Море волнуется три

7 Море волнуется три

Всегда существовало представление, что реальность сплетена из нитей событий, обстоятельств, причин и поступков. Будущее представлялось запутанным клубком разноцветных полосок, одни — тонкие, другие, наоборот, яркие, мясистые, пульсирующие, словно напившиеся крови. Люди были такими же нитями — обрывались кто раньше, кто позже. Представлялось, что нужно напрячь зрение и все силы, чтобы вычленить из этого клубка что-то одно. Таким было расхожее представление, и многие люди попадали в ловушку своего воображения, даже не понимая, как ошибаются. Я тоже ошибался. Любой скажет, что время — линейная величина. Время нельзя повернуть вспять, время нельзя зациклить, время не поддается действиям человека. Время идёт вперёд и никогда не сворачивает. На время нанизывается пространство, время творит реальность. Когда-то древние племена полагали, что время замыкается в кольцо, но эти представления канули в Лету, и сейчас господствует теория линейного времени. Даже не теория — аксиома. Есть мелочи, вроде того, что время и пространство могут искривляться, но они не слишком распространены. Это уже ближе к истине. Но я чувствую, что могу обратить всё вспять. Если захочу. А мне ведь этого захочется… Время и реальность не похожи на линию, как я всегда считал. Как меня учили. Как телевизор, книги, случайные слова формировали во мне эту уверенность, когда я сам не замечал их влияния. Реальность, скорее, является книжным шкафом. Огромным, простирающимся в бесконечность, книжным шкафом, где счёт книг идёт на триллионы триллионов и больше, гораздо больше. Берёшь с полки одну книгу, открываешь её — и вот одна реальность раскрывается перед тобой, приглашает в свой мир. Мир, в котором ты сделал определённую цепочку выборов, которая и привела тебя к возникновению новой Вселенной. Возьмёшь книгу рядом — и мир уже другой. Его изменило одно действие, всего лишь одна мельчайшая мысль. Иногда мир столь устойчив, что его не сломит и целая череда поступков, и хочешь не хочешь, а придёшь к неприглядному результату. Хорошие вещи случаются реже. Их потенциал меньше, их действие — отравляющее. Поэтому к худшему быть готовым легче, чем к лучшему, сформировалась уже в головах на протяжении миллионов лет зависимость и готовность принимать невзгоды. Как бы ни стремился человек к благу, он всё равно будет думать о неудаче. Будет ждать её. Мы не привыкли к спокойной жизни. Мы в тайне от себя самих не хотим её. Чужой ген принёс нам несчастье — и мы с готовностью принялись страдать и своё страдание множить беспокойными мыслями и глупыми поступками. Создатель — у него было имя. Другое имя. Я прохожу мимо книжных шкафов, смотрю ввысь — и не вижу их вершины. Фолианты на полках разномастные, где-то потрёпанные, где-то совсем новые. Понять систему пока не могу — да оно мне и не надо. Мне уже ясно, что всё это — проекция в моём сознании, а настоящее сотворение реальности происходит не здесь, а в моём разуме. Но человеческому мышлению нужен якорь, что-то материальное, и для меня это — огромная библиотека. Я уже однажды был здесь. Когда лежал, плавал в небытии, в безвременьи, в сером вязком тумане. Меня вышибло туда, когда я вспорол реальность, запомнив человека, которого не существовало. Вышибло, потому что нельзя вершить подобное. Удар пришёлся на меня — и я нахожу в этом удачу. По реальности могла бы пройти взрывная волна, могли бы возникнуть временные и пространственные искажения, но… Взрыв в стакане — вот что произошло. Взрыв в моей голове, который я едва смог выдержать. Всё во мне сжалось, приобрело бесконечную плотность, бесконечную температуру, я весь стал сингулярностью, из которой однажды родился Большой Взрыв, создавший Землю. Всё сошлось во мне, все парадоксы Вселенной, я мог бы стать чёрной дырой, которая затянула бы в себя реальность, порвала бы её, но вместо этого я принял всё на себя, на своё сознание. Я умер, взорвался, а затем снова собрал