Step Brothers

Моника поспешно измазывает узкие губы в красной губной помаде. Она наспех мажет ресницы тушью. Её трясучая рука, украшенная кольцами, задевает щёточкой кожу под тонкой изогнутой бровью. Её красные губы тихо произносят ругательство. Моника смачивает указательный палец слюной и трёт измазанную кожу. Она напряжённо смотрит в зеркало. Её взгляд мечется от своего отражения к моему. Она смотрит в угол зеркала. Пытается вдеть серёжку в отверстие в мочке уха. Она смотрит на моё отражение в углу зеркала и на ощупь пытается надеть серёжку. – Курт, дорогой, – её красные узкие губы нервно растягиваются в улыбке, а пальцы, сжимающие серёжку, пытаются найти дырочку в мочке уха. – Ты бы не мог проверить, готов ли Блейн? Я перевожу взгляд в сторону. Туда, где её сын сидит на диване, положив ногу на ногу. Он дёргает ступнёй и стучит пальцами по ручке дивана. Его волосы уже покрыты гелем, а на его теле – школьная форма. Когда я возвращаю взгляд обратно к Монике, та уже раздражённо бросает серьги на столик. – К чёрту, – шепчет она. Входная дверь приоткрывается и в проём пролезает лысая голова моего отца. – Ребят, я уже вывез машину из гаража. Вы выходите? – Да-да, уже идём! – Моника одним движением поправляет чёлку. Дёргает вниз узкий синий пиджак. Она разворачивается ко мне на каблуках и улыбается. Уголки её губ еле заметно подрагивают. Она говорит, будто за это утро впервые видит меня: – Ох, Курт, чёрный цвет тебе безумно идёт. Я киваю головой и направляюсь к выходу. Позади слышится, как Блейн одаривает комплиментами свою мать. Когда мы садимся в машину, Блейн садится рядом со мной на заднее сиденье. Он кидает на меня взгляд и пристёгивается ремнями безопасности. Он наклоняется ко мне: – Чёрный потрясающе гармонирует с твоей бледной кожей и светлыми глазами. Он подмигивает и улыбается. Я продолжаю смотреть на спину отца. Мой отец, у которого весь гардероб состоит из выцветших рубашек и футболок, потёртых голубых джинсов, сейчас сидит в чёрном костюме, с галстуком в полоску, а из верхнего левого кармана пиджака торчит белый платок. Так выглядит мой отец сейчас. В прошлом году в этот же день на нём была клетчатая рубашка, серая футболка и потёртые джинсы, а на его голове сидела кепка с эмблемой «Янкиз». В конце каждой песни, которую мы исполняли, мой отец вставал с места и махал этой кепкой. В этом году всё по-другому. В этом году у него появилась невеста, которая подбирает для него одежду. Женщина, которая не может краситься, когда за ней наблюдают. Когда за ней наблюдаю я. Перенесёмся в маленькую комнату, которую пафосно называют «гримерной». В момент, когда все напряжённо сжимают пальцы в кулак и стискивают зубы. Одиннадцать подростков, которых бьёт нервная дрожь. Нас одиннадцать, а должно быть двенадцать. Мистер Шустер нервно ходит перед нами из угла в угол. Он трёт ладони, потом проводит ими по лицу, на пару секунд задержав их у рта, а потом снова потирает их. Он стучит каблуками своих туфель с заострёнными носами. Он кидает взгляд на часы, после – на дверь. Я вновь и вновь обвожу взглядом каждого, кто находится в помещении, но не могу понять, кого не хватает. Я чувствуют, как покалывает кончики пальцев рук. От нервозности скручивает живот. И я не могу понять, кто, чёрт возьми, ещё не пришёл. – Так, ребят, только без паники, хорошо? – мистер Шустер снова проводит ладонями по лицу, медленно направляясь к креслу, где уместились Пак и Финн. – Мы выступаем последними, поэтому у нас есть ещё время. Никто ещё раз не звонил Тине? – Она не берёт трубку, – тут же отзывается колясочник. Не хватает азиатки. Я всегда сомневался на её счёт. Неудивительно, что эта серая, а точнее, чёрная мышка не решилась выступить ещё раз, учитывая, что в прошлом году мы с треском провалились. Учитывая, что читать доклад перед собственным классом для неё