Здравствуй и прощай

Майлз Кейн лежит неподвижно, один в большой, неприветливо холодной кровати. Постельное белье никем не пахнет, не хранит ни тепло чужого тела, ни воспоминания. Белые наволочки идеально чисты, а простынь не сбита, как обычно бывает после бурной ночи. И все это выглядит настолько спокойным, отчужденным и безразличным, что Майлзу хочется подняться на ноги, скинуть подушки на пол и привести свою кровать в беспорядок. Но он лежит, а между тем, жизнь в его комнате, в этой кровати перестает идти, механизмы часов скрипят, останавливаются, колесики больше не крутятся, стрелка в последний раз нервно дергается и замирает. Кейн утыкается носом в подушку, зажмуриваясь, и тихо всхлипывает. Город за окном, раскрашенный множеством ярких ночных огней от неоновых вывесок и фонарей, живет разнообразными звуками, сливающимися в один сплошной гул: шум от проезжающих автомобилей, вой сирены, телефонные гудки, бесконечные разговоры, крики и ругань пьяных, звук бьющегося стекла и даже страстный шепот. Это постоянное движение и звучание и есть жизнь. Майлз не выдерживает, садится, отбрасывает одеяло в сторону и тут же снова застывает с неутешительной мыслью о том, что ему незачем подниматься, незачем подходить к окну и смотреть на щедро напоенный жизнью город, на проходящих мимо людей, потому что сам он переполнен пустотой и жгучим одиночеством. У Кейна нет этого буйства красок, он все беспечно растратил, в его голове больше не звучат новые строчки песен, а струны любимой гитары давно не ласкали ничьи пальцы. У Майлза есть лишь кровать, выделяющаяся нелепым белым пятном в темноте комнаты, у Майлза есть лишь черная, грубая ночь. Есть ночи, как будто вылепленные невидимой черной рукой. Есть ночи, как будто созданные для того, чтобы не спать и рассматривать трещины на потолке. Есть ночи, как будто созданные для того, чтобы медленно плыть в темном омуте тяжелых мыслей, натыкаясь на какие-то набухшие, безнадежно испорченные штуковины и беспощадно вытаскивать их из трясины и рассматривать близко-близко. Есть ночи, как будто созданные для печали, или раздумий, или же для того, чтобы смаковать одиночество. Майлз опутан липкой, с запахом безнадежной тоски паутиной этой чертовой ночи. Каждый раз, когда стрелки часов замирают на цифре двенадцать, Кейн как в сказке, но только, увы, не в детской и с трагичным концом, попадет в прошлое. Он вспоминает, и это хуже всего, потому что воспоминания, они как любимый мягкий шарф на шее, на котором рано или поздно сообразишь повеситься. Он вспоминает Алекса и только Алекса, никаких лишних деталей. И Майлз жадно пьет эти воспоминания, словно усталый, измученный жаждой путник в пустыне под палящим белым солнцем. А между тем, петля на шее затягивается все туже и туже… Один глоток (то ли воздуха, то ли этих самых воспоминаний) Кейн смакует каждую секунду черно-белого кадра в голове. Улыбка Тернера, такая светлая и чистая, лезвием режет Майлза изнутри. И каждое последующее воспоминание становится ядом. Но Кейн слишком соскучился по всему этому, слишком соскучился по Алексу Тернеру, поэтому он старается не проронить ни капли, старается испить до конца, утолить свою жажду. Яд попадет в кровь, течет по венам, и Майлз уже больше не может отвергать собственные чувства. Кейн просто не в силах скрывать того, что действительно дико соскучился, истосковался, что он хочет увидеть Алекса, обнять его, прикоснуться к нему. А телефон на тумбочке молчит уже которые сутки подряд, и Майлз не уверен, что ему хватит смелости набрать номер, ведь это он сам, собственными руками, сломал все, сделал себе и ему, Алексу, больно… Сон приходит неожиданно, накрывает с головой холодной волной, и Кейн даже не успевает сделать последний глоток воздуха именно тот, которого хватит, чтобы еще какое-то время чувствовать себя живым. Вода попадает в легкие, пузырьки поднимаются на поверхность, но это все уже совсем не важно, потому что только во сне Майлз, наконец, может вымолить отдых своей истомившейся душе. *** Кофе не помогает, как и легкий свежий ветерок, проникающий в комнату из открытого окна. Кейн сидит за столом, держа в руках полупустую чашку и глядя рассеянным взглядом в стену напротив себя. Его глаза красные от недосыпа, да и сам он выглядит неважно. Майлз все это знает и даже то, что скучать не нужно, если когда-то решил уйти. В самом деле, что толку томиться по человеку, если он все равно твоим никогда не будет уже, если ты сам, слышишь, сам, оттолкнул его однажды? Кейн ставит чашку на стол и закрывает лицо руками, устало выдыхая. Когда в дверь звенят в первый раз, Майлз не двигается с места, думая, что ему послышалось. Но вот звонок, тревожный, чуть дольше первого, звучит вновь, и Кейн, вздрогнув, отнимает ладони от лица. Он все еще медлит несколько секунд, раздумывая, стоит ли открывать, все равно тот, кто пришел, ему не нужен, не нужен никто, кроме одного человека, который точно никогда не придет на порог этой квартиры, не позвонит вот так в звонок. Пришедший больше не звонит, терпеливо дожидается за дверью. Майлз нехотя поднимается, идет в коридор и отчего-то трясущимися руками дергает за дверную ручку. Первое, на что натыкается взгляд Кейна – глаза нежданного гостя, и Майлз, как бы это ни было банально и избито уже в большинстве сопливых любовных романов, готов поклясться, что почувствовал, как сердце пропустило удар и рухнуло вниз... (Дорогие мои читатели, как ни странно, но я не могу найти слов, чтобы выразить вам свою благодарность. Спасибо за ваше терпение, за вашу поддержку. Мне правда очень стыдно, что новая глава выходит только сейчас...)