Прольётся ласковый дождь

Тщательно выверенный порядок вещей резко меняется второго мая, вот же сука-судьба. Теперь всё самое интересное и правда происходит в грёбаные годовщины. Видите ли, есть некая ирония в том, что собственный день рождения это ещё и годовщина начала Третьей мировой, а день рождения брата — начала Второй гражданской, но приходится заниматься тем, что необходимо. На второе мая запланирована вылазка, и Сэм должен был поехать, но Дин убедил его остаться дома. Это первый день рождения Сэма с момента их с Джесс знакомства, и хоть Дин и знал, что уговорить брата будет совсем не просто, он искренне хотел, чтобы Сэм взял выходной. Сэм возражал, что самого Дина в его собственный день рождения никто не смог убедить отказаться от поездки за припасами, а Дин приводил контраргументы. Он не помнит, как именно ему удалось переспорить Сэма, но всё же удалось (кажется, что главную роль в этом сыграло то, что Сэм действительно хотел провести день с Джесс, а так же то, что он всё ещё был уверен: согласие с этим действительно чего-то да стоит, в то время как его брат считал иначе), так что Дин взял с собой только Джо, Рису и ещё одного ветерана Ирака по имени Гордон, который обычно жил у Бобби, но приехал к ним в лагерь, чтобы провести кое-какой обмен прямо на месте, и в итоге тоже заявил, что хочет с ними. Огромная ошибка. Потому что хоть Гордон и великолепно обучен и чертовски удачлив — ему удалось пройти войну без травм и прочей фигни, - Дин привык к Сэму. Ему даже не нужно проверять, идёт ли Сэм рядом — Сэм всегда там, и Дин просто чувствует его. Кроме того, Сэм всегда помнит: что бы ни случилось, нужно оставаться по левую руку от Дина. Так вот, Дин давно забил на собственную гордость. Слышимость на одно ухо у него частично похерена, так что при шуме Дина вообще можно считать оглохшим на правую сторону. Хоть он и ненавидит об этом говорить, ещё он знает, что могут случиться ситуации, ставящие ребром вопрос жизни и смерти, и поэтому всегда первым делом предупреждает о своём увечье. Обычно люди слушают. Судя по всему, Гордон одарил его сожалеющим взглядом (а ведь это всегда хуже всего: когда человек, вернувшийся из тех же мест, не испытав и половины выпавшего тебе на долю дерьма, так на тебя смотрит) и тут же забыл обо всём сказанном. Когда они осознают, что намеченный ими объект разносит ещё одна группа людей, Гордон встаёт справа, Дин ни хера не слышит, потому что пули уже летят. Когда ему удаётся хоть что-то расслышать, он понимает, что что-то не так, и в какой-то момент оказывается на просматриваемом месте совершенно без прикрытия. Хорошо, что Джо — великолепный стрелок с действительно быстрыми рефлексами. Когда Дин падает на землю с пропоротым пулей плечом и ещё одной пулей, застрявшей в бедре, Джо не теряет времени: она кричит Рисе прикрыть её, убивает парня, целящегося из винтовки в голову Дина, и оттаскивает Дина обратно за угол, где они все прятались. Хотя Дин знает: обе его раны не смертельны, он понимает, что теряет слишком много крови из бедра, и у него кружится голова. Он едва слышит, как Джо орёт на Гордона, заявляя, что тот, идиот, знал, что надо держаться по левую сторону от Дина, а потом отзывает всю операцию, потому что теперь их трое против пятнадцати. Дина каким-то образом затаскивают обратно в машину, Джо садится за руль, Риса, вынув пулю — у него нет никакого желания знать, как ей это удалось, — изо всех сил давит на рану. Он вырубается.