уже целый подвиг. Что тут говорить о забитом зрительном зале. – У нас есть кто-нибудь, кого мы можем взять на замену? Все тут же бросают взгляд на меня. Колясочник, сидящий впереди, хмурится: – Тина придёт. – Я не спросил, придёт ли Тина. Я спросил, у нас есть кто-нибудь, кого мы можем взять на замену? Колясочник пускает молнии сквозь увеличительные стёкла своих очков. – Нет, Курт, у нас нет замены, – со вздохом качает головой учитель. Я злобно дышу через нос. Я прикрываю глаза, дёргая галстук. Я пытаюсь успокоиться. Пытаюсь сказать, что всё будет в порядке, но, чёрт возьми, это ни хрена не помогает. Я стою на грани истерики. Ещё чуть-чуть и я сорвусь. Щелчок дверного замка и в комнату входит потерянная азиатка. Она входит в комнату мелкими шажками. На её лице чёрные подтёки туши и красные подтёки слаша. Красные подтёки виднелись у неё на шее, ключицах. Тёмное пятно сладкой жидкости красовалось на атласном голубом платье. Её чёрные прямые волосы в местах слиплись и теперь свисали сосульками. Тина, двенадцатый участник «Новых направлений», плакала навзрыд, сминая пальцами юбку. – О Господи! Тина, что случилось? – мистер Шустер тут же обнял её за плечи, прижимая к себе. Девушка начала что-то бормотать, заикаясь и давясь слезами. Я думал о том, как мы сможем за десять минут её привести в порядок. – Кто это сделал? – хористы окружили девушку, поглаживая её по перепачканным волосам, по плечам. Девушка, давясь слезами, выдавила «Футболисты» и завыла с новой силой. Я думал о том, где нам найти запасное платье. Я думал о том, как избавиться от пятна на атласной ткани. Я думал о том, где нам найти фен, чтобы высушить её волосы. – Простите меня! – выла азиатка, шмыгая носом. – Я всё испортила! – выла азиатка, вытирая сопли. – Тише, ты ни в чём не виновата, – мистер Шустер прижал её липкую голову к груди. Он уткнулся подбородком в её липкий от пота и слаша лоб, и потёр ладонью её спину. – Так, ребята, нам нужно быстро всё исправить, и готовиться к выступлению. У нас есть где-то пятнадцать минут. Мы толпой стояли в женском туалете. Лицо азиатки уже вымыли и теперь Куинн и Бриттани заново её красили, предварительно попросив не плакать. Посадив Тину на стул, Мерседес склонила её голову над раковиной. Она бережно споласкивала длинные волосы, нашептывая успокаивающе слова. Запыхавшийся Пак влетел в женский туалет с картофельным крахмалом, и теперь Рейчел умело колдовала над пятном, предупредив, что для полной отчистки требуется несколько часов, так что она не знает, насколько исчезнет пятно за десять минут. Если вообще исчезнет. Всё это время сидевшая на стуле Тина не переставала шептать «Спасибо». Я стоял в дверном проходе, так же как и остальные парни. Мы все молились, чтобы мы успели. Сантана, которая стояла рядом, сказала: – Как же я ненавижу тех уродов, которые издеваются над нами. Перенесёмся в момент, когда мы добежали до кулис именно в тот момент, когда выступление соперников закончилось. Когда закончилось выступление Соловьёв. Когда среди лиц отпрысков богатеньких родителей я заметил лицо своего будущего сводного брата. Блейн что-то шепнул рядом идущему парню и подбежал к нам. Подбежал ко мне. Он на одном дыхании произнёс: – Ну, как тебе? – Я не смотрел. Блейн вскинул брови. Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, как на моей руке повисла Рейчел: – Курт, Боже мой, я так волнуюсь! Блейн перевёл взгляд на неё, потом на меня. Рейчел обвила меня своими руками, задрав голову наверх. – Я буду первый раз выступать со своей песней! Я никогда не выступала со своими песнями! Меня просто всю колотит от волнения. Ох, ты только взгляни на мои руки. Смотри, как они трясутся. Рейчел вытянула подрагивающую руку перед моим носом и растопырила пальцы. Блейн улыбнулся уголками губ. – А что, если я выроню микрофон? Ты представляешь, какой