падения тени. А если сейчас поднять руку и застрелить его, кем бы он ни был?.. Дженсен не чувствовал ровным счётом ничего. Ни чужих знаний, втекающих в его голову, ни бешеного стука сердца, так донимавшего его ночами, ни-че-го. Что, если он ошибся? На секунду Дженсена затопила паника, но в тот же момент человек к нему обернулся. — Здравствуй, Дженсен. Дженсен во все глаза уставился на незнакомца. Лет сорок, может быть, больше, судя по седине, но мужчины зачастую седеют рано… глаза, жёсткая линия губ, уверенный взгляд… Ту-тук. Теперь Дженсен точно узнал. Он услышал, всем телом почувствовал удары сердца — те, что совпадали с его собственным. И человек, который стоял перед ним, был неуловимо похож на него самого. — Кто ты? — рыкнул Дженсен, сразу же переходя в режим атаки. Наставив на человека пистолет, он мотнул им вбок: — Отойди в сторону. Встань у шкафа. Держи руки так, чтобы я их видел. Посмеиваясь, человек выполнил его приказания. — Твои друзья улетают. Жаль. Это землетрясение стало для меня неожиданностью. Ты очень импульсивен. — Кто ты? — угрожающе повторил Дженсен. — Имя! — Я предпочитаю называть себя Создатель, — мужчина нехорошо улыбнулся. — А имя предпочёл забыть. — Создатель чего? — прищурился Дженсен. — Всего. Дженсен опешил. Попытавшись переварить полученную информацию, он снова смерил человека взглядом. Обычный брючный костюм, покрытые пылью лаковые носы туфель, невыразительное лицо, вот только порой по нему проскальзывало что-то, мимика разом менялась, а взгляд становился живым, острым. Но… — Ты не Бог, — обвиняющим тоном заявил Дженсен. Он никогда не верил в разумный замысел, не ходил в церковь, и поверить сейчас, что кто-то создал Землю, не мог. — Ещё раз спрашиваю: кто ты? Считаю до трёх и стреляю. Человек снова ушёл в себя, глаза его потускнели. — Три, — произнёс Дженсен и выстрелил. Он целился в плечо, чтобы только запугать, но человек одним плавным движением ушёл в сторону за мгновение до того, как Дженсен спустил курок, и пуля разбила стеклянную дверцу шкафа. Мужчина стряхнул осколки с плеча. — Ты не понял, Дженсен, — вздохнул он. — Конечно, не тот Бог, о котором ты подумал. Я больше, гораздо больше. Ты знаешь, — он прогулочным шагом пошёл в сторону, — я предполагал, что ты окажешься передо мной раньше. Дженсен напряжённо следил за ним. Рука, в которой он держал пистолет, начала подрагивать, но он не опускал её. Человек подошёл к бару, открыл дверцу, посмотрел внутрь и вновь закрыл. — Я ведь дал тебе все подсказки. Одну, самую главную, почти сразу же. Монада. Человек взглянул на Дженсена, и Дженсена словно ветром оттолкнуло. Он отступил на шаг, мотнул головой. Внутри билось многое, очень многое, и не выделишь самую суть. — Их мириады, — сорвалось с губ Дженсена. Гул в голове угас. — Пифагорейцы называли монадой божество. Первое существо. Единицу, единое, неделимое. Я — божество. Первое существо, — в его голосе появились торжественные нотки. — Я существовал, когда человечество ещё нежилось в колыбели. — Очень интересно, — мрачно выплюнул Дженсен, — ты хорошо сохранился! — Так бывает… — мужчина снова подошёл к окну. В комнате стало громко, за стеклом заметались в воздухе листья, мусор, какие-то бумаги. — Вертолёт взлетает, — проинформировал Создатель. — Так бывает… — повторил он. — Тебя осуждают, но не убивают. Наказывают гораздо хуже — отправляют в ссылку. Туда, где все настолько малы, что тебе даже не с кем поговорить. Дженсен осторожно приблизился к Создателю. Теперь их разделяло около двух метров. — Не с кем… — эхом произнёс человек, и Дженсен остро почувствовал идущую от него волну грусти. Он вспомнил то, что видел во снах. И, наверно, он верит сейчас этому незнакомцу — потому что помнит карусель звёзд, с которых тот пришёл, сошёл звёздной пылью, и его грусть от изгнания звучит такой настоящей, что не