~~~

— …думаешь, сможешь присмотреть за ним, пока он не встанет на ноги? Если у тебя смены в прачечной и всё такое, мы тебя прикроем, ты всё равно постоянно всем помогаешь… Дин моргает и всё же как-то узнаёт голос брата. Тот на пониженных тонах говорит с кем-то находящимся в комнате. Дин решает не открывать глаз. — Конечно, — без промедления следует ответ. Глубокий голос, звучащий уж слишком обеспокоенно и облегчённо одновременно. — Спасибо, чувак. Я бы и сам этим занялся, но поскольку он в неплохом состоянии и наверняка застрянет дома не меньше чем на месяц, мне нужно будет приглядывать за всеми делами, и, ну, ты всё равно будешь здесь. Да? Дину совершенно не хочется слышать окончание разговора. — Сэм. Неужели и правда нужно спрашивать меня об этом? Дин прямо видит перед глазами Сэмову идиотскую извиняющуюся улыбку. Он просто знает, что брат состроил такое лицо. — На самом деле, ты прав. Не нужно. Итак… что ж, если тебе что-то понадобится, просто постучись ко мне, договорились? Если хочешь отменить все уроки, мы сможем… — В этом не будет необходимости. Они проходят только по утрам. Если понадобится их отменить, тогда, полагаю, так и сделаем, но давай сначала попробуем оставить всё как есть. — Хорошо. Я скажу Эллен и Чаку о твоих сменах, они обо всём позаботятся. Кас, серьёзно, ты спаситель. — Благодарю, но я мог бы сказать то же самое кое о ком ещё. Дин переворачивается на бок. Кажется, он краснеет. Когда бок простреливает болью, он не может сдержать рвущийся наружу жалкий стон. Три секунды спустя кто-то поворачивает его на спину, и первым, что он видит, открыв глаза, становится Сэмово «Господи-мой-брат-бывает-таким-дебилом» лицо. — Дин. Тебя дважды подстрелили в этот бок, и ты пытаешься на него перевернуться? — Э-э-э. Я особо не задумывался. — Точно. У меня на это есть куча умных ответов, но… Внезапно Сэм с силой сжимает ладонь Дина, а на его лице проявляется несчастное выражение. Прежде чем Дин успевает хоть что-то сказать или сделать, Сэм встаёт и смотрит ему прямо в глаза. — Даже не пытайся ещё раз выкинуть со мной подобное, понял? — Да я тут даже ни при чём! — Ага, тут я соглашусь, но я имел в виду, что в следующий грёбаный раз поеду сам. Когда Сэм уходит, едва сдержавшись от хлопка дверью, Дин понимает, что… — Блин. Я все похерил. — Что ты сделал? Дин поворачивается к Кастиэлю — тот стоит на коленях рядом с кроватью и проверяет его повязки, явно удовлетворённый результатом. — Это же его день рождения. Я заставил его остаться, потому что ему было положено насладиться отдыхом вместе с Джесс, будто хотя бы отчасти нормальным праздником, а потом я возвращаюсь в таком вот виде и… Господи. Дин роняет голову на подушку и вздыхает, пытаясь не поддаться желанию что-нибудь стукнуть. Всё равно у него вряд ли хватит на это сил. Всё равно у него вряд ли сейчас хватит сил хоть на что-нибудь. — Надеюсь, ты понимаешь, что это не твоя вина, да? И да. Что ж. Голос Кастиэля может звучит успокаивающе при его на то желании. — Ага. Понимаю. В смысле, это всё тот кретин. Я сказал ему, что не услышу ничего с правой стороны, но он, естественно, не слушал. Но всё же, мне не стоило вылезать из укрытия. Вот дерьмо. И… как долго, вы там говорили, я буду в нерабочем состоянии? — В лучшем случае месяц. — Господи. — Ну, зато ты жив. Это уже что-то, да? Дин бы ответил, что было бы не так уж и плохо, если бы всё это просто закончилось — для него неплохо, во всяком случае, — но потом он вспоминает, как они встретились и просто… — Да, уже что-то.

~~~

Естественно, он не собирался брать передышку. И, естественно, именно этой ночью должно было случиться это. В этот раз Кастиэль реагирует недостаточно быстро. Дин просыпается — отчасти из-за собственного крика, отчасти из-за того, что кто-то трясёт его за плечи, осторожно, чтобы не задеть повязки, — но в этот раз всё иначе. Дело не ограничивается холодным потом: он дрожит всем телом, бормочет всякое дерьмо, сам того не желая, ему кажется, будто он слышит собственный голос, твердящий, что ему жаль, так жаль. Он даже не попытается снова закрыть глаза, потому что знает, что увидит всё это снова — давнишние события будут плыть перед глазами как в замедленной съёмке, будто всё это случилось только вчера, а не пять лет назад. Дина тошнит, он не уверен, что его не вырвет. Кроме того, когда такое случалось раньше, это всегда было первым звоночком, предупреждающим о грядущем перепаде настроения, а ему это совсем не нужно, когда он валяется прикованным к кровати, проклятье… Внезапно его выдёргивают из омута мыслей. Видите ли, Дин на самом деле не из тех людей, которые склонны к тому, на что он много лет назад повесил ярлык «девчачьи глупости». Он не обнимает никого, кто не является Сэмом, или Бобби, или Эллен — да и тех-то в очень редких случаях, — но потом он чувствует, как ему на спину ложится одна рука, а на шею — другая, осторожно притягивая его вперёд, и, вот дерьмо, Кастиэль, стоя на коленях возле постели, действительно обнимает его, пусть даже между ними ещё остаётся некоторое пространство (будто парень не совсем уверен, не пересекает ли некие границы). Проблема в том, что это кажется настолько приятным, что Дин даже не может заставить себя оттолкнуть Кастиэля, притвориться, что всего этого не было. Он устал, пиздец как устал, боль пронизывает всё тело, особенно левый бок, в голове стучит будто молотом. Когда с его губ срывается всхлип, Дину от стыда хочется заползти под одеяло, но потом Кастиэль начинает выводить круговые движения по плечам Дина, и его дыхание вроде как выравнивается. Если он сможет сконцентрироваться на этих ощущениях, может, ему даже удастся успокоиться. Господи. Он развалина, он всегда становится таким, когда случается это, но… — Хочешь поговорить? — спрашивает тихий голос, и нет, Дину совсем не хочется об этом разговаривать — ни сейчас, ни вообще когда-либо. Он мотает