будет позор? Я не переживу, если мы провалимся из-за меня. Это будет худшим… – Рейчел, – перебил её я. – Прекрати нести чушь, ты справишься. Девушка привстала на носочки и потянулась ко мне. Она зашептала, сжимая пальцами мою руку: – Курт, ты и мистер Шустер были единственными, кто слышал эту песню. Ты знаешь, я её отказывалась петь даже на репетициях, потому что это мои сокровенные чувства. А сейчас я буду петь о своих сокровенных чувствах всему зрительному залу, а там не меньше сотни всяких незнакомцев. Это же как публично прочитать личный дневник. Ты понимаешь, насколько всё серьёзно? – Я понимаю, что ты истеричка. Возьми себя в руки. Ты потрясающая, как и твоя песня. – Ты правда так думаешь? Я кивнул, чуть улыбнувшись. Рейчел восторженно запищала, прижимаясь щекой к моему плечу. – Как же я тебя люблю, Курт! Голос мужчины, доносящийся со сцены начал объявлять нашу школу. Рейчел наконец, выпустила мою руку из своего капкана. Она неуверенно двинулась к сцене, а я мысленно пожелал ей удачи. Сделать её песню первой в нашем выступлении – потрясающий ход. Нужно заинтересовать жюри с первой песни, чтобы потом они не отрывали взгляд и от остальных. Даже если какой-нибудь ленивый лоботряс сфальшивит или забудет движения танца. – Эй, вы справитесь, – Блейн похлопал меня по плечу, улыбаясь. Я кивнул, переводя взгляд на Рейчел, которая уже начала своё выступление. И слыша её сильный, уверенный голос, я чувствовал, как собственное волнение постепенно стихает. Если я мог подбодрить её словами, то эта девушка могла подбодрить меня одним лишь голосом. Она пела «Now I feel the weight of the world is on my shoulders», стоя там, на сцене, освещённая приглушённым светом, а перед моими глазами всплывали моменты, когда она пела эти же строчки передо мной в своей розовой комнате, одетая в розовую пижаму с овечками, держа в руках деревянную расчёску, с которой свисали несколько тёмных волосинок. Когда она пела не для сотен людей, а для меня одного. Когда она читала свой личный дневник только мне. Я невольно улыбнулся, почувствовав гордость за эту девушку. За единственного человека, которого я могу считать своим другом. За кулисами с другой стороны, напротив меня, стоял Финн, её парень. Он заворожено наблюдал за Рейчел. Песня закончилась под бурные аплодисменты. Я готов был поклясться, что в этот момент Рейчел еле сдерживала свои слёзы радости. – Дамы и господа, – доносился голос Рейчел со сцены. – Мы - «Новые Направления»! Под звуки гитары к девушкам, которые уже стоят на сцене, присоединяются парни. В голове на автомате «Раз, два, три, вправо, влево». Софиты бьют по глазам. В висках стучит от волнения. Когда осознаёшь, что это твой последний шанс ухватиться за спасательный круг, то невольно начинаешь паниковать. Рейчел Берри, солистка «Новых Направлений», уверенно поёт: – Yeah, you may think that I'm a zero… Остальные стоят спиной к зрительному залу. Мы двигаемся в такт музыке и не видим лица зрителей. Мы не слышим их реакцию. Я пытаюсь убедить себя, что мы справимся. Рейчел Берри, моя подруга, прыгает по сцене и поёт: – You may say that I'm a freak show… В этом году мы поём свои песни. В этом году мы рассказываем свой личный дневник больше сотни незнакомцам. Мы поём и танцуем, рассказывая свою личную историю. Мы рассказываем её с надеждой, что сможем тронуть жюри. Мы рассказываем её с надеждой, что наша история зацепит хоть кого-нибудь в этом зале. Мы рассказываем её с надеждой, что наша история вдохновит кого-нибудь. Мы рассказываем её, прекрасно зная, что здесь сидят отморозки, ожидающее окончания концерта, чтобы выплеснуть нам в лицо слаш. Скинуть в мусорные баки. Написать на наших лбах фломастером «Неудачник». Рядом танцующая Тина Коэн-Ченг, на чьём платье красуется тёмное липкое пятно от сока, чьи волосы ещё влажные, подпевает Рейчел Берри: – Just go ahead and hate on me and run your mouth so everyone can hear… Арти Абрамс, парень в инвалидном кресле, которого футболисты периодически закрывают в уличном толчке, сейчас ловко лавирует между скачущими участниками, подпевая Рейчел Берри: – Hit me with the worst you got and knock me down, baby, I don't care… Мерседес Джонс, которая ежедневно слышит в свой адрес оскорбления от анорексичных черлидерш. Финн Хадсон, который терпит издёвки в футбольной команде лишь из-за того, что любит петь. Ноа Пакерман, в которого никто не верит. Бриттани Пирс, которую все считают пустоголовой. Сантана Лопез, постоянно рыдающая в женском туалете из-за того, что её называют бездушной стервой. Майк Ченг, который не может добиться признания собственного отца. Куинн Фабре, «королева», которая свалилась с трона в яму к нам, к изгоям. Сэм Эванс, который вынужден жить в мотеле. Курт Хаммел, который раздражает одним лишь присутствием. Мы все с улыбкой кричим ревущему зрительному залу: – You wanna be a loser like me… В конце песни мы выплеснули «слаш» из конфетти в зрителей. В сидящих на первых местах жюри. В восторженно хлопающих людей. В восторженно кричащих людей. Мы стояли на сцене, тяжело дышащие, потные и уставшие. Мы обнимали друг друга, прижимаясь друг к другу взмокшими телами. Мы стояли там, и никто из нас не мог поверить в то, что мы видели и слышали. Нами восторгались. Нам аплодировали. Нас любили. Первый раз в жизни. Перенесёмся в момент, когда уже все команды стояли на сцене. В момент, когда Рейчел крепко сжимала мою руку. В момент, когда чьи-то пальцы сжимали мои плечи. Как чья-то рука обвила мою талию. Как я сжимал руку Мерседес. Кто-то рядом шептал «Пожалуйста, умоляю». Я перевёл взгляд на соперников. Они все стояли точно так же, как и мы, вцепившись друг в друга. Они молили о победе. Мы молили о победе. На другом конце сцены стояли «Соловьи». В первом ряду, так же как и я, стоял Блейн. Его руки были сцеплены в замок перед собой. Он смотрел в нашу сторону. Его взгляд скользил по участникам хора и замер на мне. Его брови надломлены, а уголки губ дёрнулись в лёгкой улыбке. Он едва заметно перебрал в воздухе пальцами в знак приветствия. Мужской голос, доносящийся из динамиков, торжественно орёт: – А теперь победителя объявит жена вице-губернатора Стивенса Карла Тарлингтон-Стивенс! В этот момент я закрываю глаза. Жмурюсь. Сжимаю руку Рейчел и Мерседес. Женщина на сцене говорит в микрофон: – Мой муж меня унижает, так что я начала пить ещё в полдень. Сжимая руку своей подруги, я думаю о том, кто пустил эту женщину на сцену вообще. Я думаю о том, какой хреновый пример она подаёт детям. Я думаю о том, что всё ещё чувствую взгляд Блейна на себе. Женщина говорит, а её пьяный голос льётся из динамиков: – Мне скучно, так что давайте просто узнаем, кто победил. Я стою с закрытыми глазами и слышу, как рядом раздаётся шепот. Кто-то шепчет молитву. Я слышу, кто-то шепчет: «Молю, Боже, дай нам шанс». Я чувствую боль в правой руке. Рейчел сжимает мои пальцы уже двумя руками. Я чувствую, как кто-то позади меня сдавливает мои плечи. Как чьи-то тонкие пальцы врезаются в рёбра. На этой сцене сейчас все цепляются друг за друга, будто это поможет. Будто это спасёт. Пару долгих секунд подвыпившая женщина копошится с конвертом. Она пошатывается на месте и, отведя голову назад, при этом щуря свои маленькие накрашенные глаза, пытается ногтём поддеть бумагу. Блейн, мой будущий сводный брат, мой соперник, стоит на другом конце сцены и не сводит с меня взгляд. Будто его не волнует, что написано в этом чёртом конверте. В конверте, в котором лежит моё будущее. – «Новые Направления»! – кричит в микрофон жена вице-губернатора. «Новые Направления!» кричат динамики. «Новые Направления!» раздаётся по всему концертному залу. «Новые Направления!» отражается от стен. Я