получается не верить. Дженсен опустил пистолет, все ещё не решив, что ему сделать. Как всё исправить. — Так почему бы не попробовать с кем-то завести отношения? — поинтересовался он. — Люди, может, и маленькие, но внутри они огромны. — Не думаю. Дженсен почувствовал усмешку, тронувшую губы Создателя. — Когда меня сбросили, — заговорил он, — этой планете было четыре с половиной миллиарда лет. А вы считали это шестидесятыми годами прошлого века. Когда меня сюда сбросили, я был потерянным. Я скитался по городу. Я едва не утонул во всех вероятностях, что мелькали в голове, потому что вас слишком много. Я спал на улице, я опустился, стал похож на маргинала — но тогда я этого не понимал. Я попал не в то место, не в то время. Была ночь, и люди поприветствовали меня — сначала оглушили, — жёстко процедил Создатель, — а потом разобрали на органы. Торговцы с чёрного рынка. Они вынули из меня почти всё. Забрали. — Что-то не сходится в твоем рассказе, а? — с сомнением заметил Дженсен. Но Создатель его и не слушал. Он говорил о своём, почти не замечая ничего вокруг. — Я лежал на свалке, пока моё тело восстанавливалось клетка за клеткой. Кровь, её остатки, регенерировали, возвращали меня к жизни. Каждая молекула заново строилась, а в это время кто-то радовался своей очереди на органы. Люди — такие отвратительные! — Создатель повысил голос. — Но я понял, что это мой шанс. Шанс вырастить кого-то, достойного меня. Так и не вышло, — глухо закончил он. — Постой… — Дженсен торопливо прикинул. — Ты хочешь сказать… — Все, кому достались мои органы, были вашими предками. Прямым родственниками. Мои гены вошли во взаимодействие с человеческими — и вот что получилось, — горько кинул Создатель, развернувшись к Дженсену. — Жалкое подобие меня. Ничтожная часть моей силы. Но знаешь, что самое глупое? — Создатель хмыкнул. — То, что вы забрали принадлежащее мне. Я стал слабее, а вы получили особенную силу. Которой и пользоваться-то не умели… В мире, где энергия существует совсем на другом уровне, мои действия вызывают резонанс и разрушения. Я всемогущ, но мне незачем всё это. — Зачем тогда? — зарычал Дженсен, глядя Создателю в глаза. — Институт, эксперименты… всё равно это ничего не дало! — Я стал искать тех, кто получил чужое, — глаза человека стекленели. Дженсен попятился, понимая, что тот не в себе. Да и как можно судить его по человеческим меркам нормальности?.. — И я находил. Я завёл нужные связи, поняв, как функционирует ваше общество. Я видел все вероятности чётко, не случайно, как ты, — пренебрежительно кинул Создатель. — Я дёргал за ниточки и наблюдал, к чему они приведут в будущем. Я выстроил идеальную схему. Продумал всё. И ваши учёные, они не так уж глупы. Они нашли многое. Различия в аминокислотном составе, различия на уровне изотопов. — Но Энди говорил… — растерянно начал Дженсен. — Вам бы в любом случае не стали ничего докладывать, — перебил его Создатель. — Но знаешь, что я обнаружил? Что мои силы утекают. Чем вы ближе, тем больше концентрация случайностей, больше наложения друг на друга… Тебе не понять. — Куда уж мне. Дженсен сверлил человека взглядом. За то время, что Создатель говорил, Дженсен успел составить себе представление о нём. Во-первых, это не человек. И это существо однозначно злое, раз его навсегда изгнали из собственного мира. Оно не руководствовалось человеческими категориями морали. Во-вторых, во всём и вправду виноват он. Корень зла. Тот, кого нужно устранить. — И это пугало. Знаешь, что от меня досталось тебе? — резко переменил он тему. — Не имею ни малейшего представления. — Сердце, — Создатель ткнул себе в грудь. — Поэтому ты слышал меня. Мать Джанис обзавелась почкой. Отец Дэйва — поджелудочной. Мать Дэннил — желудком. Дженсен ожидал продолжения, но его не было. — А Миша? — всё же спросил он. — Его родители что приобрели? Глаза