головой, чувствуя себя нелепо. Ему нужно просто сказать, но, очевидно, сегодня он вообще не в настроении разговаривать. — Знаешь, это может помочь. Дин снова мотает головой, пусть даже в вопросе только искренность и нет ни намёка на осуждение. — Ты не хочешь это услышать, — бормочет он в шею Кастиэлю. — Почём тебе знать? «Ты меня возненавидишь», — хочется ответить Дину, и, в общем, он не по банальной прихоти так и не рассказал Сэму о том, что на самом деле там сотворил. Во всяком случае, не всё рассказал. Конечно, Сэм ни за что не стал бы рвать все связи, потому что эй, Дин сделал это по определённым причинам — в основном, — но ему не захотелось бы смотреть в лицо брату, после того как тот всё это вывалил бы. — Просто знаю. — Ты не можешь этого знать, — отвечает Кастиэль, его голос всегда такой мягкий. — Если это имеет значение, в чём бы ни было дело, я не стану думать о тебе хуже ни на йоту. У Дина есть много контраргументов, пиздец как много, но он устал, и, может, ему стоит просто сбросить всё это. Не помогает делу и то, что единственным человеком, с которым он когда-либо об этом говорил, был парень, выписавший ему гору лекарств по возвращении, парень, который всю дорогу кивал, прежде чем протянуть Дину рецепт и пригласить следующего по очереди. — Это было… примерно через год после того, как я пошёл в армию. Я выполнял свои… скажем так, миссии, но эта была… ну да ладно. Поступил приказ. Мы были в городке на юге — я так и не научился выговаривать его название. Нам сказали, что в той школе прятались террористы, довольно опасные, что они планировали подорвать к хренам половину нашей базы. Меня и ещё пятерых послали туда, и мы просто… не стали перепроверять. Был отдан приказ, мы прибыли на место. И начали обстреливать объект. Он останавливается передохнуть. — Там было всё. Разбитые окна, бегущие люди и всё такое, но мы просто продолжали стрелять, пока кто-то не понял, что всего у троих выбежавших не было никаких повреждений, а всё должно было быть не так. Кроме того, никто не пытался отстреливаться. Мы вошли внутрь, там была всего одна комната и… это было… Его голос срывается, и Дин ничего не может с этим поделать. Хотелось бы ему быть способным хотя бы на слёзы, но его лишь ещё сильнее трясёт. Может, это всё из-за мыслей, что на самом деле он не имеет на это права. — Там были только дети, только грёбаные дети и пара учителей, и я вошёл первым. Всего один человек ещё был жив. Там, на полу, залитом кровью, он посмотрел на меня перед смертью и его лицо… Думаю, оно будет последним, что я сам увижу в последний миг своей жизни, и это будет чертовски справедливо. Он уверен, что вот сейчас Кастиэль просто встанет и уйдёт. Ведь тот — насколько Дин может судить — имеет на это полное право. Он оставит Дина ещё более несчастным, но тот справится. Чёрт, этот парень, может, и привык к новому мировому порядку, но наверняка всё ещё есть какие-то пределы, и… Мысль умирает в зародыше, когда Кастиэль просто притягивает его ещё ближе к себе. Он ничего не говорит, может, потому что и говорить-то тут нечего. Но когда он сжимает неповреждённое плечо Дина, тот просто перестаёт думать, поднимает здоровую руку и обхватывает ею Кастиэля. На хуй принципы, прямо сейчас ему это необходимо, и Дин просто поверить не может, что Кастиэль рядом, что не высказывает пустые, продуманные речи. И неважно, что Кастиэль вообще ничего не говорит, Дин бы тоже не знал, что ответить. Дин был бы рад, если бы у него остались какие-то силы, чтобы хотя бы сказать «спасибо», но он настолько вымотан, что не может сделать и этого. А потом он понимает, что они оба уже не стоят на коленях, а лежат на матрасе. Кастиэль на секунду убирает руку, чтобы натянуть поверх них одеяла, но потом сразу же возвращает её на место, выводит круги на плечах Дина, и тот, не успев распсиховаться из-за всего происходящего, просто закрывает глаза, просто думает о касающихся его руках и вырубается из-за полного истощения. Впервые за долгие годы ему ничего не снится.

~~~

На следующее утро они просыпаются с перекрученными между ними простынями и перепутавшимися конечностями, и Дин чувствует такую неловкость, что его чуть ли не выворачивает. Но вот, стоит только ему начать уже откровенно психовать, рука Кастиэля снова ложится на его плечо, и Дин уже не знает, то ли всё дело в ранах, то ли он просто настолько развалина… но от этого прикосновения он успокаивается. Вот дерьмо. — Я… прости. Ты и так уже завяз в роли медсестры, тебе правда не обязательно… — Дин. Дин неохотно поворачивается, чтобы встретиться взглядом с Кастиэлем, и… Господи, вот он, этот взгляд, говорящий «не психуй, я всё понимаю, но я тебя не жалею», и Дин ради разнообразия чувствует благодарность. — Да? — Это наверняка всплывёт… не то чтобы я настаивал, но… почему ты так твёрдо уверен, что я делаю всё это только потому, что чувствую себя обязанным? У Дина нет на это ответа, так что Кастиэль продолжает: — В смысле, почему помощь другим воспринимается само собой разумеющейся, а вот когда кто-то помогает тебе, то это либо дань какому-то там чувству долга, либо просто бесполезная трата времени? Дин мог бы задать Кастиэлю точно такой же вопрос, но в этот момент у него пропадает дар речи. Конечно, они уже достаточно долго делят жизненное пространство, но Кастиэль должен обладать недюжинным умением наблюдать, чтобы понять всё это. Потому что да, Дин об этом не задумывается, не так чтобы часто, но он не может отрицать, что это один из его принципов. Кастиэль снова предвосхищает его слова. — Даже не думай, что произошедшее тогда делает тебя недостойным. Я серьёзно. Затем Кастиэль встаёт, говоря, что ему нужно пойти позавтракать и перед уроками принести Дину что-нибудь поесть, но при этом пальцем левой руки медленно проводит по щеке Дина. А потом уходит. Кожа на месте этого прикосновения не перестаёт покалывать с целый час.