себя, запустил, устроил своё личное воскрешение, пренебрегнув земными законами физики, биологии и здравого смысла. Я стянул в себя всё чужое, что принёс на мою планету выходец со звёзд, и смог сплести так, чтобы залатать рваную рану на теле реальности. Создатель не выжил бы после подобного — он бы не выбрался из безвременья. А я смог. Я уже однажды был здесь. Но то, что я видел, было лишь крошками, пылинками, упавшими с барского плеча. Жалкий отблеск, ничтожная искра — вот что я смог углядеть. Но теперь, с заёмной силой, передо мной открылось абсолютно всё, и это… поражает. Я иду дальше, вглубь библиотеки, касаюсь книжных шкафов. Наверняка я сейчас стою, замерев, с опустевшими глазами. Создатель, заглядывая сюда, лишь на несколько мгновений уходил в себя, мертвел, я же так не могу. Да и не хочу — некуда мне торопиться, в моём распоряжении всё время Вселенной. Время всех Вселенных, вместе взятых. Об убийстве Создателя не жалею. Лучше бы ему и вовсе не существовать. Я не заглядываю в его историю, лишь мельком, и до меня доносятся отголоски, крики, смазанные изображения. У нас бы назвали то, что он устроил, геноцидом. Его раса была столь мудрой, что не стала убивать его, не опустилась до его же методов — а лишь отправила на дальнюю обитаемую планету. Вот только о нас они не подумали… Но и Создатель нас недооценил. Ему стоило выждать ещё одно поколение, дождаться ребёнка Дэннил, дотерпеть до её внуков — и он увидел бы, как по Земле бродят молодые боги. Настоящие создатели — они были бы куда сильнее его. Меня. Любого из нас. Они бы не зависели друг от друга, не резонировали, не перетягивали бы на себя потенциал, а просто… жили бы. Создатель самого главного не понял в своих экспериментах чужими руками — в соединении с генами людей его гены дают лучшую комбинацию, больше возможностей. Сложить две доминантных аллели — и признак усиливается во много крат. Люди превзошли его, стали сильнее, только не поняли, что с этим делать. Чужой ген принёс несчастье, и все мы страдали от того, что не были людьми. А излучение… просто побочный эффект. Он бы исчез через поколение. Но пока… пока мы виновны в том, что уничтожаем всё, что нас окружает. А поэтому — я должен всё исправить. Подчистить за ним. Заняться грязной работой. Сделать то, что хотел, когда пришёл сюда. Джаред сейчас на пути к другому штату. Сидит в электричке, забившись в угол, пытается стать незаметным, но с его ростом и размахом плеч это проблематично. Если бы он был одет получше и имел вид менее измученный, девушка напротив него, прямая ему противоположность — маленькая, хрупкая — могла бы стать матерью двух его детей. Но она даже не смотрит на него, только морщится от вынужденного соседства — слишком от него неприятно пахнет после долгого заключения. Что с тобой произошло из-за меня, Джаред? Почему ты сейчас сбегаешь от тех, кто тебя завербовал, и от тех, кто тебя преследовал? Я вижу его историю — детство с одной лишь с матерью, брат и сестра. Денег не хватало, и ему приходилось работать с малых лет, свободного времени — ноль, подарков на Рождество и день рождения не предусматривалось. Сначала злился на отца, а потом, когда подрос, стал выяснять обстоятельства его исчезновения. И стал злиться в пустоту, потому что не мог найти виновника своего несчастливого детства. Потом ему подсказали, кто во всём виноват, и Джаред возненавидел меня. Забудем это. Просто взять одну книгу, вырвать листы, бросить под ноги — и по библиотеке разносится гулкое эхо. Нет больше этого. С фермой ничего не случилось. Отец Джареда вернулся домой даже пораньше — и дожил до свадьбы внуков. Что сейчас происходит — не смотрю. Я сделал то, что нужно было — прошлое изменил, а где сейчас Джаред — неважно. Знаю, что уже не там, где был минуту назад. Энди сейчас дрожит в вертолёте и бормочет себе что-то под нос. Он перебирает пальцами, как будто невидимые чётки, и не обращает ни на что внимания. Сам бы себе он поставил диагноз «мусситирующий делирий», списал