Step Brothers

Один из решающих мою судьбу дней приближался с неведомой скоростью, заставляя меня нервно подёргиваться всякий раз, когда я думал об этом. Региональные уже близко. Они близко и это сводит меня с ума до такой степени, что когда мне задавали глупые вопросы, или я слышал очередную тупость, вылетающую из уст какого-нибудь недоразвитого идиота, я просто не мог промолчать. Я просто не мог не сказать, что этой разукрашенной кукле пора бы прикупить себе мозги вместо очередной сумочки. Или промолчать о том, что перекаченному имбецилу необходим лифчик для его необъятной груди, нежели джип, который так и норовит раздавить рядом находящиеся с ним машины, включая и мою. Разумеется, за такие «советы» меня сбрасывали в мусорный бак или выливали на голову слаш в два раза чаще, чем обычно. Но в напряжении был не только я. В напряжении были все. Весь хор. Даже на лбу мистера Шустера складки задумчивости между бровями начали появляться чаще. Все на взводе. Все на пределе. Все ругались. И мне, если честно сказать, глубоко насрать, ругаются они или нет, режут они друг другу глотки или рвут волосы на своих задницах. Мне нужен результат, ведь, как не горько признавать, моё будущее зависит от этих ленивых засранцев. Вместе с региональными приближалась свадьба моего отца и Моники. Между этими двумя событиями расстояние буквально в неделю. Поэтому помимо усердных репетиций после школы, я ещё должен был носиться вместе с парочкой голубков в лице моего отца и кудрявой женщины. И Блейна, с гладко выбритого лица которого улыбка просто не сходила. Мы, псевдо-счастливая семья из четырёх человек, бродили по магазинам, выбирая стулья для гостей, которые должны будут находиться в зале во время церемонии. Ходили по магазинам, специализирующимся на выпечке, и пытались заказать более подходящий свадебный торт. Выбирали цветы. Выбирали ленточки для цветов. Заказывали наряды для подруг невесты. Для шафера. Выбирали даже подушку, на которой будут подавать обручальные кольца. Договаривались со священниками. Выбирали место, где всё будет происходить. Искали дизайнера, который сделал бы пригласительные. Выбирали дизайн пригласительных. Разумеется, я лишь создавал видимость своего присутствия, в то время как на самом деле чуть ли не спал с открытыми глазами. Хотел бы я спать. Перенесёмся в один из тех душераздирающих псевдо-семейных моментов, когда Моника выбирала свадебное платье. Отца с нами не было, ибо «жених не должен видеть свою невесту в свадебном наряде до свадьбы». Зато был я. И Блейн. И тётушка Эйприл, двоюродная сестра моего отца, которую я видел последний раз два года назад. Моника с заколотыми на затылке кудрявыми волосами крутилась перед нами в пышном белом платье. Платье было настолько пышным, что когда женщина вертелась, казалось, что её юбка вот-вот свалит наповал угловые столики на тонких ножках. Моника улыбалась, заведя за ухо выбившую прядь: – Ну, и как я вам? – Восхитительно! – Выглядишь невероятно! – Если хотите задавить на своей свадьбе собственных родственников и друзей, то этот белый бульдозер с цветами просто потрясающий выбор. Моника вышла в белом плотно облегающем её фигуру платье, а с левой стороны юбки шёл разрез, который начинался где-то на середине бедра. Моника неуверенно улыбнулась: – А это? – Вау! Просто вау! – Сразу так похорошела! – Вы в курсе, что маленькие дети на свадьбе, которые только-только постигают азы математики, сразу примутся испытывать свои навыки в счёте, используя складки на Ваших боках, что так чётко подчёркивает это изумительное платье цвета бледной мочи? Через двадцать минут приехал отец, которого заботливая тётушка Эйприл вызвала на помощь, так как «Курт неуправляем». Моника продолжала примерять всё новые и новые