~~~

Следующей ночью ему не снится это, но в горле повисает задушенный крик, когда его встряхивают и будят. Кастиэль с секунду рассматривает его, а потом всё происходит точно по сценарию прошлой ночи. Дин не сопротивляется и отказывается думать о том, что означает такое почти беспроблемное приятие всего этого. На третью ночь Кастиэль направляется к своему матрасу. Дин с секунду смотрит на него, а потом переводит взгляд на стену, размышляя, что, может, будет даже лучше, если… Кастиэль убирает с матраса какие-то бумаги (он всегда перед сном минут двадцать что-то пишет), а потом, не говоря ни слова, забирается на постель Дина, с другой стороны. Дин не препятствует. Вот так они начинают делить одну кровать на двоих.

~~~

Поначалу всё это кажется довольно странным, но пока что плюсы перевешивают минусы, и Дин просто забивает на всю странность (которая всё же имеется, потому что он вообще — за исключением Сэма, но Сэм это совсем другая история — никогда не делил постель с мужчиной). Суть в том, что слово «странный» всплывает ещё и из-за того, что Дин просто не может дать имя всему этому. Это не то, чем могло бы показаться стороннему наблюдателю, случись ему зайти в их дом, но и на одолжение со стороны Кастиэля это не похоже, в данном случае ещё и потому, что Дин просто не принял бы подобного рода одолжение. Дело в том, что кто-то, не являющийся семьёй, просто находится рядом, когда Дину это нужно, и, как бы печально это ни звучало, с Дином такое происходит впервые, и он просто не знает точно, что с этим делать. Кроме того, от него не скрылось, что в последний раз после этих снов он целых две недели со всей мощи хлопал дверьми, матерился на всех, кому не счастливилось попасться ему под руку, спал по два часа в день — и всё это в лучшем случае. А теперь этого не происходит. Хотел бы он знать, какое Кастиэлю до этого дело, в конце концов, спать в одной постели с человеком, чуть ли не каждую ночь страдающим вспышками раздражения, — далеко не увеселительная поездка. Но Кастиэль при желании становится совершенно нечитаемым, и Дин, рассматривая его, просто не может ничего понять, особенно учитывая что с виду Кастиэль совершенно не имеет ничего против. Кажется, будто он с этим вполне нормально уживается, и те несколько раз, когда Дин всё же выплёвывает содержимое своих снов, Кастиэль просто сидит рядом, слушает, ощущается. Что-то вроде того типа лучшего друга, которого всем хочется иметь, но на самом деле очень редко получается найти. Дину кажется, будто он не выполняет свою часть сделки (всё же дружба работает в обе стороны), но, один раз спросив Кастиэля, что он может сделать для него взамен, в ответ он получает лишь мотание головой и уверение, что Дин и так уже многое делает. Дин больше не спрашивает. Он не знает, что такого делает для Кастиэля. Если бы речь шла о том, что он уже сделал, тогда было бы понятно, но нет, Кастиэль сказал «делаешь», а не «сделал». В какой-то момент Дин просто прекращает терзаться этим. Он и так достаточно покалечен, ему не нужны дополнительные темы для тяжких размышлений в свободное время.

~~~

Сэм забегает почти каждый день, и Дину правда хочется узнать, с чего это его брат с Кастиэлем всегда выходят наружу, чтобы поговорить. Но он не заостряет на этом внимание.