Создателя заблестели. — А он стал доказательством того, что я божество. Для вас я — настоящий создатель всего сущего. Мои возможности безграничны. Я могу вернуться к жизни. Я могу нащупать любую нить, распутать клубок вероятностей, предсказать результат любых действий, создать новую реальность. Невозможно лишь одно — создание нового материального объекта. Он не вписан в этот мир, его нельзя поместить сюда. Реальность выдавит его, или же он сам убьёт её как раковая опухоль. Но я смог! Смог! — выкрикнул он. — Ты создал его, — поражённо догадался Дженсен. Так вот почему Мишу никто не помнит… вот почему он страдает. Он — человек без прошлого и будущего. Его не должно существовать. Он не просил создавать его, он появился неестественно, и это его гложет. — Ты не должен здесь быть. Ты никогда не должен был попасть на Землю, — деревянным голосом выдавил Дженсен. Он вновь поднял пистолет. А дальше произошло то, чему он так и не смог дать объяснения: в какой-то момент руку пронзила боль, тяжесть пистолета покинула ладонь, а сам Дженсен оказался лежащим на спине головой к двери. Создатель, поставив ноги по бокам от бёдер Дженсена, наставил на него дуло. — Я же говорил, — снисходительно напомнил он, — я вижу любое развитие происходящего. Любую нить. Ты не успеешь начать действие, как я совершу на него противодействие. Создатель наступил ему на грудь, вдавливая в пол. Дженсен двинул рукой, судорожно пытаясь сообразить, что делать. — Что, понравилось в безвременьи? — с издёвкой спросил он. Безвременье… Дженсен заставил себя выкинуть это на время из головы. — Тебе настолько одиноко, — хрипло начал он, не сводя глаз с пистолета, — что ты даже не убил нас, крадущих твою силу, а стал наблюдать. Мы не виноваты в том, что не нравимся тебе. Ты сам не захотел с нами быть, не захотел стать человеком, хотя мог бы. — Ты заговариваешь мне зубы, — равнодушно сказал Создатель, и Дженсен поморщился, как от головной боли. — А я думаю, убить тебя или отпустить. От тебя всё равно больше никакого толку. И от них. Я понял, что ничего не выйдет… — скучающим тоном закончил он. Глаза его на секунду вновь потускнели, и Дженсен догадался, что он заглядывает в будущее, просматривает настоящее в самых разных уголках планеты. — Дэннил злится на отца и шипит, что он бессердечный ублюдок. Она обещает назвать сына в твою честь. И не знает, что у неё будет дочь. Я прослежу за ней. Но если она окажется бесполезной — то убью всех. Мне пора вернуть свои силы. Вы выходите из-под контроля. Дженсен было дёрнулся, но туфля крепче придавила его к полу, впиваясь квадратным каблуком под грудину. Дженсен стиснул зубы. Раздался щелчок предохранителя, и Дженсен смело посмотрел Создателю в глаза. Что ж, он думал и о таком исходе — умереть, чтобы прекратить отравлять жизнь другим. И если ему придётся принять гибель от существа, виноватого во всём, что когда-либо происходило… — Эй! — одновременно с выкриком раздался хлопок двери. Дженсен мгновенно узнал голос; он выгнулся, чтобы увидеть Мишу. Создатель перевёл пистолет на него. — Я вижу всех, кроме него… — задумчиво обронил он, и в комнате прозвучал выстрел. Дженсен не думал. Он почувствовал, что туфля давит уже не так сильно, рванулся вверх, опрокинув Создателя спиной на пол, машинальным движением схватил выпавший у него пистолет и, подавшись вперёд, выстрелил, уперев дуло пистолета ему в лоб. Глаза Создателя широко распахнулись, да так и не закрылись — он мёртвым взглядом уставился в потолок. Под ним начала расползаться лужа крови. И лишь после этого Дженсен оглянулся, понимая, что уже слышал звук упавшего тела. Он кинулся к Мише, распластавшемуся на полу, его рука была прижата к груди, вся футболка пропиталась кровью, глаза помутнели, а тело дрожало. Из горла вырывалось бульканье. Предагония — минуты, часы или сутки, обратимая