платья, которые, на мой взгляд, ничем не отличались друг от друга. Блейн сидел рядом со мной, погружённый в диван, сосредоточенно оглядывал наряд своей матушки и подёргивал правой ногой. Хотя мне кажется, что он только делал вид, что сосредоточенно взвешивал все плюсы и минусы бесцветного наряда, ибо в конце он всегда восхищённо восклицал «Потрясающе» или «Изумительно». Мой отец, который сидел на ручке дивана, смотрел как голодный пёс на сосиску: с приоткрытым ртом и блестящими глазами. Его толстый живот, под которым был затянут ремень, едва вздымался от редких вдохов. Да, он почти не дышал – единственная разница между ним и оголодавшей дворнягой. Заботливая тётушка Эйприл бегала вокруг невесты, трогала её за бока, за плечи, оглаживала бёдра, трогала грудь, постоянно приговаривая «Так-так-так». В этот момент в моём почти отключённом мозгу лениво всплыла мысль о том, что тётушка Эйприл кинулась помогать с выбором платья далеко не из-за благородных и невинных целей. – Курт, ты так возмужал, – проворковала Эйприл, щупая подол платья Моники. – Жду не дождусь, когда же буду помогать наряжать твою невесту. Что-то мне ткань не нравится, давай другое, – она скривила ярко розовые губы и брезгливо помахала рукой с длинными розовыми ногтями в сторону раздевалок. Моника вздохнула и с шуршанием скрылась за занавеской. – Курту сначала нужно выучиться, – наконец подал признаки жизни отец. – Ой, а ты уже решил, куда будешь подавать документы? Ты ведь у нас выпускник, – тётушка хотела ущипнуть меня за нос, но я вовремя увернулся, брезгливо дёрнув верхней губой. Блейн рядом прыснул смехом в кулак. – Он собирается в НЙАДИ. Тётушка Эйприл изогнула тонкие брови: – НЙАДИ? – Нью-Йорская Академия Драматических Искусств. – О. Будущий актёр? Я произнёс: – Будущий обладатель «Тони» за лучшую роль в мюзикле «Поющие под дождём». Заботливая тётушка Эйприл нахмурилась. Она сложила свои руки с длинными когтями возле обвислой груди и посмотрела на моего отца. Она всем своим видом спрашивала «Он что, серьёзно?» И мой отец кивнул, пожав плечами. Тётушка Эйприл, та самая тётушка, от которой не было ни слуху ни духу почти два года, сейчас поспешно втискивала свой тощий зад между мной и Блейном. Тётушка Эйприл, та самая тётушка, которая даже не всплакнула на похоронах жены своего двоюродного брата, сейчас смотрела на меня с таким видом, будто я только что сказал, что собираюсь стать радужным единорогом и какать кексиками. Я выгнул бровь и скрестил руки на груди, когда её худые руки потянулись ко мне. – А кем ты ещё хочешь стать? Может, адвокатом? Или, может, доктором? Я скривил губы. Отец вздохнул. – Бродвей – это всё, о чём он мечтает с детства. – Солнышко, – тётушка Эйприл жалобно изогнула брови. Она склонила голову на бок и положила костлявую руку мне на колено. Будто только что узнала, что я болен раком. Что у меня синдром дауна. Что у меня болезнь Лу Герига и сифилис. – Милый, ты понимаешь, что у тебя очень-очень мало шансов? Во-первых, ты из маленького провинциального городка, так что чисто поступить в Нью-Йорк в такой огромный город, где таких как ты пруд пруди, просто невозможно. Во-вторых, если тебе даже каким-то чудом и повезёт, то не факт, что ты будешь выступать на Бродвее. Я уже молчу о том, что мюзиклы в наше время уже устарели и их поклонников довольно трудно встретить. – Я поклонник мюзиклов, – Блейн поднял руку, нагнувшись чуть вперёд, но чуткая и заботливая тётушка Эйприл даже бровью в его сторону не повела. Моя дорогая и горячо любимая тётушка хотела ещё что-то сказать, но я резко встал. Отец успел произнести только «Курт», как из примерочной вышла Моника и с улыбкой произнесла: «Ну, как я вам?» Моника обвела всех непонимающим взглядом, а её улыбка медленно пропала с