~~~

Однажды утром, когда Кастиэль на работе, Дин бродит по дому (уже три недели прошло, спасибо большое), и вдруг кто-то стучит. Распахнув дверь, Дин обнаруживает на пороге Джесс и, улыбнувшись, приглашает её внутрь. Она навещает его не сказать чтобы прямо каждый день, но он знает, что Джесс занята (чёрт, составлять расписания для всех и всего — та ещё работёнка), и на самом деле удивляется только тому, что она пришла одна. — Что тебя привело? — спрашивает Дин, желая, чтобы всё было как прежде, и ему было, что ей предложить. — О. Я просто хотела тебя проведать. Знаю, тебе ещё нельзя выходить, но я тебя уже давным-давно не видела, а, по словам Сэма, выходит, что ты скорее мёртв, чем жив. Дин фыркает, качая головой. — Он слишком беспокоится. — Ну, в этом должна с тобой согласиться. Знаешь, хорошо выглядишь. — Да? — Да. То есть, я не хотела… — Джесс, что бы ты там ни хотела сказать, уверен, я переживу. — Просто… знаешь, до этого случая ты был… в общем, с тех пор как мы с тобой познакомились, я всегда думала, что ты немного похож на готовый заискриться оголённый провод. И, кстати, у тебя на то есть все причины. Но… не знаю, ты всегда казался таким уставшим и… теперь ты совсем не выглядишь так, словно готов взорваться в ближайшие десять секунд. Кроме того, у тебя под глазами были жуткие тени, а теперь они почти пропали. Ты уверен, что тебе не стоит почаще отдыхать? Дин не обращает на это особого внимания, но ему удаётся выдавить неровную улыбку и отмахнуться замечанием насчёт того, что отдохнёт, как только грёбаное правительство начнёт заботиться обо всём вместо него. Джесс хотя бы смеётся. Ещё минут десять они болтают о всяких пустяках, а потом она сжимает его здоровое плечо и уходит. Первым делом Дин хватает осколок зеркала, лежащий в ящике его стола — он не знает, почему до сих пор не выбросил штуковину, всё равно это всего лишь бесполезный кусок стекла, но оно всё ещё работает. Он старается как можно лучше рассмотреть собственное отражение, и вот же блин, Джесс права. Он куда больше похож на человеческое существо, чем когда смотрелся в зеркало в последний раз, а это, наверное, было… он даже вспомнить не может когда. И сейчас он знает, что всё это не только благодаря отдыху. Это всё потому, что последнее время он спит почти нормально. Что ж, похоже, за ним должок.

~~~

Дин понимает, что всё куда сложнее, чем ему казалось, когда однажды — спустя примерно шесть с хвостиком месяцев после января — Кастиэль просит Дина научить его стрелять. Кастиэль приводит (очень разумный) довод в пользу этого: он, может, и умудрился каким-то чудом дожить до этого дня, но ему больше не хочется рисковать, и Дин соглашается. Рука уже выздоровела, он снова на коне, и всё более-менее входит в привычный ритм, так что да. Никаких особых проблем. Выясняется, что если Кастиэль в чём и чувствует себя как рыба в воде, то уж точно не в стрельбе. Он, кажется, просто не может прицелиться, и сколько бы он ни стрелял, каждый раз в итоге отпрыгивает чуть ли не на фут назад. Наблюдающие за этими тренировками дети явно развлекаются, Кастиэль вроде как рад, что хоть кому-то от этого весело, а Дин не думает, что тут есть хоть что-то смешное. Тогда Дин пытается сделать по-другому: подходит к Кастиэлю сзади, накрывает своими ладонями его, и они стреляют вместе. Но поскольку из них двоих на самом деле целится только Дин, это становится единственным разом, когда холостые патроны попадают в цель. А всё остальное? Катастрофа. Спустя какое-то время Кастиэль выглядит совершенно лишённым иллюзий, а выражение его лица становится как у человека, которому кажется, будто он разочаровал половину планеты (дети уже даже не веселятся, и Дин считает, что так лучше), и вот тогда Дин понимает, что на самом-то деле рад. Он, блядь, счастлив, что Кастиэль потерпел в этом деле полнейшую неудачу, и это не имеет никакого смысла, только если… Только если. Только если на самом деле Дин не думает, что кто-то, не знающий, как стрелять, — слишком хорошее явление для этого мира, чтобы его менять. Если текущий мировой порядок подойдёт к концу, и начнётся другой, лучший, тогда Дину хочется, чтобы в этом новом мире жили люди, не имеющие представления, как держать оружие. Он встаёт и забирает пистолет из рук Кастиэля, пытаясь не задумываться о том, что его пальцы не покидают запястье парня. — Знаешь, что? Не думаю, что тебе это нужно. — Что? Дин, просто нет. Мне нужно. Всем нужно. Я просто хочу быть не настолько бесполезным в… — Кас. Заткнись. Серьёзно, я… я вроде как даже рад. — Ты… что? Дин понижает голос до шёпота. — Я просто… думаю, ты чуть ли не единственный человек во всём штате, который не может попасть в эту цель. И, поверь мне, я по большей части и сам хочу, чтобы у меня не было потребности знать, как это сделать. И… ну, прости за грубость, но ты же никого не убивал, да? — …нет. Нет, не убивал, — отвечает Кастиэль. Его голос звучит задушенно, едва слышно. — Тогда… давай всё так и оставим, — отвечает Дин, проглатывая рвущееся наружу «тогда я хочу, чтобы тебе никогда и не пришлось» и «никому не нужно знать, каково это». Он обхватывает пальцами запястье Кастиэля, и в его груди расцветает что-то тёплое, когда тот на секунду сжимает второй рукой свободную ладонь Дина, прежде чем они отстраняются и уходят с полигона.

