Небо смотрит вниз

When I wake up I’m afraid, Somebody else might take my place The Neighborhood — Afraid

Ей иногда представлялась своя жизнь совершенно по-другому. Не сказать, что Люси была недовольна своим положением — как раз-таки наоборот. Она понимала, что ей по праву рождения дано больше, чем миллиону других людей в этом мире. Она могла хорошо питаться, носить дорогую одежду, жить в роскошном доме и иметь все тридцать три удовольствия в одну секунду, стоит только ей щелкнуть пальцами. Однако же с осознанием вседозволенности в её мироощущение внедрилась скука, которая играла первую скрипку во всем фарсе, что Люси специально разыгрывала в своей жизни. Специально, но невольно — парадоксально. Любая девочка в ее возрасте, не имевшая таких многогранных и больших возможностей, радовалась бы любой кофточке, на которую она давно засматривалась, при ее покупке. Люси же заходила в магазин и смотрела на это как на само собой разумеющееся. И купи она хоть десять кофточек, того самого удовлетворения и радости от покупки ей больше никогда не получить. И так было с каждым из них. В меньшей степени повезло их молодым людям. Если для девушек их положения было нормально и даже полезно — расти в неимоверно тепличных условиях, — то для парней это было катастрофически плохо. Девушка должна была держаться за мамину юбку и приходить к той самой матери за советом, когда нужно, в то время как именно молодые люди должны были отрываться от руки отца и юбки матери и идти своей дорогой. Иначе случались разного рода эксцессы... И таких эксцессов в виде мажоров, живущих за счет родителей и не нуждающихся в совершении хоть каких-либо телодвижений в сторону саморазвития, было очень много. Грей и Нацу были представителями другой когорты людей. Их семьи были слишком обеспечены, но родители строги до невозможности. Иногда Люси удивлялась, как Нацу или Грея не выселили из дома в шестнадцать лет со словами: «я добился всего сам, и ты добивайся так же». Потому что такие случаи были сплошь и рядом. С Греем они не разговаривали. Он не приходил в школу последние два дня, что настораживало и Эрзу, и Люси. На вопрос о том, что с ним случилось, Нацу махал рукой и качал головой. Таким образом он давал понять, что они «все равно ничего не поймут, а время терять на это не надо». Люси закатывала глаза, Эрза поджимала губы и в непонимании разводила руками — разные способы выражения одной и той же реакции. На часах было ровно семь часов. Лаксас всегда славился своей пунктуальностью. Будучи человеком деловым, он не уставал напоминать Люси, что три главных правила успешного бизнес-диалога это: исполнительность, пунктуальность и конструктивность. Глядя на себя в зеркало в полной рост, Люси... была довольна. Если она знала, что у нее что-то хорошо, то это было «хорошо». Она все так же смущалась, когда ей говорили комплименты, краснела и тихо шелестела ответное «спасибо, мне очень приятно», однако в то же самое время она прекрасно понимала, что комплименты — не лесть и имеют свою подоплеку. Люси взглянула на себя в последний раз в зеркало и, прихватив клатч, пошла на выход. Едва она ступила на улицу, ее оголенные ноги обдало вечерней прохладой, кожа покрылась мурашками, а укладка норовила превратиться в воронье гнездо, однако Люси моментально заприметила стоящую около главного входа машину и двинулась по направлению к ней. — Принцесса доковыляла... — это было первое, что она услышала, едва только села на переднее сидение и захлопнула дверь. — Сам попробуй, — недовольно буркнула Люси и повернулась к нему лицом. Лаксас был садистом. И целовался он так же. Ему будто бы нравилось кусать ее губы почти что до крови, вызывая у Люси ответную реакцию. Несмотря на весь трепет и ласковость по отношению к ней, где-то на задворках своего сознания он, как и любой другой мужчина, думал совершенно о другом. — Знаешь, — начала Люси, когда они оторвалились друг от друга и Лаксас вдавил педаль газа в пол. — Я иногда задаюсь вопросом, что было бы, родись я не в такой семье, как эта... Лаксас равнодушно пожал плечами. — Ты можешь увидеть это, смотря на девочек, которые ходят мимо тебя на улице... Вот и все. Мимо них проносились пейзажи города, сливавшиеся в одно черное пятно. — А встретила бы я тебя? — она сощурила в задумчивости глаза, словно бы безумно много размышляла на эту тему, и посмотрела вперед на дорогу. — Если