врезаюсь ногтями в кожу Рейчел и Мерседес. Моё сердце пропускает удар. Я стою как вкопанный, впиваясь взглядом в спину женщины в кудрявом парике. Никто из нас не двигается с места. Никто из нас не может поверить в услышанное. Мы не верим в то, что видим и слышим. Женщина с искусственными волосами произносит, комкая в руке листок вместе с конвертом: – Я хочу виски. Она бросает микрофон на пол и уходит, постукивая каблуками. Перенесёмся вперёд на несколько часов, упуская душещипательные рыдания Рейчел Берри в приступе счастья. Упуская из виду победный танец Финна, который в очередной раз больше походил на эпилептический припадок. Упуская групповые объятия, где мне чуть не свернули шею, и поздравительную речь мистера Шустера. Пропустим скучный семейный ужин в ресторане, в котором ни я, ни мой отец раньше не бывали. Пропустим восторженную речь моего отца о том, как же он гордится, что у него такие талантливые сыновья. Закроем глаза на идиотскую улыбку Моники, периодически утиравшей выступавшие слёзы в уголках подведённых глаз. Сделаем вид, что не услышали тост Блейна, в котором он благодарил судьбу за то, что позволила ему иметь такого талантливого брата, как я. Перенесёмся вперёд на несколько часов, в момент, когда моё сердце перестало волнительно колотиться в груди. В момент, когда я чётко осознал: мы, чёрт возьми, едем на национальные. Я еду на национальные. В Нью-Йорк. При мысли об огромном городе, который я в скором времени увижу собственными глазами, в котором мне предстоит жить до конца своих дней, на моём лице невольно всплывала блажённая улыбка, а глаза мечтательно закрылись, тем самым позволяя представить этот мегаполис во всех его красках. – Курт, что ты делаешь? Я вздрогнул и обернулся. Блейн развязывал на шее галстук, непонимающе щурясь с конфуженной улыбкой на губах. Я мотнул головой, продолжая свой прерванный путь до кровати. Блейн покачал головой, улыбаясь ещё шире. Он стянул с шеи полосатый галстук и начал его аккуратно сворачивать. Мой галстук давно покоился в одном из выдвижных ящиков комода. Я его бросил туда, как только вошёл в комнату. Я расстегнул пару пуговиц на рубашке, наблюдая за тем, как Блейн начал тихонько посмеиваться. Я раздражённо поморщился. – К чему идиотская улыбка и дебильные смешки? Вы ведь продули региональные. Ты продул, ведь ты солировал. – Мы проиграли достойным соперникам, – пожал плечами Блейн, снимая с себя чёрный пиджак. Он положил его на свою кровать и повернулся ко мне. – Просто сегодня мне посчастливилось трижды увидеть твою улыбку. Я ведь первый раз стал свидетелем этого явления. Ухватившись за ткань посередине лопаток, я потянул её вперёд, наклоняясь и стягивая рубашку через голову. Блейн, наблюдая за мной, расстегивает пуговицы на белых манжетах. Дождавшись, когда я полностью стяну с себя рубашку, он говорит: – Пойдёшь первым в душ? Я молча киваю, передёрнув плечами от нахлынувшего дискомфорта. Я говорю, чувствуя, как чужой взгляд скользит по коже моего тела: – Не смотри на меня. Блейн усмехается, расстегивая пуговицы на рубашке: – Не смотреть? Потому что я гей, а ты сидишь передо мной топлес? В голосе слышатся насмешливые нотки. Я раздражённо щурюсь, кривя губы. Блейн на секунду замирает, после чего начинает хохотать. – Боже, Курт, успокойся. Я не имею привычки западать на родственников. Он качает головой и, всё ещё посмеиваясь, снимает с себя рубашку, оставаясь в белой майке. – Мы не родственники, – произношу я и направляюсь к лестнице. Блейн радостно кидает мне в спину: – Но на следующей неделе всё изменится! Мне требуется всего лишь пару секунд, чтобы осознать неизбежное и принять действительность: на следующих выходных мой отец женится. На следующих выходных у меня официально появится сводный брат. На этот раз побег через окно своей комнаты не поможет избежать всех проблем.