~~~

Однажды вечером, какое-то время спустя, Сэм заходит к ним, чтобы обсудить очередную поездку за продовольствием, и уже собирается уходить, когда внезапно замирает на пороге. — Гм, чуть не забыл. Дин, помнишь Стива? — Парня, который живёт в шестнадцатой хижине? Да, а что? — Он, ну, съехался с Трейси. — Той, которая из восьмой? — Да. — И? — И… ну, теперь есть свободная хижина, и, не знаю, может, вы двое этого ждали, чтобы… Сэм пожимает плечами. Следующая минута становится… ну, неловкой. Дин смотрит на Кастиэля — он уверен, что его попытка изобразить улыбку, говорящую «всё нормально, если хочешь, переезжай», окончательно и бесповоротно проваливается, — а Кастиэль смотрит на него, да с таким видом, словно сейчас ударится в панику, а потом говорит, что в двадцать четвёртой живёт семья, Новаки, их восемь человек, и, серьёзно, им наверняка нужно дополнительное место, и спасибо за предложение, но он и правда предпочёл бы, чтобы освободившуюся хижину отдали им. Сэм снова пожимает плечами, говорит, что всё нормально и что он им передаст. К счастью, он не кажется особо удивлённым. Как только за Сэмом закрывается дверь, Кастиэль поворачивается к Дину. Он явно беспокоится, что сделал всё не так. — Может, я… то есть, может, ты бы предпочёл… На самом деле Дин уже давно не заботится о поддержании своей мужской гордости. — Я вроде как привык к тебе. Было бы странно жить не вместе с тобой, — искренне отвечает он, хотя и смотрит при этом на что угодно, только не на Кастиэля. А потом всё же переводит взгляд на него, и… что это? Кастиэль будто смотрит с облегчением? — Скажем так, я тоже к тебе привык. — Я так понимаю, это всё больше не временно? — решается спросить Дин, в его голосе слышится малейшая толика неуверенности. — Если ты того хочешь, — голос Кастиэля звучит мягко, и Дин снова думает о бархате. Что? — Да. Да, хочу. Их соседство перестаёт быть временным, и Дина на целую секунду с головой накрывает паника.

~~~

К началу августа ничего особо не меняется. То есть, Дин всё ещё участвует в вылазках и мотается за продовольствием — а если отправляется в рейд, то всегда берёт с собой Сэма, — Кастиэль утверждает, что его класс прогрессирует медленно (Дин думает, что одного наличия хоть какого-то прогресса уже более чем достаточно), Чак отчаянно выпрашивает пластиковые тарелки, погода царит просто нестерпимая (но теперь любое время года, будь то лето или зима, вообще с трудом переносится), а Дин всё так же делит постель с Кастиэлем. Это всё ещё то самое непонятное нечто, и они действительно не касаются друг друга при любых других обстоятельствах, но всё же. У Дина уже много месяцев не было серьёзных перепадов настроения (а ведь раньше они проявлялись, даже когда у него была возможность покупать специально прописанные для этого лекарства), теперь он почти регулярно спит, даже если Кастиэлю приходится будить его как минимум один раз за ночь. Однако и это достаточно хорошо. Но вот настаёт этот вечер, когда Дин возвращается из поездки за припасами и обнаруживает их хижину пустой. Странно, потому что уже поздно, а Кастиэль в это время обычно уже дома. На какую-то секунду Дин чувствует странное разочарование, а ведь не сказать, чтобы он за много лет не успел привыкнуть пользоваться домом в одиночку. Он приподнимает бровь, когда видит, что кто-то сидит напротив проволочной ограды, всматриваясь куда-то далеко за неё. Тот ещё пейзаж: полная темнота, а где-то в отдалении виднеются костры. В последнее время иного и не бывает. Он узнаёт белую рубашку Кастиэля — этот псих таскает зимнюю рубашку с закатанными рукавами, Дин точно уверен, что Кас должен просто умирать от жары, но да чёрт с ним, его проблемы — и садится рядом с ним (хотя и недостаточно близко, чтобы коснуться), не говоря ни слова. В другой жизни он бы уже протянул Кастиэлю бутылку пива. — Привет. — От тебя никому не скрыться, да? — спрашивает Кастиэль, но тон его голоса лёгок. — Не-а. Чтобы это сделать, надо очень постараться. У тебя есть какая-то причина помирать здесь от жары, пока остальные соблюдают комендантский час? И есть что-то такое в том, как Кастиэль подтягивает колени к груди, прежде чем ответить. И это что-то поселяет в груди Дина ноющую боль. — Я просто думал. Прошёл… уже год. После Топеки. Дин прекрасно помнит, вряд ли ему когда-нибудь удастся забыть сказанное Кастиэлем на второй день. Он кивает, пусть даже Кастиэль и не смотрит на него. — Я просто… думал обо всём этом, понимаешь? То есть, я… всю мою жизнь они были рядом, за исключением тех трёх месяцев, когда я жил в Финиксе, а потом, вот так раз, и всё. Их не стало. Дин снова кивает, от его внимания не скрывается, что Кастиэль упрямо смотрит вдаль, ещё теснее прижимая к себе колени. — Но… Так хочется, чтобы мы хотя бы разошлись в хороших отношениях. Ведь всякий раз как они смотрели на меня, то казались настолько разочарованными. С большинством я даже не попрощался, а с остальными… Последним, что сказал мне дядя, прежде чем они оставили меня там, было сожаление, что он вообще потратил столько времени на пустышку, а еще что-то насчет того, что он такого не заслужил. Иногда я просто пытаюсь понять, где же я поступил неправильно, но за исключением того случая не вижу больше ничего и… прости. Я, наверное, слишком… — Ничего ты не слишком, — мягко говорит Дин, подсаживаясь достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались. — И, проклятье, ты