лица. – Что-то произошло? – О, дорогая, ты просто чудесно выглядишь! – ответила ей Эйприл. Перенесёмся в момент, когда была поздняя ночь. В момент, когда я наконец-то сплю, а не ворочаюсь из-за жалких попыток уснуть. В момент, когда рой, состоящий из мыслей, наконец-то утих. Когда по-настоящему было тихо. Когда неожиданный толчок в плечо разрушил всё то, чем я впервые наслаждался за последние несколько дней. – Эй, проснись, – тихий шепот раздался почти возле самого уха. Снова толчок в плечо. Я с усилием разомкнул веки и перевернулся на спину, пытаясь разглядеть в темноте очертание лица. Лица, которое так раздражало. Особенно сейчас. – Ты совсем охренел? – сонно пробормотал я, потирая ладонью правый глаз. В темноте показалась улыбка. Улыбка, которая так раздражала. Особенно сейчас. Губы, растянутые в улыбке, шепчут: – Поехали с нами. – Рехнулся? Ты на часы смотрел? – В последнее время ты очень напряжён, поэтому тебе стоит расслабиться, – пальцы обхватывают моё запястье и тянут на себя. Тянут, стараясь поднять моё истерзанное репетициями тело. Губы в темноте шепчут: – Ты совсем не отдыхаешь. Тебе нужно повеселиться. Вместо «повеселиться» мне слышится «повеситься». Руки протискиваются у меня под мышками, пытаются заставить моё изнеможенное тело принять сидячую позу. Губы продолжают шептать: – Поехали в клуб, потусуемся, выпьем. Слова заставляют на секунду вскинуть брови от удивления, после чего я снова хмурюсь. – Блейн, это ты? В ответ слышится лёгкий смешок, а рукам удаётся меня посадить на кровати. Рядом с моими ногами прогибается матрац. Рука ложится на моё выпирающееся из-под пледа колено. Большой палец руки легко поглаживает костяшку. Я дёргаю ногой, и поглаживание на секунду приостанавливается, после чего снова возобновляется. Я смотрю на его руку и раздражённо кривлюсь. – Курт, поехали со мной. Хотя бы на два часа. Себастьян нас отвезёт. – Блейн, я спал. Первый раз мне удалось уснуть, а ты, чёрт возьми, меня разбудил. Если ты сейчас же не оставишь меня в покое, то я долбану твою измазанную гелем бошку об стол. – Если сейчас поедешь со мной, то завтра я скажу маме и Берту, что тебе ужасно плохо, поэтому ты не можешь поехать выбирать смокинг. Когда в нос врезается запах дешёвых сигарет вперемешку с алкоголем и потом, старайся не морщиться, иначе рядом сидящее обдолбанные парни могут принять в свой адрес. Когда несовершеннолетний парень в лице твоего будущего сводного брата свободно заказывает «чего-нибудь покрепче, что может вывести из хандры и расслабить», старайся держать язык за зубами, чтобы не поинтересоваться о легальности продажи спиртных напитков детям. Когда твой будущий сводный брат, который для большинства является идеальным, предлагает тебе выпить и закусить кусочком лимона, постарайся не съязвить в ответ, ибо договор может в секунду стать недействительным. Я сидел за барной стойкой, здесь, в душном помещении, где бестолковая музыка била по ушам, потому что завтра, вместо того, чтобы таскаться с отцом по магазинам, я должен репетировать. Потому что завтра я планирую взять всех за шкирку и потащить в концертный зал. Потому что мы должны репетировать. Потому что мы должны выиграть. Потому что это мой последний шанс попасть в НЙАДИ. – Ты опять хмуришься. Подушечка указательного пальца уткнулась мне меж бровей. Она начала тереть кожу вверх-вниз, стараясь разгладить морщинки. Я мотнул головой, тем самым убирая руку. Полупьяный Блейн навалился на барную стойку, а его губы растянулись в улыбке. – Пошли танцевать. Полупьяный Блейн навалился мне на плечо и потянулся к моему левому уху. – Пошли веселиться. Полупьяный Блейн встал сзади меня и, обхватив меня за плечи, потянулся к правому уху, едва касаясь губами моей кожи: – Тебе нужно расслабиться. Я