стадия — уже прошла. В голову потоком полились чужие знания, словно Дженсен черпал их и пил, как воду. Агония — последние предсмертные часы, обратимая стадия — длится. Дженсен припал к Мише, прижал его ладони к ране крепче, умом понимая, что не поможет, пуля прошла рядом с сердцем, задела его, и шанса выжить нет, но всё равно, всё равно… — Прости меня, прости… — Дженсен прижался губами ко лбу Мише. Тот уже затих, руки ослабели, и Дженсен осознал — клиническая смерть, оптимальное время для реанимационных мероприятий — от четырех до шести минут, потом кора головного мозга умирает, а вместе с ней уходит и человек, остается лишь телом в вегетативном состоянии и… Биологическая смерть. Дженсену резко стало холодно, он задрожал, понимая, что в горле бьются рыдания. Миша погиб. Миша… Дженсен прикрыл глаза, и у него получилось — легко, очень легко, когда никто не оттягивает силу на себя, не берёт её, словно крадёт заряд более электроотрицательный атом. Он не смог разглядеть, где был Миша, но увидел другое — собственные капли крови из носа на полу, а потом, по камерам, по датчикам отслеживания движения — он метался, метался по всему Институту, искал — и нашёл. — Лучше бы ты меня не находил, — прошептал Дженсен. — Лучше бы… Он прикрыл глаза Миши, сложил его руки на груди. Встал на подрагивающих ногах и обернулся туда, где лежал Создатель. Если его собственная кровь возвращает его к жизни… то времени мало. Времени, чтобы исправить всё. Чтобы изменить именно этот миг. Чтобы изменить всё. Мизинец на левой руке Создателя дернулся, и Дженсен, не задумываясь, подтолкнул носком ступни его голову в сторону и всадил несколько пуль в висок, вышибая мозги. Теперь не скоро очухается… Дженсен в растерянности уставился на труп под ногами, на кровь, забрызгавшую пол и обувь. Он приказал себе думать. Все дело в крови — так сказал Создатель. Она восстанавливает его, возвращает к жизни. Дженсен получил от матери лишь малую толику чужих генов. Что происходит, когда кому-то трансплантируют орган? Его антитела должны слиться с антителами организма, не вызвать реакцию отторжения. А ткани? Ткани любого органа состоят из клеток, содержат последовательность ДНК, белков, которые продуцируются… смешиваются с чужой кровью… становятся чужой кровью… и лишь при рождении ребенка, зачатии новой жизни, они встраиваются в его генетический аппарат. Кровь… Дженсен, ещё раз кинув взгляд на Создателя, кинулся прочь из комнаты. Лифт ехал, казалось, вечность, ещё дольше пришлось бежать к лабораториям, перепрыгивая через разбросанные вещи и бумаги. Было страшно, что Создатель успеет восстановиться за несколько минут — чёрт знает, сколько времени ему нужно на регенерацию. И тогда у Дженсена не будет шансов, потому что его единственный козырь, появившийся из ниоткуда, уже не сможет помочь. Дженсен открыл ближайшую дверь, пронёсся ураганом мимо столов, мимо шкафов. Как назло, на него с полок падали бинты, ножницы, жгуты, микроскопы — он сгребал что угодно, но только не шприцы. Наконец-то ему повезло: в очередном ящике лежали невскрытые упаковки, отдельно были иглы. Схватив с десяток шприцов и скальпель, Дженсен кинулся наверх. Нога ныла, подгибалась, а сердце стучало в горле до тошноты, но Дженсен торопился, заставлял себя бежать через силу — если он сейчас хоть на секунду остановится, то смерть Миши окажется напрасной. Он должен исправить хоть что-то. Как — Дженсен не представлял. Он надеялся сориентироваться по обстановке. Ждал озарения — такого же, какое посетило его несколько минут назад, когда пришла мысль перекачать в себя кровь Создателя, выпустив большую часть на пол. Если Создатель не сможет использовать имеющиеся резервы, значит, ему потребуется больше времени на возвращение к жизни. И это чувство, чувство переместившегося потенциала, словно сейчас в Дженсене билось