бы на сосудистые поражения — других лечит, а себя не проверяет, и подозревает тысячу болезней, но ему сейчас плевать. Слишком много на него свалилось в последнее время — он действительно был привязан к Джанис. Никто не замечал, но они часто просто общались. Он болтал без умолку, а она слышала то, что он думает — и ей это нравилось. Я не виню Энди. Как можно в чём-то винить человека, у которого серьёзные проблемы с психикой? Это не повредило его умственным способностям, но счастливым он точно не был. Я гляжу дальше. В детстве Энди боялся отца. Тот однажды его избил, запугав, а потом запер в подвале. Семилетний ребёнок провёл ночь в кромешной темноте, боясь даже сесть на землю — он слышал шорохи, по углам шуршали крысы. Он плакал, просил прощения и умолял его выпустить, а потом, под утро, так устал, что просто равнодушно смотрел вперёд, ничего не видя. Он молчал после этого месяц, а потом, когда его передали бабушке, лишив отца родительских прав, Энди больше никогда не замолкал. Ему казалось, что если он перестанет говорить и звук его голоса погаснет, то вокруг всё вновь затопит тишина, прерываемая лишь писком крыс, а его лицо опять будет в крови. Ещё одна книга — с полки вон. Теперь Энди не помнит отца — его сразу из роддома забрали родители скончавшейся при родах матери. Он всё равно постоянно говорит, я знаю. Слишком общительный, слишком любит свои теории и науку. Но… видимо, это всё-таки была не патология. По крайней мере, теперь он не боится замолчать. Теперь я точно знаю, почему ушёл Дэйв. Что он хотел сделать. У него было два варианта, куда пойти. Первый — найти реку поглубже или здание повыше и уйти из жизни. Второй — раствориться в каком-нибудь маленьком городе, соврать о своём имени, начать новую жизнь. Когда он увидел, что натворил, когда понял, что подобных ему действительно хотят уничтожить, он испугался. Осознал, что не готов стать причиной чужой смерти. Потом, видя, что я не прихожу в сознание, он принял и это на свой счёт, замкнулся в себе. Однажды наорал на Джанис, когда она спросила, что его гнетёт, и разругался с ней в пух и прах. Он дождался, пока я приду в себя, и поспешил исчезнуть. Его ждали сообщники, но он не собирался к ним идти. Понял, что его изобьют до смерти или зарежут, когда он выдаст всю нужную информацию — уроды никому не нужны. Поэтому он и ушёл. У него не было проблем дома. Они начались в школе, когда он, думая, что обладает даром, а не проклятием, показал его друзьям. Школу пришлось сменить, и Дэйв замкнулся в себе. Он запомнил, что способность нужно скрывать, но надеялся, что есть где-то человек, способный творить что-то необычное, человек, подобный ему. Он открывался случайным людям, но терпел неудачи. Сбегал. Он мотался по стране, пока его не нашёл Харрис. Обнаружить Дэйва было легко — он единственный не хранил свою тайну. Чтобы изменить историю Дэйва, я беру книгу, написанную до его рождения. Отцу Дэйва достаётся другой орган. Орган Создателя отправляется в утиль. Дэйву не приходится ничего скрывать, он из нас всех самый нормальный. Вот пусть и будет нормальным человеком, а не тем, что из нас получилось… С историей Джанис я обхожусь очень бережно. Она так и не помирилась с Дэйвом после последней ссоры, и если бы хоть кто-то обладал таким же даром, как она, то можно было бы услышать, как внутри она кричит и плачет. Ей и жить из-за этого не хотелось — она потеряла лучшего друга, единственного лучшего друга, даже не успев поговорить с ним напоследок. Она и себя в этом винила — не нарушила их договор, а ведь могла бы. И тогда сумела бы спасти Дэйва, спасти от всего — и от неправильных знакомств, и от предательства, и от смерти. Но ей не удалось. Джанис было тяжело в детстве — она слышала слишком много мыслей и не могла их заглушить. Её водили по психиатрам, но те разводили руками — не знали, как лечить ребёнка и что стало причиной странного поведения. Родители злились, возлагали все надежды на старшую дочь, сочли