передёрнул плечами и придвинул к себе рюмку с какой-то тёмно-коричневой жидкостью. Я вру, глядя ему в глаза: – Я лучше посижу здесь и попью чего-нибудь. Тогда полупьяный Блейн попятился назад. Он указал двумя пальцами на свои глаза, потом – на меня. Его губы беззвучно произнесли «Я слежу за тобой». Я постарался сдержать вырывающуюся наружу язвительную фразу. Я должен просидеть здесь два часа, и тогда мы вернёмся домой. Так сказал Блейн. Так сказал трезвый Блейн. Чего мне ждать от пьяного Блейна – неизвестно. Спустя час пребывания здесь я чувствовал, как засыпаю. Даже долбящие по перепонкам биты уже не так раздражали. Запах, витающий в воздухе, уже не казался таким отвратным. Особенное свойство людей – ко всему привыкать. Как бы тебя не раздражал человек, как бы ты его ненавидел, со временем ты уже не обращаешь на него внимание. Определённо радует то, что мне не придётся мириться с тем, что нашей семьёй будут считаться Моника и Блейн. В следующем году меня здесь уже не будет. Если мы выйдем на национальные, если мы выиграем национальные или хотя бы войдём в тройку лидеров, то меня здесь точно не будет. – Эй, а ты чего не со своим другом? – мужчина лет тридцати с цветастым шарфиком на шее закинул на плечо полотенце и упёрся руками в барную стойку. Я нахмурился и проследил за его взглядом, который устремлялся куда-то позади меня. Перед нами раскрылась картина под названием «Блейн Андерсон веселится». И он, в самом деле, веселился, судя по его дёргающим движениям из стороны в сторону. Его волосы уже были свободны от геля, и теперь чёрные кудри торчали в разные стороны. Они подпрыгивали всякий раз, когда голова резко рассекала воздух. Они подпрыгивали всякий раз, когда сам Блейн подпрыгивал на месте и махал одной рукой. Другой рукой он сжимал бутылку пива. Он улыбался, открыв рот. Его губы беззвучно произносили слова песни, что на данный момент играла в клубе. Напротив него, совсем рядом, вторила его движениям какая-то блондинка, против которой сам Блейн явно ничего не имел. Я прочистил горло и развернулся обратно к бармену: – Я с ним не знаком. Рядом раздался голос: – Это его брат. Бармен усмехнулся и, стянув с плеча полотенце, поспешил покинуть меня и внезапно объявившегося Себастьяна. Парень моего будущего сводного брата сел рядом со мной, а его улыбка, которую будто приклеили, всё не сползала с его самодовольного лица. Он произнёс, кинув взгляд на рюмку, что сжимали мои пальцы: – Зачем ты согласился ехать с нами, если собираешься торчать здесь с кислой миной? Я выгнул бровь: – Тебе что-то не нравится? Парень усмехнулся и, облокотившись на барную стойку, потянулся ко мне. Он смотрел мне в глаза. Он произнёс: – Мне не нравишься ты. Он сделал паузу, ожидая реакцию, но её не последовало. Себастьян, парень, которого мой будущий сводный брат, вероятно, любит, произнёс, не переставая улыбаться: – Как только Блейн начал жужжать про тебя, я сразу же обратился к своим связям в МакКинли и узнал столько всякой всячины, о которой Блейн явно не знает. Например, – парень засунул руку в карман, извлекая оттуда чёрный айфон. Потыкав по экрану пальцем, он кинул на меня насмешливый взгляд, убеждаясь, слушаю ли я его. И я слушал. Он начал читать то, что высвечивалось на экране: – «Курт Хаммел – лузер. И в отличие от других лузеров, его ненавидят даже свои»; «Хаммел не умеет нормально общаться с людьми»; «Этот парень ведёт себя так, будто у него критические дни никогда не заканчиваются». Мои пальцы сжимали рюмку. Я молчал. Себастьян читал с экрана: – «Настолько невыносимых людей я ещё никогда не встречала»; «Он ничем не выделяется из толпы, поэтому ведёт себя так, пытаясь таким образом выпендриться»; «Он самодовольный кретин». Я поёрзал на жёстком стуле и