большее, несравненно большее, оно ведь что-то значит? Это не помутнение рассудка, нет. Оно появилось, когда Создатель упал замертво, отдал что-то от себя, оторвал. Не в одной крови дело, не только в ней — ещё и в самих людях. В том, кто на них так похож — в Создателе. Что-то присутствует в каждом человеке, без чего всё это, все эти фокусы были бы невозможны. Дженсен влетел в зал на четвёртом этаже, чувствуя, как внутри всё леденеет от ужаса, и выдохнул с облегчением: Создатель всё ещё лежал на полу. Дженсен отвёл глаза, стараясь не глядеть на Мишу, прошёл вперёд и опустился рядом с Создателем на колени. Мёртвым тот выглядел как самый обычный, ничем не примечательный человек. Но оболочка лжёт. Внутри он таит опасность, безумие, он совершил что-то столь ужасное, что его прогнали в чужой мир. Выбросили, чтобы он никогда не смог вернуться. Заключение длиною в вечность без возможности амнистии. Дженсен всадил шприц Создателю в горло, набрал кровь до предела, вытащил иглу. Что, если он ошибся? Что, если это глупо, и уже ничем не поможет? Но что мешает ему попробовать? Дженсен выпрямил левую руку, пощупал локтевой сгиб, примерился к вене. Не попадёт ведь куда нужно — не умея, нечего за это и браться… А потом подумал: не всё ли равно, куда вольётся чужая сила? И он быстро, чтобы не дать себе времени одуматься, загнал иглу себе в руку, взвыв от боли. Сейчас можно, всё равно никто не увидит слабости. Дженсен медленно начал вводить кровь. Руку жгло. Он следил за тем, как красная жидкость проходит отметки, надеясь хоть как-то отвлечься. Заглушить орущий в голове голос, что он крупно облажался. Что это никак не поможет. Что ему не стать подобным Создателю. Полмиллилитра… Ему ничего не исправить. Кровь — это глупо. Не в ней всё дело. Миллилитр… Он — жалкое отражение в осколке зеркала, смешная пародия, ребёнок, случайно получивший в руки ружье и не знающий, что с ним делать. Он проиграл. Он проиграл. Два миллилитра… Но ведь ружье — это хорошее оружие. Сильное. Почему он должен проиграть, если у него есть ружье? Потому что ты ничтожен, ничтожен, потому что… ничтожен. Три миллилитра. Четыре. Пять. Дженсен с воем вытащил иглу и снова набрал кровь у Создателя. Уже без промедлений снова вогнал шприц в собственные ткани. Осмотическое давление межклеточной жидкости повысится, вода войдёт в клетки, отёк — сначала рука, а потом и весь организм, потому что чужая кровь — отрава, ты даже не узнал группу и резус-фактор, ты ничтожество. Но ведь откуда-то я это знаю? Ведь в меня вливаются чужие мысли и знания? Ведь я уже чую запах пыли, а перед глазами зыбко стоит образ… библиотеки? Ничтожество, ничтожество, заблудившееся в своих галлюцинациях. Это твои галлюцинации, ты уже мёртв. Дженсен вытащил шприц, откинул его в сторону. В нём клокотала злость — как смеет его же собственное сознание называть его ничтожеством? Он схватил скальпель и саданул по горлу Создателя, алая кровь хлынула на ковёр. Не его сознание в нём говорит — а яд, струящийся по вене. Дженсен поднялся на дрожащих ногах. Сначала по вене, потом к сердцу. К сердцу, через артерию — вверх. К мозгу. Ко всему телу. Ведь это он должен был так лежать по задумке Создателя. Он, Дженсен. Лежать, биться в агонии. Рассудок помрачился бы, и ему мерещилась бы боль и всякая ерунда. Видения. Видения вроде этого — в котором он становится всесильным, в котором он может всё исправить просто потому, что в его организме предельной концентрации достигнет что-то особенное, чужое, вознесётся ввысь напряжение, потому что он здесь один, кто может принять его в себя. Яд подходит к сердцу, скапливается в предсердиях. Раз. Или всё-таки мерещится? Клапаны открываются, яд перемещается в желудочки, давление нагнетается, и сердце напрягается, готовое выстрелить — в последний раз или же, если Дженсен был прав и победил, то… Три.