младшую бракованной. Постепенно Джанис свыклась со своей судьбой. Она почти всё время проводила с больной бабушкой. У той был Альцгеймер, и она теряла целые куски памяти. Воспоминания штукатуркой опадали, разум её разрушался, но Джанис могла буквально заглянуть ей в голову. Она рассказывала бабушке о ней же самой — пересказывала её долгую жизнь, надеясь, что эти знания задержатся хоть ненадолго. Но всё было зря. Джанис ухаживала за старушкой долгие десять лет, а потом, после её смерти, сбежала из города. Но в Вашингтоне ей лучше не стало — и она, не найдя другого выхода, сама легла в психиатрическую лечебницу. Там ей всё было знакомо — распорядок дня, врачи, больные. Она снова начала помогать пациентам с расстройствами памяти, подсказывала, что просят люди, не способные высказать свою просьбу. Потом каким-то чудом уловила волну мыслей Харриса, научных работников Института — и пришла к его порогу сама. Книгу с историей Джанис я тоже выбрасываю. Приглушаю её способности — так, чтобы она могла слышать лишь бабушку, и добавляю строчку в массивный фолиант. Теперь они встретятся с Дэйвом. Станут нормальными людьми, почти счастливыми. Абсолютное счастье невозможно, но они попытаются к нему подобраться. Это будет долгий путь, но им понравится. Дэннил сейчас раскачивается из стороны в сторону, тревожно смотрит в иллюминаторы, надеясь, что землетрясение утихнет и обойдёт Институт стороной. Она ведь действительно волнуется за меня. Её сердце стучит быстро-быстро, а в горле бьются рыдания. И… чёрт. Я замираю возле очередного шкафа. Неловко. Она действительно меня любит. И ей бы хотелось вместе со мной воспитывать ребёнка, ложиться каждую ночь в одну постель и просыпаться вместе. Но она, видя, что я не заинтересован, затоптала в себе эти чувства. Моя храбрая девочка… У тебя будет рядом человек, лучше меня. Он полюбит тебя больше всего на свете, и ты проживёшь с ним до старости. Мне даже не надо касаться разума Дэннил — лишь дотронуться до корешка книги, и её лицо разглаживается, пульс замедляется. Отец кидает на неё подозрительный взгляд, не понимая, отчего она вдруг разом успокоилась. А Дэннил прижимается щекой к холодному стеклу иллюминатора и сама не может сообразить, откуда в ней поселилась уверенность, что со мной всё будет хорошо. Я заглядываю в её историю лишь мельком — мне неудобно, словно я, пробравшись в её комнату, тайком читаю девичий дневник. Которого, к слову, Дэннил никогда не вела. Я успеваю заметить рыдающую четырнадцатилетнюю девочку и полковника Харриса с красным лицом. Он орёт, и по всей комнате скачет одно слово — шлюха, шлюха, шлюха. Мартовская кошка. Воздух рассекает пощёчина — настолько сильная, что голова Дэннил безвольно ударяется о стену. И не объяснить ведь, что внутри всё зудит, что сил нет — надо кого-то уложить с собой в одну постель, отдаться, в жилах всё кипит — надо, надо… самой отвратительно — особенно потом, когда этот жар спадает. Сопротивляться пробовала — лихорадило три дня с температурой под сорок, мать выхаживала с тремя врачами. В конце концов пришлось сбежать, на заплетающихся ногах дойти к соседу, сказать — трахни меня. И всё было не то. Может быть, предназначением Дэннил всегда было родить первого полубога. И последним её мужчиной должен был стать я. От такой ответственности кровь стынет. Я торопливо выбрасываю из шкафа несколько книг, топчу их. Даже не смотрю, что сейчас происходит с Дэннил, не продумываю её прошлое — просто убираю всё, связанное со мной, связанное с сексом. Пусть она будет обычной девочкой. Не хочу этой ответственности. Не хочу своего прошлого — и я листаю свою книгу с конца к началу. Убираю все шрамы на руках Маккензи, стираю свою обжигающую ненависть и полное одиночество. Забавно, лишь сейчас узнаю — имя «Хью» означает душу. Сердце. Дядя сделал для нас столь многое, что это даже находит отражение в его имени. Возможно, в этом было его предназначение — вытянуть меня из бездны отчаяния и отчуждения, чтобы