последние три месяца только и делал, что выслушивал моё дерьмо, разок и я могу послушать тебя. Это работает в обе стороны, понимаешь? И я тоже это делаю не потому, что чувствую себя обязанным. И… просто, это так глупо. Дин вздыхает, и не может отделаться от мыслей о своём отце. Это случается нечасто, потому что обычно он слишком занят, чтобы думать о прошлой жизни, но прямо сейчас он ничего не может с собой поделать. Он вспоминает, вспоминает, как отец обезумел от горя после грёбаной авиакатастрофы и начал впахивать на двух работах, чтобы у них было достаточно денег на поддержание в порядке жилья, машины и страховки. Естественно, после этого дома он практически не появлялся, и именно поэтому Дин большую часть времени был единственным, кто присматривал за Сэмом. Однако Дин был достаточно взрослым, чтобы понять, почему отец проводит с ними далеко не так много времени, как раньше. Он помнит, как соседи сплетничали, говорили, что они с Сэмом хорошие ребятишки и заслуживают куда больше, чем отца-одиночку, который проводит с ними только выходные. Дин никогда особо не задумывался над этим и из них двоих всегда был ближе к Джону Винчестеру, но с тех пор как он решил получить сертификат о полном среднем образовании, его вечно грызла мысль, что так он чем-то подводит отца. Его сбережения на колледж перешли в сбережения на колледж для Сэма, и Дин всегда был более чем счастлив такому повороту. А потом был последний раз, когда он видел отца живым — в то самое утро, когда тот погиб в этой долбаной аварии по пути на работу. Дин тогда случайно заехал к отцу домой, чтобы попить кофе — его собственная кофеварка сломалась накануне вечером. Они просто сидели там, потом Дин встал, чтобы поехать на работу, а отец остановил его и сказал, что гордится им. И что ему очень жаль, что не мог почаще быть рядом. Дин более-менее объяснил, что никого другого и не захотел бы видеть рядом, а четыре часа спустя отца уже не стало. Дин всегда думал, что это несправедливо, но он хотя бы знает, что на тот момент между ними ничего не висело. Дин качает головой и пытается придумать, что бы такого полезного сказать. — То есть, мне кажется, семья должна видеть дальше твоих промахов. Полагаю, я просто не могу понять, как они могли раздуть такую большую проблему из того, с кем ты предпочитаешь валять дурака — в основном ещё и потому, что, уверен, ты был не из тех ребят, которые приносят одни проблемы. Как и не из тех, кто валяет дурака. — Я? Едва ли, — отвечает Кастиэль, в его голосе слышится тончайший намек на сарказм. — Но люди, с которыми мне нравится… валять дурака… тоже являются частью того, кто я есть. Наверное. Просто… может, если бы я солгал, или убедил себя, что был неправ, то они всё ещё были бы живы. Или, может, я бы просто умер вместе с ними, и я не уверен, что мне нравится такой вариант. Даже если бы это было правильным поступком. — Ты несёшь чепуху. Мученичество никогда не будет верным путём. И ты не мог ничего поделать, особенно учитывая, что не провинился ровным счётом ни в чём. За исключением оскорбления твоего дяди или что там. Прости, я просто… я не хотел… слушай, ты доверяешь моему суждению? — Я думал, что это уже достаточно очевидно. Дин пытается игнорировать тот факт, что в голосе Кастиэля уже почти слышатся слёзы. — Что ж, тогда твой дядя херово разбирался… разбирается в людях. Можно даже сказать, что и вовсе ничего в этом не понимает. — Что? Дин набирает воздуха в грудь. Он вроде как рад, что больше никто этого не слышит, иначе его образ был бы окончательно и бесповоротно разрушен. Не то чтобы ему до этого теперь есть какое-то дело, но всё же. — Он сказал, что не знает, чем так провинился, чтобы заслужить тебя? — Да. — Тогда он ошибся со всех сторон. Потому что касательно меня… я всё ещё удивляюсь, чего успел сделать такого хорошего. Кастиэль резко поворачивает голову в сторону Дина, и в его глазах виднеется такой неподдельный шок, что это почти смешно. Почти. — Ты серьёзно? — Убийственно серьёзно. Ты вообще заметил, что с тех пор как ты оказался здесь, всё изменилось, и я уж точно не собираюсь жаловаться? Во-первых, не без причины же все вокруг тебя так любят. И с тех пор как ты живёшь рядом, всё просто… как бы сказать. Общее настроение куда лучше. Ты, вероятно, даёшь своему классу то, что действительно сможет пригодиться им и другим людям, если всё это безумие подойдёт к концу. И, опять же, я могу быть тем ещё пугающим типом, но за исключением моего брата — а это совсем не то же самое, — ты первый человек, не сбежавший в течение трёх дней. Если твой дядя был рад избавиться от тебя, мне же лучше. И мне его просто-напросто жаль. «Потому что он сам не знает, что потерял», — проглатывает он, поскольку это уже чересчур девчачья хрень даже для него. Кастиэль открывает рот. — Если спросишь, серьёзно ли я, получишь в бубен. Кастиэль закрывает глаза, и когда он снова встречается взглядом с Дином, в нём видится такое явное облегчение, что Дин думает: сейчас самое время для девчачьей хрени. В конце концов, Кастиэль достаточно долго делал это для него, со стороны Дина будет справедливым вернуть хоть толику. Дин обхватывает плечи Кастиэля одной рукой, и когда темноволосая голова утыкается во впадину его шеи, а рука ложится ему на талию, он притягивает Кастиэля ближе и наблюдает за горящими в отдалении кострами.