поправил часы на руке. Экран продолжал высвечивать Себастьяну: – «Этот зазнавшийся засранец выводит меня из себя только одним своим видом, поэтому я его кидаю в мусорный бак чаще всех». Парень замолчал, кинув на меня взгляд. В моих глазах читалось «Продолжай». И он, засунув в карман айфон, продолжил: – Знаешь, я не из тех, кто слепо ведётся на слухи. Я должен увидеть всё своими глазами. Но я тебя видел только дважды. И всё это время я пытался найти ответ, чем же ты зацепил Блейна. И знаешь что? Я так и не нашёл ответа. Он развёл руки и пожал плечами. Я хотел сказать «Другого и не ожидал», но решил промолчать. Он продолжил: – Вид у тебя довольно непримечательный, лицом тянешь на четвёрочку, но не больше. Может, дело в голосе? Возможно. Голос довольно необычный. Вокальные данные есть, но в твоём хоре явно есть те, кто поёт получше тебя. Например, с той девушкой, что ты выступал, тебе больше не стоит делать дуэты. До неё тебе далеко, а петь дуэтом с тем, с кем ты не можешь идти хотя бы на равных, не следует. Хочешь поступить в НЙАДИ? Думаю, и без меня ты понимаешь, насколько у тебя мало шансов. Но они хотя бы есть, в отличие от того, будешь ли ты выступать на Бродвее. Твой голос – твоя изюминка. Но, увы, с таким голосом навряд ли ты сможешь выбить себе главную мужскую роль. Зрители просто не сразу поймут, что на сцене выступает парень, а не девушка, а это не выгодно режиссёрам. Он замолчал. Он ждал реакцию, наблюдая за моим лицом слегка прищуренными глазами. Он пытался уловить каждую эмоцию, каждую мысль. Которых не было. – Твои слова вызывают во мне такие же чувства, как и твои лошадиные зубы – мне плевать на них. Перенесёмся в момент, когда я наконец-то оказался в своей кровати. Когда наконец-то я мог насладиться сном. Но не наслаждался. Сна не было. Зато были мысли. Много мыслей. Они снова вихрем кружились в моей голове. Перед глазами судорожно мелькали картинки. Одна за другой. Вариации моего будущего. Как мы проигрываем региональные. Как я не поступаю в НЙАДИ. Как я не стою на бродвейской сцене. Когда всё, к чему я стремился 9 лет, разрушается в один миг. И самое страшное, что у меня абсолютно нет запасного плана. И самое раздражающее, что слова избалованного мажора меня всё-таки задели. Спасибо, Блейн, после похода в клуб мне гораздо лучше. Я лежал с закрытыми глазами, всё ещё надеясь, что усну хотя бы с рассветом, как что-то влажное и прохладное коснулось моей щеки. Я распахнул глаза и увидел улыбающееся лицо Блейна. Я поморщился от резкого запаха алкоголя. Кудрявый начал водить по моей щеке двумя пальцами, размазывая прохладную субстанцию. Я заметил синий тюбик, что его сжимала рука. Я выгнул бровь: – «Пилинг перед сном»? Парень в ответ пьяно хрюкнул и выдавил на руку ещё немного крема. Он потянулся к моей правой щеке, как я дёрнулся и отмахнулся от него. – Отвали от меня. Проигнорировав мои слова, Блейн, видимо, потеряв из виду границы дозволенного, отложил в сторону тюбик и освободившейся рукой сжал мой подбородок, заставляя повернуться к нему. Он сказал, круговыми движениями втирая в кожу крем: – У тебя потрясающая внешность, но ты совсем не ухаживаешь за кожей. Я нахмурился, и Блейн уже привычным движением провёл пальцем между моими бровями. – Тебе нужно меньше хмуриться, потому что режиссёры в первую очередь берут улыбающихся актёров, а не хмурых зануд. Блейн снова выдавил немного крема и провёл пальцами по моему лбу. Он сказал, наклонив голову вбок: – Но, думаю, когда ты поступишь в НЙАДИ, тебе не придётся хмуриться. Ну, конечно, если того не будет требовать сценарий. Пальцы скользнули вниз по переносице. Блейн, который размазывал по моему лицу скраб, произнёс: – У тебя такая белоснежная кожа. Можешь считать, что все роли вампиров в