Жертва

Девочку звали Олеся, и она очень любила своих родителей. Нет, бабушек и дедушек она тоже любила, но родителей – больше. К тому же, она знала, что именно им сейчас труднее всего. Это было видно по тому, какими тусклыми были их обычно яркие-яркие глаза, рассказывающие все чудеса мира маленькой дочке. По тонким бледным – ей казалось, исцарапанным и потрёпанным – губам, так часто сжатым. По скорбным морщинкам. И тихим, вязким одиноким шепоткам. Шептались родители и врачи. Ну, пожалуй что врачи и не шептали, даже не пытались, но Олесе всё равно казалось, что они должны. И не потому, что это – больница. А потому, что здесь умирали люди. Лёжа в палате одна – мама и папа всегда пытались сделать всё для её удобства, – она часто слышала горький плач. Надрывный, на одной ноте. Ей так слышалось, что мелодия не меняется из раза в раз, хотя у неё и не было музыкального образования. Иногда слышался не плач, а вопли. Но тоже горькие. Вместе с тихими перешагиваниями по коридорам, скрипам капельниц по полу и нежным перемигиванием лампочек всё это удручало. Но больше всего жалко было родителей. Несмотря на то, что лейкемия считалась излечимой болезнью, Олеся знала, что не в её случае. Она поняла это одним ярко-солнечным майским днём, когда открыла глаза. Нет, её не настигло озарение, молния не пронзила палату и гаданье на птичьих лапках не проводилось. Девочка просто увидела очень красивую женщину. Женщина была бледна, но до бледности Олеси ей было ещё далеко. Женщина была одета в тёмно-серое платье, которое ей безумно шло. Женщина очень мягко и нежно улыбалась. Олеся знала, как её зовут. На самом деле, ей не было больно или обидно. Просто хотелось ещё чуть-чуть порадовать родителей и отпраздновать свой десятый день рождения. Но гостья заверила, что никогда не заберёт Олесю, пока та сама этого не захочет. Девочка искренне и безотчётно в это верила. Но мама и папа искали выход. Они перевозили девочку из одной клиники в другую, пытались договариваться с иностранными больницами и просили делать дорогостоящие операции. Олеся ласково улыбалась им и везде ходила, держась за руки, с новой подругой. Потому что ночью, когда её рвало до бессилия над раковиной, Она холодила сухой ладошкой мокрый в испарине лоб, тихо шептала нежным, до слёз, голосом и крепко держала за руку. Потому что Она показывала чудеса – те самые, которые ещё не успела увидеть, – и рассказывала волшебные сказки. Потому что Ей ничего не нужно было. Потому что только с ней Олеся могла не улыбаться вымученно, гадая, когда её настигнет приступ и начнётся лихорадка от очередной порции химиотерапии. Она могла плакать или бояться, из-за того что было страшно. И, сжимаясь от страха, разговаривать о том, что никогда не будет доступно живым, при этом судорожно цепляясь за сухую прохладную ладонь. И снова, когда приходят врачи или гости, улыбаться так, будто ничего не болит и совсем её не волнуют не растущие волосы и боли в пояснице. Десять лет – круглая дата – отмечали с размахом. Шарики и конфеты, охапки цветов и плюшевый мишка (кажется, это был подарок одноклассника, с первого класса тягавшего за косички). Пили детское шампанское и разговаривали аж до 6 часов вечера. Все разошлись, пообещав зайти и завтра тоже. А потом так хотелось спать, что Олеся, не снимая праздничного кружевного - будто из небесной лазури - платья, заснула, с улыбкой обнимая мишку. Она уже не видела, как прохладная рука ложится ей на лоб, отгоняя кошмары и даря чудесные, красочные сны.