~~~

Этой ночью Дину впервые за очень долгие годы снится нормальный сон. Его настолько шокирует сам факт того, что он видит сновидение, что он чуть не просыпается. Дин мигом узнаёт обстановку: она та самая, которую он описал Кастиэлю как свой защитный механизм, та самая, что была до того, как он пересмотрел свои ожидания. Та самая, где он воображал себя идущим в свой двухэтажный дом, видел там ждущую его с распростёртыми объятиями красивую блондинку с карими глазами. Не какая-то конкретная девушка, просто более-менее соответствующая его типажу. В этом же сне он стоит возле упомянутого двухэтажного дома. Он только что помахал Сэму, переходя дорогу (Сэм и Джесс сидят на веранде соседнего дома), а теперь проверяет почтовый ящик, прежде чем пересечь лужайку перед домом. Лужайка настолько зелёная, что Дин едва осмеливается на неё ступать, трава мягкая и сочная, цвет такой яркий, что ему почти хочется разрыдаться от счастья. Небо чистое, голубое, а не прикрытое привычной серостью, вокруг него совершенно нормальный пригород, какой мог бы быть где угодно. Никаких костров. Дин мог бы к этому привыкнуть. Новой почты нет. Он пересекает лужайку, достаёт из кармана ключи и входит внутрь. Дом и близко не шикарный, но обставлен с определённым вкусом, повсюду разложено множество книг, и, не считая этого исключения, там почти идеальный порядок. И это странно, потому что Дин никогда раньше не фантазировал о таком огромном количестве книг. Он проходит на пару шагов вглубь дома, поворачивает направо, где, как ему известно, располагается кухня. Там есть стол, никаких вычурных столовых приборов и прочего, зато на нём стоят тарелки со свежеприготовленной пастой, которая выглядит очень даже вкусно, а ещё ему видно, что в уже выключенной духовке его дожидается яблочный пирог, который был его любимым лакомством раньше, до того, как яблоки перестали существовать как таковые. — Смотрю, ты вернулся, — вторгается в его мысли чей-то голос. Дин оборачивается, хотя ему, признаться честно, следовало бы испугаться до чёртиков, потому что это не случайный женский голос, нарисованный его воображением. Голос принадлежит мужчине, и… да. Позади него, на пороге, стоит Кастиэль, одетый в синий костюм с галстуком в тон и белую рубашку, и всё это ему очень идёт, подходит к глазам, но суть в том, что Дин просто улыбается ему и вовсе не психует. Точно, это же сон. Но потом он подходит ближе, а Кастиэль делает шаг в его сторону, и они соединяются в медленном, нежном поцелуе — настолько интимного поцелуя у него не было даже в то время, когда он не спал и мог сделать это в реальности. Да Дин точно уже должен был психануть. Но нет, он этого не делает, и господи, ему придётся признать, что целовать Кастиэля очень приятно, и есть что-то такое в том, как руки Кастиэля выводят круги на бёдрах Дина, отчего его сердце пропускает удар, а потом он просыпается. Первым, что он видит, становится стена его собственной хижины, или, если точнее, окно в ней. Снаружи темно, а костры никуда не делись. Следующим осознанным им ощущением становится тяжесть обхватившей его за талию руки, и, что ж, если Дин и вздыхает, когда Кас неосознанно сжимает его чуть крепче, никто этого не увидит. Он знает, что всё это не сможет перерасти в нечто большее, даже если подсознание явно имеет другое мнение насчёт его желаний, но и этого более чем достаточно. Правда, достаточно.

~~~

После этого ничего особо не меняется — если только в мелочах. Дин начинает подмечать детали в поведении Кастиэля. Вроде того, что тот совершенно одержим в вопросах складывания выстиранного белья, но при этом вечно забрасывает свой бывший матрас всеми этими исписанными бумагами — Дин думает, что это его заметки для уроков. Или вроде того, как его глаза загораются, когда ему весело (даже если он никогда толком не улыбается), или как он зашивает дыры на одежде — аккуратно и тщательно (сам Дин вечно теряет терпение, когда дело доходит до штопки, так что одежда после его скорнячества приобретает куда более потрёпанный вид, чём было до того), или то, как Кастиэль всегда откусывает понемногу, что бы он ни ел. Это сумасшествие, это бессмыслица, но Дин ничего не может с собой поделать. Правда, не может.