я однажды сбежал, чтобы меня поймали, чтобы я встретился с Дэннил. Нет. Не хочу прописанной кем-то судьбы. Не хочу сложившегося в устойчивую картинку мироздания. Кажется, оно пыталось стать стабильнее после появления Создателя — но я этого не хочу. Я хочу нормальное детство для нас с Маккензи. Я хочу человеческой жизни, человеческих генов, человеческих проблем. Я хочу, чтобы ничто не влияло на мои невзгоды — чтобы я создавал их своими руками, а не неловким вмешательством в тонкое устройство Вселенной. Я переписываю себя, свою семью. Я больше никому не хочу приносить несчастья. Одного не могу — убрать вектор силы, привнесённой извне. Мне некуда деть всю мощь Создателя. Я переписываю всё — я уничтожаю его, я изменяю ход времени. Я разрушаю каждую молекулу мироздания. Книги — вон! Шкафы трещат, с грохотом падают от моего желания. От моей ненависти. От моего отчуждения. И лишь когда я обнаруживаю себя посреди огромного пространства, усеянного трепещущими белыми листами и вырванными с мясом обложками книг, я успокаиваюсь. Внутри снова поселяется спокойствие и решимость. Я больше не боюсь последствий. Я не боюсь менять ход истории. Мне не страшно за будущее. Потому что я меняю всё, с самого первого дня. Меня зовут Дженсен Росс Эклз, и я тот, кто стёр этот мир, одной огромной волной цунами уничтожил планету. Тот, кто перезапустил время. Тот, кто разрушил всё, чтобы на голой поверхности снова выросли цветы. Последствий не будет — просто всё станет по-другому. А сила… силу я сохраню в себе. Я не потрачу ни капли. Она будет томиться в моём теле, но я готов понести это бремя. Кто-то должен. Кому-то придётся. Я почти готов уйти из безвременья, готов принять на себя груз памяти всего содеянного. Я буду помнить каждую минуту из прожитой жизни. Я сохраню знания о жизни каждого человека на Земле. Я буду помнить о Создателе. Имя его мне не нужно, его я затолкну как можно дальше. Но перед этим… ещё кое-что. Прощальный подарок. Подарок человеку, который пострадал в этой истории больше всех. Прикрыв глаза, я раскидываю руки. Где я нахожусь — не знаю. Только здесь шумят волны, а ноги мои утопают в песке. Ну же, давай… Свет пробивается через закрытые веки, но я всё ещё не уверен, что у меня получилось. А потом до меня доносится голос. — Дженсен? Где мы? Я открываю глаза, поворачиваю голову к Мише. Вокруг нас — пустынный пляж. Перед нами — море. Мы сидим на песке, и волны лижут наши ноги. — А ты как думаешь? — прищурившись, смотрю на Мишу. Он с потерянным видом ощупывает грудь. — Мне казалось, что я умер, — хмуро произносит он. — И не припомню, когда я успел оказаться голым. Ой. А ведь он прав — я даже не подумал об одежде. Деталей слишком много, а опыта у меня мало. Ладно хоть, что с телом не промахнулся. Скользнув взглядом по Мише, я удовлетворённо убеждаюсь, что ничего важного не забыл. — Не думай об этом, ладно? — прошу я его. — Просто смотри — море. Ты же всегда хотел увидеть море. — Да, — заворожено отвечает Миша и переводит взгляд вперёд. Создатель хотел создать пустого человека, не продумывал его, просто создал — а Миша всё равно не стал серостью. Не вкладывал ему никто мечты о море — он сам их в себе вырастил, с пустого места. Просто потому, что он — тоже человек, удивительно сложное существо, многогранное, неизменно прекрасное. Существо настолько сильное, что может на месте вакуума сотворить что угодно. Волны бьются о берег, шумят. Но Мише неспокойно — я чувствую его напряжение. — И всё-таки, что происходит? — Ты ведь слышал Харриса, — уклончиво начинаю я. — Когда он кричал, что я не вижу будущее, а создаю его. Вот я и создал. Для тебя. — Значит, я всё-таки умер, — мрачно заключает Миша. — А это что-то вроде моего света в конце тоннеля. — Нет, — возмущаюсь я. — Ты меня недооцениваешь. Между прочим, я тебя поразить хотел. — Создал, значит… раз ты такой сильный, то скажи, Дженсен, — Миша резко поворачивается ко мне. — Откуда я? Кто я? Скажи, я всё равно