мюзиклах уже твои. Кстати, если у тебя будет постановка про вампиров, то скажешь мне, хорошо? Я просто обожаю «Сумерки». Боже, Тейлор Лотнер там просто великолепен! Я дёрнулся, но Блейн сильнее сжал пальцами мой подбородок. – Тихо, ещё чуть-чуть. Он принялся размазывать крем по моему подбородку. – Надеюсь, к тому времени, когда станешь бродвейской звездой, ты начнёшь воспринимать меня как брата и будешь приглашать на премьеры. Обещаю, я не пропущу ни единого мюзикла. Ох, чёрт возьми, я же сейчас, получается, живу с будущей звездой Бродвея! Надо же! Кто бы мог подумать! Вот скажи мне об этом раньше, я бы… Я резко дёрнул головой и принял сидячее положение. Блейн удивлённо вскинул брови, примирительно приподняв руки. Я раздражённо шипел: – Как же ты меня бесишь. Я потянулся к ночнику, включая свет, продолжая шипеть: – Как же ты меня достал. Я опустил ноги на пол, рукой пытаясь вытереть с лица раздражающий крем: – Зачем ты это делаешь? Зачем пытаешься подлизаться? Думаешь, скажи мне пару приятных слов, и я сразу начну воспринимать тебя как члена семьи? Думаешь, всё так просто? Я вскочил с кровати и прошлёпал босыми ногами к письменному столу. Я шипел, выдвигая ящики: – Запомни: я ненавижу подхалимов. Ненавижу лживых тварей, которые считают, что поцелуй в чужую задницу сделает их выше в чужих глазах. Я достал из стола салфетки и принялся стирать скраб с лица. Блейн сидел на кровати и смотрел на меня. Его брови надломлены, в распахнутых глазах отражался свет от ночника. Он смотрел на меня, будто собирался сказать мне, что мне ампутируют ногу. Что я скоро ослепну. Что больше не смогу ходить. – Почему ты не можешь поверить в то, что кто-то верит в тебя? Моя рука, судорожно стирающая крем с кожи, замирает. Всего лишь на секунду, после чего я ещё с большей злостью начинаю тереть кожу. Мои пальцы рвут салфетку. Я достаю новую, хлопнув шкафчиком, и с новым усердием вожу по лбу. Я кричу: – Потому что нет причин верить в меня! Потому что люди говорят правду – у меня нет шансов! Я тру щёки. Тру подбородок. Задеваю ногтями прыщики. Я кричу: – Единственное, чем я могу действительно похвастаться, это рвением! Желание выбраться из этой дыры и страх застрять здесь заставили поверить в себя! Я тру кожу до покраснения. Маленькие ранки разодранных прыщей сочатся кровью. Я усердно вожу по ним, чувствуя, как саднит кожу. Я продолжаю кричать, морщась от боли: – Мечтать и строить грандиозные планы – вот в чём мой истинный талант! Блейн буквально в два шага оказывается рядом. Он выхватывает у меня из рук салфетку, перепачканную кремом и каплями крови. Моей крови. Блейн хмурится. Исходящий от него запах алкоголя вызывает рвотный рефлекс. Я морщусь ещё сильнее, и Блейн принимает это на свой счёт. Он говорит своим тихим бархатным голосом, будто это не он пару минут назад похрюкивал от смеха: – Мне плевать, насколько ты меня ненавидишь. Пусть я тебе противен, пусть тебя от меня воротит, но ничто не изменит тот факт, что я верю в тебя. Пусть люди ненавидят тебя. Пусть говорят, что у тебя нет шансов, что ты бездарность, но ничто не изменит тот факт, что у тебя есть талант. Он ткнул пальцем мне между бровей. – И, чёрт возьми, прекрати хмуриться. Перенесёмся в пустой концертный зал. На сцену, где стояла толпа хористов и возмущалась, что их собрали в выходной день. Они ныли, что устали. Они стонали, что хотят домой. Они говорили, что не хотят видеть мою рожу лишний раз. Мистер Шустер попытался их успокоить словами «Завтра у вас будет выходной». Эти слова немного приубавили пыл. – Осталось немного времени, поэтому мы должны со всех сил стараться. – Но мистер Шустер, мы тоже должны отдыхать! – не унималась чернокожая толстушка. – Мы отдохнём, когда выиграем, – произнёс я. Все синхронно