верить теории красной нити, то да, — Лаксас хохотнул и чуть качнул головой, безмолвно отвечая самому себе на свои же мысли. — Ты думаешь, что у нас есть красная нить? В ее вопросе было много детского и наивного, и она, наверное, совсем не хотела ставить Лаксаса в неловкое положение, однако этот вопрос ощутимо шарахнул по нему и его размышлениям. Лаксас был тем, кто для Люси являл собой некое хранилище вселенской мудрости. Она могла обратиться к нему с любым вопросом или же проблемой и всегда получить совет, который безоговорочно являлся единственным правильным. Иногда ей казалось, что она надоедает Дрейяру с этим, однако же всегда получала подтверждение противоположному. — Время покажет, — коротко и отрывисто произнес Лаксас. Люси вобрала в легкие воздух и поправила рукой волосы. Ей отчаянно хотелось выглядеть самой красивой девушкой на свете. — Как Грей? — он всегда искренне интересовался ее жизнью, прекрасно понимая, насколько важно для нее разговаривать обо всем, что происходит. — Его не было ни вчера, ни сегодня. Так что — никак. Не сказать, что плохо, но явно ниже минимальной отметки. Я с ним вообще не виделась после того, как он на меня наехал... «И правильно, что наехал». — Но, согласись, он был прав в чем-то. Люси молча кивнула. — Я полностью согласна. Но все равно... Это было... — она замешкалась. — Было... — Неприятно, отвратно, мерзко, — закончил за нее Лаксас. — Да. Именно так. — Как у тебя дела на работе? — ее энтузиазму сменить тему не было предела. Лаксас быстро перенял на себя ее настрой и с готовностью ответил, что все хорошо или, если не хорошо, то хотя бы в норме. — Я надеюсь, что на этом приеме будет хоть кто-то мне знакомый, — бормотала себе под нос Люси, нервно теребя край черного атласного платья, доходившего ей до колен и бывшего в обтяжку. — Я думаю, что там будет не «кто-то», а много знакомых лиц, так что не беспокойся. И... — он театрально-недоуменно посмотрел на нее, — тебе не хватает меня!? Люси закатила глазки и так же притворно воскликнула: «Конечно же нет». Когда машина остановилась, Хартфилии было даже не нужно выглядывать из окна, чтобы понять, насколько ярким будет сегодняшний праздник. Когда она выпорхнула из машины, то на ее плечи сразу же был накинут просторный пиджак, в котором она тонула. Люси благодарно улыбнулась и, поцеловавшись с Лаксасом в последний раз за этот вечер, они вместе двинулись к резиденции. Шумели многочисленные фонтаны, в то время как к дому подъезжали в бесконечном числе дорогие иномарки. Из них грациозно выходили дамы (чья главная обязанность в жизни была сидеть и быть красивой) и их мужья. Люси и Лаксас шли нарочито медленно, словно бы специально растягивая минуты их счастливого одиночества, потому что едва они окажутся внутри, теплота в их отношениях не исчезнет, но будет забита в дальний ящичек. Им нельзя будет целоваться, нельзя обниматься. Лишь только держать гордо спину и, стоя рядом друг с другом, со всеми здороваться и всем улыбаться. — Это так странно, что вечер у тебя, а тебя на нем нет... — Плевал я на этот маскарад для жирных ублюдков. Я не позволю тебе расхаживать одной по улице, — заворчал он. — Но ведь меня мог подвезти папин водитель... — резонно выдала она, явно не понимая, в чем заключается суть проблемы. — Я не хочу, чтобы тебя подвозил какой-то незнакомый мне мужик, — Лаксас поморщился. Глаза Люси стали как блюдца. — Лаксас! — она шутливо-серьезно пихнула его в плечо. — А что? Я неправ? — Да ну тебя, — фыркнув, девушка заставила Лаксаса отпустить ее руку. Люси застыла на мгновение, собираясь с мыслями и вдыхая свежий ночной воздух. Ей нужно было мужество. Даже сейчас, когда она к таким приемам должна была привыкнуть уже с рождения. — Готова? Люси ничего не ответила, лишь только кивнула и ступила внутрь распахнутых дверей. Стук ее каблуков о мраморный пол потонул в потоках еще тихой музыки, щебете напомаженных дам и негромких переговорах мужчин. — Не забывай, что хозяин этого вечера — я. А ты — моя. Услышав эти слова, шептавшиеся ей на ухо, Люси едва сдержала порыв растянуть губы в широкой и счастливой улыбке — такие улыбки здесь не котировались, и чуть выше подняла голову. Проснулось самолюбие и... Гордость. Она хотела быть гордостью Лаксаса. И почему-то казалось, что именно этот вечер поможет Люси стать этой гордостью. В свои семнадцать она все еще не понимала, что уже была ею.