уже… вряд ли живу. Я помню выстрел. — Не знаю, — я увиливаю от ответа. Не собираюсь говорить Мише, что он — всего лишь эксперимент Создателя, проверка сил. — Может быть, из моря? Иначе почему ты его так любишь… из пены морской вышел, как Афродита, а? — я подмигиваю ему, но Миша смотрит серьёзно. — Меня никогда не существовало, да, Дженсен? — глухо спрашивает он, и с меня смывает браваду. — Да, — киваю. Всё-таки умный он парень. Догадался. — Он создал тебя примерно в одно время с тем, как Харрис основал Институт. Не говорю, что он — случайность, что Создатель просто испытывал свои возможности. Незачем Мише знать об этом в свои последние минуты. — Кто создал? — Неважно, — отмахиваюсь. — У нас мало времени. Я действительно чувствую, что времени мало — как будто вокруг нас сжимается Вселенная, чтобы вспыхнуть Большим Взрывом и заново запустить весь механизм жизни. — Иди ко мне, — прошу я. Хочу с тобой попрощаться, мысленно добавляю, но Миша, наверно, и так это понимает. Он порывисто прижимается ко мне, обнимает, валит на песок. Песчинки липнут к коже, а Миша лежит на мне — голый, словно заново созданный, с закрытыми глазами, горячим дыханием. — Люблю тебя, — шепчу ему, и Миша целует меня. Впивается в губы жадно, как в последний раз, сжимает плечи крепко — боится отпустить. Я перекатываюсь вместе с ним, прижимаю его своим телом. Волны ласкают ступни и голени, а Миша, крепко стискивая меня в своих руках, целует мою шею. Мы торопимся — Мише от меня передаётся чувство времени, он тоже знает, что оно уже поджимает. Поэтому мы становимся быстрыми — Миша быстро обхватывает мой член, дрочит, а я облизываю пальцы и раскрываю его. Миша шире разводит ноги, срывает поцелуй за поцелуем, выдыхает в губы: — Давай быстрее, тормоз, — и больно кусает. У меня уже стоит, я трусь о бедро Миши, торопливо ласкаю его перед тем, как войти. Вломившись в его узкое тело, замираю, слежу за тем, как по его виску сбегает капля пота, тяжело дышу. — Сам тормоз, — хрипло кидаю, и Миша широко улыбается. — Конечно, тормоз, полчаса думал, как ответить… Я начинаю выходить, и Миша прикусывает губу — ага, замолчал… Он скрещивает ноги, сжимает бёдрами мою талию, выгибается, и я люблю его. Не занимаюсь сексом, не трахаюсь — люблю. Он отдаётся мне — и тоже любит. Мы прощаемся, пытаемся напоследок взять друг от друга как можно больше, запомнить. Для Миши это последний раз — и он больше не будет существовать. Его нет в этой Вселенной. Для меня это последний раз — и я буду помнить всю жизнь. Может быть, я буду заниматься сексом с другими людьми и представлять его. Может быть, я буду выстанывать его имя, и оскорблённые любовники будут покидать меня. Мне всё равно. Я вбиваюсь в Мишу, выдыхаю его имя ему в губы. Его член ездит влажной головкой по моему животу, и за несколько мгновений до оргазма я обхватываю его рукой — подвожу к краю и Мишу. Он сжимается, прикусывает губу, напрягается всем телом. Я даже не моргаю, смотрю на него, запоминаю каждое мгновение, каждую черту его лица в каждой секунде времени. Нас разрывает, вытряхивает все силы, и я валюсь на Мишу. Мы слиплись, словно прикипели друг к другу — разгоряченные, мокрые от пота. Он что-то шепчет, но до меня не доходит смысл слов. Кажется, он говорит, что любит. Я пульсацию чувствую, пульсацию времени, Вселенной — всё скоро схлопнется, приобретет высочайшую плотность, чтобы разразиться взрывом, и я очнусь человеком, который всё помнит. Как только время дойдёт до моего появления на свет — я уже всё буду знать. Я буду сильным, очень сильным, и сохраню эту силу в себе. А пока я целую Мишу, сжимаю в пальцах его растрёпанные волосы, зачем-то обещаю, что никогда его не забуду — как будто я могу теперь что-то забыть! И язык уже не подчиняется мне, сам лопочет глупости. Так бывает, когда любишь. Потом обычно об этом жалеешь. Но я не жалею. Так мы и проводим последние минуты — я лежу на Мише, он обнимает меня, и мы что-то друг другу шепчем, но не понимаем, что.