уставились на меня. – Выиграем? – латиноамериканка взмахнула чёрными длинными волосами и вышла из толпы. Она вставала напротив меня и скрестила руки на груди. – Кхм, простите, а разве не вы, леди Хаммел, твердили о том, что мы с треском провалимся? – Мы провалимся, если не будем готовиться, – на удивление спокойно произнёс я. – Но мы и так готовимся сутками напролёт. Мы не обязаны рвать свои задницы ещё и по выходным, потому что двум подружкам нужно смыться в Нью-Йорк. Не знаю как вы, ребята, – она развернулась к хористам. – Но я не собираюсь торчать здесь и танцевать под дудку Фарфоровой. Встретимся в понедельник, – с этими словами она двинулась в сторону кулис, громко стуча высокими каблуками. Все загудели и зашевелились. Они кивали головой и тоже собирались сваливать. Только Рейчел и Финн непонимающе оглядывались по сторонам, не двигаясь с места. Мистер Шустер вздохнул, устало протирая глаза. – Мы все можем там оказаться, – громко сказал я, чтобы кучка лоботрясев остановилась. И она остановилась. Я произнёс, становясь в центре сцены: – Мы все можем оказаться в Нью-Йорке. Мы все можем выступить там и показать, что мы на что-то способны. Что каждый из нас на что-то способен. И каждый из нас имеет шанс выбраться отсюда. Просто для того, чтобы чего-то добиться в жизни, приходится идти на какие-то жертвы. Но ведь в будущем это всё окупится. Каждая капля пота, каждая секунда нашей борьбы – всё это окупится в будущем. И пусть нас ненавидят вся школа, пусть нас поливают слашем и кидают в мусорные баки, но мы не должны переставать верить в себя. Мы все здесь, в хоре, не потому, что мы – лузеры, а потому, что мы та малая часть, у которой действительно что-то есть – талант. Мы чертовски талантливы, поэтому давайте покажем всем в этом сраном городишке, кто мы такие и порвём этот чёртов Нью-Йорк. Я выдохнул. Мистер Шустер стоял рядом и с удивлённым глазами смотрел на меня. Смотрел на меня и на участников хора, которые также замерли изумленными лицами. Внезапно воцарившееся молчание заставило меня нервно передёрнуть плечами. – Я не понял, Хаммел только что пытался подбодрить нас? – подал голос Пакерман. – Ох, Курт! – Рейчел накинулась на меня с объятиями, прижимаясь к моей груди щекой. Финн неуверенно положил мне на плечо руку. Он шепнул: – Спасибо, чувак. Ну же, безмозглые придурки, реагируйте. Скажите хоть что-нибудь, ибо реакция этих двоих весьма предсказуема. – Я остаюсь, – внезапно произнёс колясочник, зачем-то кивнул и двинулся в нашу сторону. – Может, я и не выпускник, но, скорей всего, это мой последний шанс показать, на что я способен. Азиатка поспешно пересекла сцену, вставая позади колясочника. Рейчел, которая продолжала обнимать меня, радостно улыбнулась и тихо пропищала. – Я с вами, – второй азиат пожал плечами, переходя на нашу сторону. Остальные продолжали стоять в нерешительности. Неужели моя вдохновляющая речь оказалась не настолько вдохновляющей? – Эй, ребят, ну вы чего? – подал голос Финн. Мерседес закусила губу, сжимая ручку сумки. Она вздохнула и хотела что-то сказать, как Сантана перебила её не начавшуюся речь: – Спасибо тебе, но я буду «рвать Нью-Йорк» только по будням. Бритт, пошли. Блондинка кивнула своей подруге и сжала протянутую ладошку. Киунн хмыкнула и последовала примеру подруг. – Эй! Куда вы? – Финн хотел было двинуться за уходящими Мерседес и Паком, но я произнёс «Не надо». Я сказал, что пусть эти ленивые твари просиживают свою жизнь и дальше. Я сказал, что мы справимся и без них. – Что ж, тогда начнём репетицию! – хлопнул в ладоши мистер Шустер. Рейчел энергично закивала, Финн тяжело вздохнул. Только спустя час я вдруг осознал, что толкать подбадривающие речи – не в моём стиле. Толкать подбадривающие речи – в стиле Блейна.